Часть 6

Черно-белое чаячье перо острием вонзилось во влажный песок, сковырнуло борозду и помчалось дальше, уносимое ветром. «Сегодня день большой воды. Идем». Мамина рука касается волос, и Кащей просыпается. Шум за окном понемногу нарастает, зеленые волны отвоевывают берег, скоро совсем близко к дому подойдет граница Морского царства. Зеленая граница леса шумит, не заступая на поляну, не преступая черты, в незапамятные времена проведенную царством иным. «Доброе утро. Тебя не было несколько дней, я волновалась». Его не было всего несколько дней? А мнится, что цельная жизнь прошла, вековечная жирушка, с того мига, как подле губ ее очутился, как потянулась она сама, дрожащая, замерзшая… Затворенная дверь скрипит, приоткрываясь, зовет, пора, Кащей, пришло твое времечко. Материны глаза блестят, как в тот раз, когда нашла в воде скелет неведомой твари. «Идем же». И Кащей подчиняется, хотя они с отцом вернулись на заре. Мама стосковалась, должно быть, обычно она не будит его так рано поутру. Василиса вовсе не имеет привычки будить его, она больше не подходит к нему так близехонько, не касается его с той зимней ночи. Не так, неверно, все ты лжешь, она приходила к тебе несколько дней назад, и плакала, и… «Рассвет… сегодня красивый…» Только ли рассвет? Что ему та заря, ему, помнящему ее объятия, знающему тихий вздох-всхлип, неразборчивый шепот, губы жаждные. Холод за спиной, во всей избе студено и мрачно, а тьма надрывно звенит, зовет назад, подгибаются ноги, и амулет дрожит в такт с сердцем. Сил нет, ума нет, а сердце есть, и то до краев кровью перегорелой залилось. Вся светлая руда к тебе сбегла, Василиса, хочешь — кровохлебке отдай, сколько ее во лесу ни вырастет, хочешь — воронам, волкам скорми, черепам во дворе. «Не в моей силе дать тебе то, чего ты хочешь, Василиса». А раз не хватило сил, усмири и волю, накрепко свяжи, чтобы и рассвет не распустил. На рассвете он слишком слаб, безволен. Беззащитен. Тонкие сильные пальцы подле его лежат, теплая дубовая кора под ногами, рассвет… что ему рассвет, не в этом суть. Волосы ее влажные цвета пшеничного поля под дождем, а сама она простоволосая, босая, ступает по лесу, как по дому, гладит деревья. Волосы ее пшеницей, темным золотом… красным золотом, самый край косы в крови и уже расплетается, как расплетается его тьма под телом ее, выстилает двор. «Видел новую пещеру на берегу?» Я видел все пещеры, мама, я хоть и бессилок, но не дурак и не дитя, а еще слишком рано, и солнце поджигает с краю океан, и глаза слезятся, а вороны в саду ворчливо кряхтят-каркают, под ногами одно черное перо, другое. Кащей не смотрит на ворон, он вовсе не любит птиц — шумные бесцеремонные создания, век бы их не видать. Кащей больше вовек не увидит сада. И дома вовек не увидит. Песок под ногами мягкий, вкрадчиво бесшумный, а море волнуется. Море всегда было мудрее его, море никогда не отпускало то, что любит. Мама лежала на самой кромке воды, пары шагов до пещеры не дойдя, сжимая в руке остывающую плашку амулета. Чайки понемногу возвращались на пепелище вперемешку с воронами, одна боком подскочила к матери, любопытно косясь на Кащея. Прогонит? оставит? Он оставил один пучок жженых перьев. Как и от того ворона, что польстился на искру отцовского перстня в пепле. Голубиное перо запуталось в волосах, почему они всегда путаются? Перья щекочут руки, а следом всегда обжигает прикосновение к ее телу. Человеком она обжигает сильнее, чем птицей. Равнодушное «Ловлю» — а сердце уже горит предвкушением, и тьма озадаченно замолкает. Тьма глядит из древней избушки на высоких сваях, как на ходулях, поставленной криво, боком к путнику. Еще пара лет, и повернется крыльцом, а значит — который из них? Пещера лишь наполовину заполнилась водой, Кащею по пояс, но морской царевне и того вдосталь, чтобы превратить это место в тюрьму. «Подожди немного, Кащей, мы разрешимся с… да неважно, это недоразумение просто. Поговорим, и я тебя выпущу». Но выпустила его все же тьма. Когда догорел океан, и небо начало понемногу собираться, а треск огромного костра, в который превратился дом и сад, выцвел в уютный шум, по воде поплыли бурые круги. «Кап, кап», — с