Часть 2

По утрам Кащей совсем не был похож на чернокнижника. С заспанного усталого лица смотрели растерянные черные глаза, встрепанные волосы топорщились, как у драчливой вороны. Василиса не раз думала: сторонились бы они с подружками его, если бы увидели таким раньше? Не зловещей тенью, мелькающей в красноватом окне, освещенном свечой из жира утопленника, ночью, не черной фигурой, растворяющейся среди могил или замершей возле котла. А вот таким, утренним и смешным, даже немного трогательным. Василиса еще немного посмотрела на него с улыбкой и наконец коснулась теплой руки. — Доброе утро. Кащей отчаянно заморгал, глядя ей в лицо, и хмурая настороженность сменилась удивлением. Он немедленно отдернул руку и посмотрел на Василису в ответ. — Доброе, — голос немного хрипел, но был тверд. — Что-то случилось? — Тебя не было несколько дней, я волновалась. На дальних жальниках кто-то поднялся? На бледном лице проступил румянец, и Кащей отвернулся, откашливаясь. Нет добрее утра, чем начавшееся с ее лица, но к этой честности он не привык и вряд ли когда-нибудь привыкнет. Вот так просто «Я волновалась?» За него? Разве можно так прямо, безыскусно? И что он должен на это ответить? Что не мог смотреть, как она страдает по другому, и тем более не хотел, чтобы его использовали как предлог? Что хотел дать ей свободу, если ее царевич снова придет, и готов был, вернувшись, застать пустой терем? — Нет… Да. Сейчас все уже тихо. Я думал, тебе нужно время. Нужно ему, чтобы удержать на привязи тьму, если Василиса все же решит уйти. Потому что он не уверен, что тьма ее отпустит. Что он отпустит. Как же беспечна она, как невинна, когда приближается к нему близехонько, касается его, смотрит прямо в глаза, без страха, без понимания того, на что его тьма способна. Неужели не чует, как жадна тьма, как всегда ей мало, и чем больше ей дают, тем больше она хочет. Не просто быть рядом — забраться под кожу, в самое сердце, присвоить себе всю ее. Неужели подружки не рассказывали ей, почему держались от него подальше, почему расшивали в тереме подол тремя рядами обережных знаков? А она бесстрашна до глупости, щедра, и раз за разом кладет руку в пасть. Да что там, он не ее волки, он пострашнее будет. И сейчас, когда она сидит на самом краешке кровати, тьма разглядывает ее тысячей глаз, жадно распахнув подернутые влагой рты. Тьма сладострастно облизывает губы и шепчет, беспрестанно шепчет о том, что он и так знает. О том, как сладки ее губы, и как на тонкой ее коже легко расцветают кровоподтеки, как сладко она может стонать… или кричать… как плавны изгибы ее тела, как вздымается полная грудь, и ноги, стройные, крутобедрые, ничуть не скрывает сарафан. Тьма подсказывает, как славно будет взять ее прямо здесь, в его светлице — сама ведь пришла к нему — повалить на льняные простыни и вонзаться в мягкое податливое тело, влажное и принимающее. Не обращать внимание на крики, терзать ее губы, сжимать руки, пока не ослабеет под напором, и тогда перевернуть на живот, поставить на колени… Кащей отвел взгляд и с силой провел по лицу руками. Сердце билось глухо и болезненно, во рту пересохло, а пах налился жаром. После того, как тьма почувствовала, что самый смертоносный ее враг оказался в его руках, она совсем перестала сдерживаться. — Для чего нужно? — звонкий голос отогнал видение. За окном едва-едва занялась заря, зеленым неспелым бутоном поднялась над окоемом, приготовившись затеплиться желто-красным цветком. А пока только волосы василисины горели предвестием солнца да глаза напоминали небо в ясный полдень. И сама она