радостью подхватило эхо в пещере, как до того множило назло своему пленнику всякий взрыв. Кащей прикрыл глаза и шагнул наружу. Скрыпит-скрыпит изба по ночам, знает, что скоренько выйдет из нее один из жильцов. Пусть это будет надменная Смеяна или слабосилок Радослав — всегда уязвленно смотревший на Кащея, будто подозревавший его в насмешке. Кащей мог бы рассказать, что сила — это всего лишь кровавая юшка из носа, бурые круги по воде, это шум в ушах и алый ручеек, щекочущий шею, всего лишь узнавание смерти, подсказка: нет больше твоего отца. Алые слезы, смытые с лица, и шепоток тьмы в утешение: заплакать кровью должен кое-кто другой. Сила — это понимание, что нет в бессилье ничего-то постыдного. Нет в силе ни славы, и покоя, вот она, уже заполонила, залила двор, плещется мало не достав до черепов на частоколе, застила всяк живую тварь, что на земле стояла. И как ее удержать, когда всякая попытка кровью из глаз выливается? «Опять глаза красные», — вздыхает мама, — «Зачем ты себя изводишь?» Маленький Кащей уныло стоит над старой могилой, трет глаза кулачками. Неужто ему вовсе сил отцовских не достало? Ни капельки, ни крошки? «Даже не пытайся, меня отец уже достаточно высмеял». Он пытается сдержать обиду, но она пролезает в горло, распухшее от слез, и выплетает голос тонкой дрожащей нитью. «Не тужи, тужик», — насмехается отец, не глядя даже на его попытки. — «Не так оно устроено, сам увидишь. Не туго оно тебе пока, а не по зубам». Так вот, Радослав, завидовавший силе моей, я мог бы поведать тебе, что такое сила. Это еженощный скрип и надежда, что, когда избушка развернется к лесу передом, бабушка вытолкнет самого ненужного, лишнего. Того паренька, имя которого он так и не запомнил, или Марью, едва научившуюся хоть немного достоверно предсказывать и сразу усвоившую испуганный взгляд на него. Это бессонница, когда разъехались четверо, а из оставшихся троих одна Василиса ничего не знала. Это тихая просьба: «Бабушка, отправь меня. Не ее». И ехидный смешок в ответ, почти восхищенное: «Дубинушка ты мой!» А в придачу: «Что ты знаешь, в ночи родившись!» Знает, что сила — это то, что учит тебя прощаться. «Закроешь за мной дверь, Кащей», — бросает напоследок бабушка и выходит, не оборачиваясь. Они уходят, один за другим — в огонь, во тьму, уходят сами, уходят на его руках, расплескав красное золото волос по рукам, подставив белоснежную кожу его крови, что сочится из глаз, и не оставив ни малейшего желания перевесить себе на шею амулет. Перья в волосах — запоздалым напоминанием, что была Василиса единственной птицей, что он готов был ловить. Отец, ты ведь это хотел сказать? «Твой отец сам всей правды о себе не знает». Или знает, но не говорит? Сколько верст исходил Кащей с отцом, сколько жальников. Вороны издевательским карканьем сопровождали всяк их путь, вороны любили отца, следуя за ним повсюду. В деревнях, где останавливались они вдвоем, крестьяне пугливо шептались, завидев их свиту: — Глянь, ворон каркает на церкви, к покойнику на селе. — Захар, чрез твой двор вран пролетел, как бы покойнику не быть. — Так и на твоей избе ворон каркает, кум. Отец только закатывает глаза да отворачивается на полатях, а Кащей дожидается, как уснет изба, всецело отданная им хозяином, пролепетавшим что-то про то, как рад будет переночевать у свояка, тихонько встает и идет к колодцу. В затянутом тучами небе тишина, разве что филин ухнет в отдалении, а в темной тихой воде — матушкино отражение да звезды, и Кащей со вздохом шепчет: «Опять у меня не вышло, мам. Скоро вернемся». Вот бы однажды проснуться и понять, что силен. Каково это? Чувствуешь ли себя могучим, можешь ли тогда нащупать свое призвание? Или так и плетешься в душную избу, на коньке которой дремлет нахохлившаяся ворона? Идешь на службу к царю — для чего? Помогаешь Тридевятьземелью, крестящемуся тебе вслед и окуривающему дом, едва шагнешь за порог. А наутро снова угрюмые неприветливые леса, одинокие жальники да заброшенные капища, снова насмешливые вороны, а после и наглые чайки, и короткое раздражение, отступающее, стоит увидеть дом, маму и море. Незадолго до того клятого поля с закопанной девочкой отцова сила пусть слабо, но начала слушаться, все еще не так, как море, но отец не упрекает, и оттого особливо тошно. Тошно оттого, что его, такого обыкновенного, бесполезного, отец таскает с собой на задания, а мать по возвращении обнимает. Кащея снова тянет на берег, к ласковому морю, тянет забраться на глубину и повиснуть в толще воды распятым на проникающих с поверхности солнечных лучах, а после подняться повыше и забраться в подводные гроты — все, на что хватает слабых его сил. Сил, про которые отец отзывается небрежно: «Тьма — всего лишь компостная яма из того, то, что осталось от мертвых, слишком слабое, чтобы стать призраком, но слишком цепляющееся за жизнь». Какое огненное колдовство принесла с собой та армия, что выжгла начисто их дом? Когда Кащей выбрался из пещеры, звезды, небывало огромные, как осколки взорванной луны, стекали по небосводу в океан, медленно очерчиваемый красной рассветной каймой по окоему. Черно-белое перо напоенный жаром ветер уносил к океану, растворяя в барашках волн, в утреннем небе разносился первый хриплый чаячий крик. Ты всех победил, отец, всех, и превратился — во что? Что ты пытался сделать, когда тьма захватила тебя целиком? Что ты попытался сделать, раз мама применила твой амулет? Море послушно донесло до него разговор отца с незнакомой старушкой за седмицу до его смерти. Мог ли отец не знать, что море все-то приносит своим любимчикам, всякую игрушку, слух, мельком услышанную небылицу? — Малец твой ни раз у меня не объявился. Он хоть знает, что нужно делать? И отец — Кащей и не упомнит, когда тот бывал на берегу раньше — спокойно отвечает: — Додумается, когда переполнится, а это нескоро случится. Я же как-то додумался. — А скольких убил до того? — сухой старушечий смешок. — Что, думаешь, тебе суждено уснуть на ложе стрел? Чайки визгливо ответили ей раньше отца. — На мое счастье, нет. Да и ты бы не принесла мне напиться воды. — Твоя правда, навряд. Тебе давно пора меня навестить, чего медлишь? — Успеется. Покамест мне самому надобно. — Всем надобно. Не токмо тут неспокойно. Не смекну никак, что творится: то ли Серебряное царство шалит, то ли кочевники подбираются. Кащей не понимает, что именно цепляет его в этом разговоре, не предназначенном для его ушей, но сердце тревожно сжимается. Он не знает, куда эта старушка зовет отца, но весьма сомнительно, что это приятное место. Кащей поблагодарил море, когда следом глухо донеслись последние слова его гостьи: — Спасибо. — За что? — Редкая собака не брешет мне сейчас в лицо о том, что избушка почти окончила оборот. Не за убежищем и не за учением пришел к ней Кащей, а принес он ей последний иверень прежней жизни — остывший амулет. Вышел к поляне и древней избушке на самом краю, взгроможденной на сваях длинных и тощих, как куриные жилистые лапы, наполовину ушедших уже в землю. Тьма ласково запела, запричитала, залепетала ласково, и по той уже ласковости стоило понять, что с избушкой той не так. Еще до того, как сухенькая колченогая старушка, встречавшая у калитки, приоткрыла единственный зрячий глаз, цепко схватила за предплечье, и — диво дивное — встал перед Кащеем терем расписной, пусть и старенький, но уютный. Василиса на руках всхлипнула, поморщилась от боли, дернулась еще раз и затихла, а стрела в груди ее замерла, не шевелясь. Пора отпустить, а руки закаменели, только и могут, что прижимать в себе бездыханное тело, гладить волосы, не отводя взгляда от лица. — Почто тебе оберег ентот сдался? — недовольно вопросила бабушка, разглядывая металлическую плашку. — Воля отца, — бесстрастно ответствовал Кащей и не солгал. Впрочем, не в отцовой привычке было давать простые ответы на вопросы. «Отдай тому, из чьих рук не зазорно принять ни жизнь, ни смерть». Руки Василисы больше не обнимали его, безвольно опустившись вдоль тела, и Кащей уложил ее на ветхую лавку, потрескавшееся дерево, еще сильнее казавшее ее красоту. Не надобно Кащею было змеиное зрение, чтобы понять: нет боле тепла в ее теле. Все же отцу повезло много больше, тогда как у сына его не осталось тех, от кого бы принял он с радостью смерть. Да и не было больше смысла беречь чью-либо жизнь в целом лесу. Кащей поднялся на ноги и легко ступил во тьму, возликовавшую от того, что наконец-то хозяин ее свободен.