сияла, кипела, переполняла жизнью все вокруг, и даже Кощею, спавшему от силы пару часов, не хватало сил отказаться от ее света. — Василиса… — не будет он первым произносить злосчастное имя царевича, не сейчас, когда так слаб и открыт. И зря он назвал ее имя: девушка доверчиво подалась ближе, чуть склонила голову к плечу. — Ты что-то хотела? Голос Кащея прозвучал слабо, даже как-то жалобно, и Василиса в очередной раз усовестилась. Придумала тоже, будишь чернокнижника на рассвете, да еще после дороги! Он ведь ее никогда ночью не тревожит. Никакого там «Эй, Василиса, не желаешь на погост со мной сходить?» Или какое-нибудь из дурнопахнущих зелий понюхать, или — упаси боги — попробовать. Она же так одурела от одиночества и мыслей, разъедающих сердце, так истосковалась по человеческому существу рядом, что не сдержалась, ворвалась к нему, спящему, и наверняка сейчас будет прогнана. Василиса потупилась, теребя в руках подол, заморгала и едва слышно сказала: — Рассвет… сегодня красивый… И немедленно вскочила, только бы не видеть выражение лица Кащея. Разозлится, поморщится, глаза закатит, ответит резко, чтобы не смела больше будить, не смела лезть к нему, что он ничего ей не должен и… — Подожди во дворе, я оденусь и спущусь. Во дворе Брехун с упоением катался по зеленой траве, мимо деловито пропрыгали жабы, и Василиса вздохнула. Хорошо, что Кащей не стал спрашивать, как она провела три дня без него. Нужно время? Пожалуй. И одиночество пришлось ко двору. Василиса много бродила, бездумно, бездушно, будто и сама душа ее была далеко отсюда, плакала, смеялась, разговаривала с зеркалами и лесными зверями, замирала возле берез и думала, думала, думала. Вспоминала лицо Ивана, слова его — даже не злые, скорее равнодушные — и сила упрямо расцвечивала поляну зеленым с вкраплениями белых ландышей и диких тюльпанов. — Задержись я еще на пару дней, здесь уже стояло бы лето, — меланхолично произнес Кащей, замерев на крыльце. Ему в ответ дурниной проорала жаба, а Василиса только вздохнула. — Ну, откуда ты хотела посмотреть рассвет? До края леса добраться не успеем. — Ты разве никогда не ходил с нами? Кащей смутно вспомнил, как Марья сквозь зубы однажды спросила, не пойдет ли он с ними гулять. В голосе ведьмочки была такая надежда на отказ, что Кащей не стал ее разочаровывать, к тому же собственного желания ни свет ни заря тащиться куда-либо не было. — Ох, а почему? — Василиса искренне расстроилась. — Тебе так скучно с нами было, да? Держась в паре шагов от девушки, Кащей криво усмехнулся. Кто ж знал, что в тереме был человек, расстроенный его отказом? — Тебе и со мной скучно, — вздохнула девушка, останавливаясь перед огромным дубом. Кащей попытался подобрать ответ, но был слишком удивлен концом их маршрута. Особенно когда Василиса подпрыгнула, хватаясь за толстый пенек ветки, раскачалась и закинула ноги на массивную ветку, растущую выше ее головы. Только мелькнули в воздухе голые ступни с тонкими щиколотками, а Василиса уже стояла возле ствола и примеривалась к ветке повыше. Вот же… — Тебе помочь? Сверху лукаво улыбнулись, а потревоженные белки метко скинули Кащею на голову прошлогодние пустые желуди. — Еще чего не хватало, — пробормотал Кащей и полез наверх, с каждой преодоленной веткой ощущая, как отступает сонливость. Василиса уже сидела на макушке дуба в окружении белок и птиц и прищурившись наблюдала за его восхождением. Только на третий год в тереме бабушка начала отпускать их по деревням и весям в округе, а до того Радослав — воеводин сын — придумал забираться на деревья, чтобы хотя бы так посмотреть мир. Смеяна