***

Первое, что пришло Василисе на ум среди промозглой пустоты, было: «Если бы здесь была бабушка, этого бы не случилось». Многого бы не случилось: она не встретила бы Ивана, а если бы и встретила, так не позвала навестить ее вдругоряд. Не ждала бы под ивами, не лгала, не чувствовала меж лопаток взгляд Кащея, отправляясь на встречу. Не чувствовала его руки на оперении, влажные от ее крови, и последним усилием не превращалась бы в человека, истратив все силы до капли. Поздновато с развороченным телом думать, куда все же отправилась бабушка, но это лучше, чем смотреть на кровавые слезы Кащея и окутавшую их тьму. Топ, топ, топ-топ-топ — перебор мягких увесистых лапок смерти, в кошачьих повадках которой поиграть с жертвой. Василиса никогда не любила кошек: слишком много в них лицемерного заискивания перед теми, кто кормит, теми, кто сильнее. Мур-р — помнишь, как тебя изгнали из дворца сюда, в лес? А как ты обрадовалась, к слову, чему, Василиса? Что можно завоевать любовь новых людей, раз прежние тебя возненавидели? Так кто лицемернее: кошки, подлизывающиеся ради еды, али ты, на все готовая ради доброго слова, любящего взгляда? Ты ведь жалка, Василиса. Топ-топ — помнишь, как разъехались все из терема, а ты осталась в одиночестве? Как клянчила-попрошайничала внимание Кащея? Топ — тьма вспрыгнула на грудь, запуская когти в рану, пушистым боком потираясь о стрелу — он почти не смотрел на тебя, все бродил где-то в лесу, и ты боялась, что и он тоже уйдет, спрашивала украдкой у добродушных лип — где он? Далече ли? Топ-топ, близко, Василиса, совсем близко, чувствуешь его руки? Чувствует, вот только вымолвить не может ни словечка, пусть и не давит уже стрела, и боль отступила. Тут темно, должно быть, ночь уже, и холодно, это потому, что дверь открытой оставил — кто? Гляди, распахнулась настежь, уж давно рассветать должно, а солнца все нет. Печь простыла, дом студен, хорошо, что снег в сени не налетел, и холодно, до чего же холодно. Тихо, в сенях ни единая половица под ногой не скрипнула. А тьма за дверью слишком непроглядна даже для зимней ночи, даже для Кащея, она знает, она видела. «Иди за ним, детонька». Зачем, бабушка? Зачем, если ему никто не нужен? Если он лытает от встреч со мной с куньим проворством. Зачем, если я и одна могу затворить дверь и не выйти — али выйти? — за порог. Пора выходить, Василиса, пора. Не сберегла тебя маменька, не схоронил батюшка, ничего-то ты не боялась, окромя людей, а теперь боишься. Боится, и тело закаменело, задрожали руки, голова закружилась сладко, погубительно, один шаг сделай, девонька, иди за нами, ничего-то тебя не держит здесь. Здесь очаг погас и больше некому его зажечь, все ушли, все вышли, так иди к нам, иди… Чужие руки схватили ее за плечи, отвернули от распахнутой двери, прижали крепко-накрепко к гулко стучащему в груди сердцу. — Не надо, Василиса. Голос Кащея непривычно тихий и хриплый, а руки прожигают ткань, настойчиво обнимая. От облегчения Василиса едва слышно всхлипнула, спрятала лицо в пахнущей зельями рубашке. Проговорила, стыдясь глупости своих слов. — Я проснулась отчего-то, спустилась, а там… там дверь открылась. И ничего-то страшного в том нет: ну, проснулась, ну, открылась, пусть и чудно, что зимой и дверь не запер кто-то, но от двери той распахнутой холод исходит могильный, и темно, как же там темно. Ноги подрагивают, Василисе до смерти не хочется идти к этой двери, за которой ни звука, ни света, ни жизни. — Я закрою, постой здесь. Отпускать Кащея тоже не хочется, но Василиса послушно отстраняется, малодушно не глядя в сени. За спиной как-то тяжело, неровно прозвучали шаги, шумный выдох, будто Кащей нес небывалую тяжесть, но дверь закрылась тихо-тихо, и все замолкло. Ни возвращающихся шагов, ни дыхания, и пусть та вытягивающая всякую жизнь пустота за спиной закрылась, вместе с ней исчезло и то, что она не готова была отпустить. Не готова отдать платой за ушедшую пустоту и мрак. Лучше бы она сама шагнула туда, чем отпускать его одного, лучше бы… Василиса наконец развернулась, превозмогая немоту в теле, готовая бежать из дома туда, где заканчиваются всякие пути, где пропадают без надежды, без упования вернуться. Кащей стоял у закрытой двери, продолжая смотреть перед собой, будто вглядывался в видимый ему одному лес. Дышал колдун странно, мелко и часто, будто за то время, что стояла она, отвернувшись, успел промчаться на край земли и обратно. — Эй… — Василиса тихонько коснулась его ладони — как же сильно он замерз! -и замерла под его взглядом. — Все хорошо, — тихо сказал он, отходя от двери и наступая на Василису мало-помалу. — Теперь все будет хорошо. И улыбнулся. Тихо, грустно и настороженно, ошеломив этим даже свою тьму, притихшую от удивления. Василиса, до того отступавшая с каждым его шагом, остановилась, тоже изумленная новой, слишком человечной для Кащея улыбкой, ударившей особенно сильно после недавнего холода, все еще сковывавшего тела. И не придумала ничего лучше, чем поцеловать его. Терем снова был мал и пуст, почти заброшен, печь давненько не топлена, а холод стоял волчий, нежилой. Дверь открылась с истошным скрипом, перекосившаяся, древняя, порог был слишком высок, Василиса едва не споткнулась и перепугалась до вскрика. За дверью была хмарь, и лес странно темен и гол, совсем близко за оградой, а черепа на частоколе светились зловещими огоньками. Будто насмехались над Василисой, в ужасе уставившейся на голову Ивана, мертвыми глазами смотревшую на нее с ближайшего кола. — Фу-ты, голубка моя, чегой-то ты раненько так пожаловала? Бабушка сидела на завалинке, сплетая пряжу в плотненький клубок, и выглядела так привычно, что Василиса едва не расплакалась. — Бабушка… — пролепетала она, отворачиваясь от страшного зрелища и подходя к ней. — Ты вернулась? Старушка не подняла головы, и, лишь приблизившись, Василиса поняла, почему: оба глаза затянуло белым туманом, нос однако ж подергивался, словно принюхивалась бабушка к ней. — А то будто я уходила. Василиса снова посмотрела на голову Ивана, насаженную на частокол, и, не отрывая взгляда от нее, спросила: — Почему он здесь так… Так мертв? Так укоризненно, с мукой изогнул губы, будто ставит ей что-то в вину? — Обожатель твой обидливый? Скажи, славно смотрится? Ето все внучок мой расстарался, глянь, как двор разукрасил. Только теперь Василиса заметила, что двор был таким же зеленым, как там, где остался Кащей, те же вороны сидели на заборе, только тихо, в торжественном молчании. Одноухий старый волк с седой холкой подбрел к ней, ткнулся в колени мордой, и Василиса внезапно поняла, что произошло. Волчья шерсть, сухая и мягкая, смялась в руках, когда она медленно опустилась на колени и уткнулась ему в шею, обнимая и молча прося прощения. Волк недоуменно прянул ухом, чувствуя, как намокает шерсть, попятился из объятий. Василиса разогнулась, вытирая лицо, и волк махнул ей на прощание хвостом, бодро потрусил со двора в лес. — Как же… бабушка… Что же теперь делать? На голову Ивана Василиса старалась не смотреть, да и сама изба ее отчего-то пугала: было в ней что-то чужое, нездешнее. — А чего ты хотела делать? — с усмешкой ответила бабушка. — Не играла ворона вверх летучи, а вниз летучи, не наиграется. — Я должна вернуться к нему. Он там один, и ему наверняка… — Ага. Всех потерял, представляешь? Никого не осталось, один себе сидит там со своей силой. Мыслю, что нет ему больше смысла удерживать ее в себе. Василиса представила себе Кащея с той равнодушной стылой тьмой в глазах, с которой он впервые появился у них на пороге. — Так он знал, куда ты ушла? А мне отчего не сказали, голову с «отъездом» морочили? Бабушка отложила смотанный клубок, поднимаясь легко, как девочка, и направилась прихрамывая к Василисе. — Всяк человек ложь, и мы то ж. Не тебе нас упрекать. Чую амулет на тебе, знаешь ли, зачем он отдал его тебе? Василиса покачала головой и, спохватившись, что бабушка не видит, вслух сказала: «Нет». Бабушка улыбнулась недоброй, почти издевательской улыбочкой, и подсказала: — В ём кащеева смерть обретается. Василиса вздрогнула, недоверчиво касаясь тяжелого металла. — Отец его когда-то сварганил, заточив души сильных магов. Хороших магов. И