первая, поглядев на парней, полезла за ними наверх. Кащей лез на дуб спокойно и целеустремленно, не красуясь, но и не повисая бессильно на ветках, и рядом сел с тем же бесстрастным усталым видом, с которым стоял на земле. Даже дыхание не сбилось, а черная рубаха ничем не выдавала крепкой мускулатуры на худом теле. На маковую зарю в прожилках облаков, встающую над бескрайним лесом, Кащей смотрел равнодушно, только в беспощадном солнечном свете тени под глазами стали еще темнее. Василиса смотрела на рассвет и чувствовала, как ее понемногу отпускает вязкая тоска, и мир потихоньку расцвечивается красками. Раскрыть бы сейчас крылья и полететь вниз… Кащей пошевелился рядом, и девушка немедленно ухватила его за локоть — ей хватило одного полета за свалившейся с дуба Смеяной. — Прости, — Василиса посмотрела в черные расширившиеся глаза и разжала руку. — Мы можем вернуться, тебе нужно выспаться… На тонких губах расцвела усмешка, не обидная, но немного снисходительная. Кащей был старше всех них, когда попал к бабушке, пусть всего на пару лет, но Василиса никогда об этом не забывала. А еще никогда не угадывала, о чем он думал. — Всегда можно доспать потом, а рассвет только сейчас, верно? По утрам тьма почти не ощущалась рядом с Кащеем, и он казался обычным человеком, только от выглядывающего из-под ворота амулета на простом кожаном шнурке тянуло чернотой, и Василиса не хотела знать, что в нем. — Верно. Мы должны показывать друг другу красоту этого мира, чтобы учиться ей. Чтобы самим становиться лучше, — глядя в глаза Кашею, серьезно сказала девушка. И добавила с улыбкой: — Спасибо, что поднялся со мной. Хочешь, я дома колыбельную тебе спою? Тьма сыто заурчала, цепляясь за бесхитростные слова Василисы, и Кащей поспешил увести разговор. — Про тьму разве есть колыбельные? «А ведь она сама как рассвет», — неожиданно подумал он. Золото волос, небесная чистота глаз… Кащей слишком редко видел зарю, чтобы сравнить, да и рассветы всегда были лишь досадной помехой работе, знаком, что пора сворачиваться. Но что, если все четыре года его заря всегда была рядом с ним? — Нет, только страшные истории. Я уже плохо помню эти сказки, дубы-сундуки-зайцы-яйца, — Кащей честно попытался не рассмеяться, — а вот Смеяна с Марьей наверняка рассказывают своим детишкам страшные сказки о тебе. — Уже детям? Всего год прошел с их ухода, плаксивого и шумного, после которого бабушка неделю сумрачная ходила и придиралась к оставшимся ученикам пуще обычного. Василиса не поняла его удивление. — Ну конечно, всех сразу после учебы замуж выдали. Да и меня то же ждет… сколько бабушка еще дала? Пару месяцев? Вот к лету и вернусь домой. Тьма зашипела, и Кащей был согласен с ней. Выходит, если бы царевич не сглупил и позвал ее с собой… — Тебе наверняка родители тоже невесту присмотрели. Амулет налился тяжестью, и Кащей прикрыл глаза, благо, что солнце било прямо в лицо. Две могилы, на которых ничего-то не растет, обжигающий металл на ладони, запах паленой кожи, только вот руку не разжать никак. Бабушка отказалась принимать его, отшутилась, мол, пусть сам ищет дуб попрочнее, а она стара уже для такой ворожбы. — Мои родители умерли. Повисла неуютная тишина, и Кащей предпочел самому прервать ее, нежели дожидаться бессмысленных извинений. — Так что невесту придется самому искать, представляешь, какой у меня широкий выбор? Василиса с жалостью смотрела, как Кащей прячет глаза, откидываясь спиной на ствол, и подумав, села напротив, скрестила ноги. Она знала, что семья Кащея была богата и держала приграничную крепость от набегов с