крепко на него обиженных. — За что? — пробормотала Василиса, догадываясь, каким будет ответ. — А за что самая крепкая обида бывает? Убил он их насмерть. А опосля — съел. И расхохоталась в лицо позеленевшей Василисе. — За что? — Не за что, а зачем — не было тем покоя, пока жив был их убойца, вправе они бить и его, и всякого потомка его, а он возьми, да и отдай узилище жене своей. Мол, как увидишь, что тьма поглотила меня, открой да выпусти их. — И она..? Всякое веселье слетело с лица бабушки, она будто снова одряхлела, отвернулась от Василисы. — Напали на них со страшной магией, незнамой, огненной. Да подленько так, первым ударом на Марью, а опосля и Кащей в бой ввязался. Чего там дальше сделалося, сама посуди: армия положена-покрошена, кто утоплен, кто сожжен, а кого и так в тлен обратило. Марья до последнего не желала применять амулет, билась в одиночку с мужем, а как поняла, что от самого Кащея там и не осталось ничего, решила хотя бы сына спасти. Наступила тишина: ни звука, ни ветра, ни вздоха. Василиса медленно сняла с шеи амулет, вглядываясь в неровную металлическую поверхность. Каково ему было носить на себе орудие, которым мать убила отца? Ожидал ли он от нее того же, отдавая его? И почему от нее, если… Поцелуй вышел быстрым и бестолковым. И сладким, пусть и коротким. Едва она неумело ткнулась в его губы, Кащей вздрогнул, чуть отдернул голову, но почувствовал ее объятие и неуверенно, осторожно сжал ее в ответ, поцеловал крепко, тягуче. Василиса чувствовала даже в поцелуе отзвук его улыбки, вздох, показавшийся ей счастливым, и робкая надежда, недоверчивая радость поднялась в ней, побуждая обвить руками крепче его шею, задевая кожаный шнурок. Кащей замер столь холодно и безжизненно, будто до этого Василиса лобызала статую, опустил руки, и, едва она отпустила его, стремительно отшагнул, обогнул ее, напоследок сказав, не обернувшись: «Не в моей силе дать тебе то, чего ты хочешь, Василиса». Пристыженная, отвергнутая, Василиса смотрела ему вслед, а после развернулась и выбежала за дверь, где уже зачинался совершенно обычный зимний рассвет. Василиса повесила обратно на шею шнурок и молвила едва слышно: — Все равно, я уже не вернусь туда. — А куда тебе деваться? Он эдак и лес погубит, и до градов докатится. Готова на себя ношу такую взять? Столько жизней невинных умирать оставишь, когда по волчине дряхлой токмо что ревела? Слова были обидны до того, что Василиса отвернулась, оглядывая двор, и снова уткнулась взглядом в голову Ивана. Не оборачиваясь на бабушку, подошла к колоде для рубки дров, покатила-потащила ее к забору. Взгромоздясь на самые цыпочки, с натугой приподняла насаженную на кол голову, стараясь не глядеть в мертвые глаза, а как сняла — в руках голый череп оказался, только огонь внутри по-прежнему тлел. Бабушка насмешливо смотрела, как Василиса снова подошла к ней, решительно держа в руках скалящийся череп. — А полюбовника свово для благорасположения Кащея умыкнула? Хитро, и думать нечего. Василиса не ответила, пристально глядя на бабушку, желая запомнить ее навсегда. Резкие глубокие морщины, залегшие на лице, вечно поджатые недовольные губы, готовые растянуться в ехидную улыбку, затянутые бельмами строгие глаза. Четыре года чуждовала в доме ее, а никому из них, чужедворкам, не было места роднее. А им с Кащеем, должно статься, и не будет. — Бабушка, спасибо. Что-то в лице старушки дрогнуло, и, пожевав губами, она ворчливо ответила: — Напомни этому неслуху, что владеть тьмой значит не столько управлять ею, сколько не давать ей управлять тобой. Василиса кивнула и, набравшись смелости, обняла бабушку, отставив на одной руке в сторону череп. Старушка, ниже ее на голову, пробурчала ей куда-то в шею: — Ты хоть научила этого негораздка в змея превращаться? Ах да, еще одна странная просьба бабушки перед «отъездом». — Вроде бы, — неуверенно ответила девушка, и бабушка недовольно затрепыхалась, вырываясь из объятий. — Вроде куры в огороде, а вы как были бестолочами, так и..! Василиса хихикнула против воли, припоминая, сколько раз говорила ей это бабушка, да и всем им, даже Кащею, лицо которого первое время удивленно вытягивалось на каждый такой окрик. — Так как мне вернуться? — В дом иди, разлямзя! И только попробуйте появиться здесь раньше времени! Нигде покоя от вас нет! Беги же! Василиса пятилась к дому, прижимая череп к груди, пока бабушка не махнула рукой, и только тогда развернулась и бросилась домой. Возвращаться было больно, все тело горело, разламываясь, платье, пропитавшееся кровью, влажно чавкнуло, когда Василиса поднялась и обнаружила себя на лавке возле печи. Зашарила рядом, но черепа не было, ни Ивана, ни Кащея рядом, и только слышно, как стонет лес вдали: «Помоги, Василиса! Помоги». — Сейчас, сейчас, — забормотала, оглядываясь, проковыляла во двор — мертвый, как выжженный, усыпанный тушками ворон — с болью прошла мимо одноухого волка, словно уснувшего рядом с Иваном, на вид совершенно целым. Некогда, некогда останавливаться, когда она слышит умирающий лес, каждый дуб, каждую березу. Видит широкий мертвый след из тлена и праха, целую просеку без единой живой твари. «Мертвое, мертвое поднялось», — жалился лес, и Василиса сама чуяла разверстые могилы древнего побоища. Кровь и смерть пропитали землю, воздух, воду, испачкали, извратили душу леса. «Где же ты, Кащей?» Босые ноги увязали во влажной холодной земле, в пепле и глине, прошлогодних листьях, и каждая еще живая веточка, не рассыпавшаяся прахом, радостно шептала: — Туда, туда, Василиса! Беги, беги, останови его! — Дальше, он ушел дальше! Но Василиса уже и сама поняла, куда он ушел. В стороне от мертвой просеки Кащей стоял над обгорелыми до неузнаваемости телами двух мужчин, задумчиво глядя вниз. Вокруг, внутри выжженного круга, не осталось живых, но снаружи еще были окровавленные, скорчившиеся от ран люди и смотрели на Кащея с таким ужасом, что Василисе стало больно. — Кащей, — окликнула она его, не надеясь, что услышит, но колдун выпрямился и обернулся. Черные непроницаемые глаза, брызги крови на руках и лице, неестественно бледном — и уже не его. Разве не таким они ожидали увидеть Кащея в первый раз? И не пожелали различить, рассмотреть правду. Юношу в трауре, только что потерявшего семью и дом, полного скорби, с безжизненным взглядом и пустым лицом, все они разглядывали с опаской, недовольством, что его привели в их дружелюбный мирок. Ждали, когда же он проявит свою волчью природу, когда же он… — А на сладкое пришла ты, значит, — непривычно издевательская улыбочка появилась на лице. — Что, отпустила тебя старая ведьма Кащею постельку погреть? Верно говорят, от старости могила лечит, вот и в Яге здравомыслие проснулось. Это было жутко: страшнее всех мертвецов и отрубленных голов, видеть нечеловеческую сущность в человечьем обличье. Василиса вцепилась пальцами во влажную от крови ткань подола, потянулась за утешением к хрупкой мать-и-мачехе под ногами, робко обвившей ее шершавыми листочками. — Я не с тобой разговариваю. Мне нужен Кащей. Тьма прикрыла глаза, все еще улыбаясь, приблизилась к Василисе. — Всем нужен Кащей. Царю нужен Кащей. Яге нужен Кащей, вот тебе теперь сдался. Ну, для чего он нужен тебе, мы оба хорошо знаем, верно? Василиса не поняла, как он оказался совсем рядом с ней, коснулся пальцем, испачканным в крови, ее губ. В прищуренных глазах тлела злая насмешка. — Какой он был удобный, правда? Василиса отступила, вытирая губы и пряча глаза, чтобы не дать увидеть, как ее покоробило это «был». А что, если тьма права? Есть ли там вовсе еще ее Кащей? Остался ли? — Такой тихий, такой правильный, — тьма подступила ближе, и Василиса отбежала, сжала в руке амулет, чтобы тьма видела, чтобы остерегалась. — Боялся, что тебе придется делать неприятный выбор, как его матушке. Знаешь, как она умерла? Вот как ты сейчас все лепетала «Кащей, Кащей» и не могла решить, кто перед ней…» Он подавился, закашлялся, и черные глаза на мгновение посветлели, но тут же выпрямился. Со стороны деревьев вылетела стрела, но в пяди от Кащея осыпалась прахом, а издалека донесся крик боли. — Но ты ведь не станешь повторять за ней, верно? Что тебе дал Кащей? Я дам намного больше, — эта улыбка на лице Кащея, соблазнительная, чарующая, заставила быстрее биться сердце. — Ты ведь самое мое любимое существо — такая