востока, поэтому иронию в его словах не поняла. — Полагаю, выбор большой. И какие девушки тебе нравятся? — Все очень просто, — особенно если смотреть на нее, — мне понравится та, которой понравлюсь я. А поскольку такой не найдется, то и вопрос бессмыслен. «Мне понравится та, что сможет вынести мой амулет. А такой точно не найдется». Кащей легко поднялся на ноги и потянулся. Василиса продолжила сидеть на ветке, ссутулившись и не глядя на него. Слова колдуна потрясли ее мгновенным осознанием. — Это неправильно, — медленно сказала она. Амулет на шее натянул шнурок, мгновенно потяжелев, и Кащей поспешно накрыл его рукой. Как же любят делить на правильное и неправильное, должное и недолжное. Будто судьбе есть до этого дело, будто она отступит, если противиться ей достаточно долго, будто она дала время на поиски. Тьма, от солнца скорчившаяся в сердце, тоненько заныла, притворяясь послушной. Притворяясь, что ему не нужно искать. Умирающая мать держала амулет при себе до последнего, пока руки ее не стали так же холодны, как металл. Будто он выпил ее жизнь, что недалеко от правды. Он выпил смысл ее жизни. Все было бы не так, будь она равнодушна к отцу, будь бесстрастна, будь готова отпустить навсегда. Горячие пальцы коснулись его руки, и Кащей сморгнул, посмотрел на Василису невидящим взглядом. — Знаешь… я все думала в эти дни, почему солгала ему. Царевичу. Почему не сказала прямо, что колдунья, что сила моя так велика, что сдерживать ее я учусь четвертый год, что живу с тобой и бабушкой, и лучшей жизни не ищу. «Ты солгала, потому что влюбленная дуреха, а он смазлив и сходу заморочил тебе голову», — хотел сказать Кащей, но промолчал. — Легко подумать, что раз любишь — естественно лгать, ведь страшно потерять любимого. Кащей впервые видел у Василисы такой холодный взгляд и попытался прервать тяжелое признание. — Звучит мудро, мне-то ты никогда не лжешь. — Но это не так, — не слыша его, продолжала Василиса. — Если любишь — готов дать человеку то, что он хочет. А всякий хочет свободы, хочет сам принимать решения, хочет знать правду. Я лишила его правды потому, что не люблю… Взгляд оставался ледяным, а порыв ветра взметнул золотые волосы, перекинул через плечи. — Я так хотела понравиться ему. Так хотела, чтобы он принял меня, чтобы полюбил, хотя бы он… Василиса задохнулась и замолчала. — О чем ты? — тихо спросил Кащей, наблюдая, как с запада небо затягивают тучи. Царевна из Золотого дворца, прекраснее которой он не видел, приехавшая в богатом расписном возке. Веселая хохотушка, прилежная ученица, коса до пояса, синева глаз, легкость ног. Окруженная подружками и лесным зверьем, влюбленными парнями, цветами и вечной весной, чего она ждала от царевича? — Здесь никто, кроме бабушки, не знал, — ответила она, пряча глаза. — Не знает. Тучи медленно заволокли половину неба, лес вокруг них заволновался зеленым морем, и дуб предупреждающе заскрипел. — Нам пора возвращаться. — Не люблю слезать отсюда человеком, — будто очнувшись, Василиса снова улыбалась. — Ты не против, если я спущу тебя? Просто держись за лапы. И, не дожидаясь его согласия, обратилась в огромного беркута, деловито заклекотала. Кащей посмотрел вниз, на стонущий под ветром лес, и, усмехнувшись, погладил гладкое перо. Глаза у птицы были грустные, человеческие, а сердце билось быстро-быстро. Переступив на ветке когтистыми лапами, беркут ткнулся в раскрытую ладонь загнутым клювом, и Кащей негромко сказал: — Не знаю, что ты себе надумала, но бабушка мне давно рассказала, почему ты здесь. Клюв клацнул в пяди от отдернувшейся руки, и колдун рассмеялся.