красивая, идеальная. Останься со мной, и больше ни в чем не будешь нуждаться. Ни в ком. Я не отвергну тебя, как этот слабоумок, я знаю, как обращаться с женщинами. Еще один шаг, и Василиса уперлась лопатками в березу, замерла перед вкрадчиво наступающим Кащеем. — Докажи, — пробормотала она, и Кащей остановился. Брови его удивленно приподнялись. — Доказать, как умею обращаться? — Нет, докажи, что любишь меня, — голос ее начал набирать силу, зазвенел нежным колокольчиком. — Докажи, что всегда любил. И слушал. Я ведь умею обращаться во всех зверей, птиц, гадов ползучих. И учила Кащея, но он, как ты и сказал, не шибко умен. А вот ты… Сможешь ли ты составлять мне компанию? — Это все, что тебе нужно? Недоверчивость в его голосе так крепко перемешалась с жалостью, что Василиса улыбнулась. — Все. Больше ничего не желаю. Кащей небрежно пожал плечами и обернулся змеем так быстро, что одежда на миг зависла в воздухе. Василиса тоже так обращалась в самом начале, не зная, что делать с одеждой. А Кащея просто не успела научить, но все это было совершенно не важно, важнее было другое. Лес тихо засмеялся-зашелестел, разгадав ее задумку. — Замри, — Василиса начала с простого, и не зря. Змей несколько раз конвульсивно, гневно дернулся и замер, яростно глядя на нее золотыми глазами с узким зрачком. — Ползи ко мне, — пополз, медленно и с натугой, неровно искривляя бока, и Василиса выдохнула. Лес ласково и благодарно коснулся ее березовой веточкой. Выжившие воины воспряли, загомонили, осторожно приближаясь к ним, не понимая, что она делает, но увидев, как обратился Кащей. — Сожжем змеюку — и все дела, — хмуро сказал один, руку которого пересекали окровавленные повязки. — Нет! — крикнула Василиса и отвлеклась, ослабила на миг власть. Змей рванулся, шмыгнул мимо ее ног, и только закачались тонкие стебельки первоцветов. — Не смейте идти за мной! — почти приказала Василиса и побежала следом. Тьма хорошо умела прятаться, но это был ее лес, и Василиса не позволит никакому злу укрыться в нем. Ветки поспешно расступались с ее пути, замешкавшиеся врезались в лицо, хлестали по плечам. Лес шептал, подсказывал, куда направился беглец, лес спрашивал, зачем ей это неуклюжее человечье тело, и Василиса послушалась. Взвилась ястребом, едва напав на след, обернулась на земле рысью, напрыгнула, придавливая змея к земле. Тьма бешено извивалась меж лап, хвост то и дело хлестал по бокам. — Хватит. Довольно. Если ты не вернешь мне Кащея, я применю амулет. — Рысью? — насмешливо уточнила тьма. — И где же он у тебя? «Глупо получилось», — признала Василиса и поменяла планы. — Тогда я тебя съем. — И съешь Кащея. Василиса поразмыслила и честно ответила: — Готова поспорить, на вкус вы сейчас одинаковые. Тьма замерла, но Василиса не ослабляла хватку, молясь всем богам, чтобы тьма уступила. Она никак не могла понять, зачем бабушка спрашивала про змеиную ипостась, пока тьма не заговорила про удобство. Василиса помнила, как с любопытством разглядывала его змеиные зрачки и прозрачную чешую. Кащей обернулся едва ли пару раз, мрачный, недовольный, и, едва исчез раздвоенный язык, заявил, что змеей ему быть неудобно, и с одеждой тоже… С одеждой был совершенный беспорядок, Василиса помнила, она вся была в грязи и крови. Крови потеряла немерено, голова кружилась, и рысье тело дрожало, плыло, то и дело пытаясь вернуться в человека, но все это было не важно, все отступило, стоило услышать: — Василиса? Ты жива?! Рысь замерла, взволнованно и радостно прянув кисточками на ушах. Они так долго боролись под прикрытием наполовину вывороченного пня, что Василиса только сейчас сообразила, что для человека здесь места нет. — Почему ты не использовала амулет? «Об этом ты поговорить сейчас захотел?!» Низкое утробное рычание вырвалось из пасти. Крупная мягкая лапа осторожно соступила со змея, морда сердито поддела носом бок. Рысь вылезла из-под комля и обернулась человеком, тяжело дышащим и уставшим. Косы почти расплелись, лицо жгли бесчисленные царапины. Но лес шумел печально и чисто, но лешие с кикиморами с ворчанием прятали в болоте последних беспокойников. Лес вздыхал благодарно и тоскливо, лес косился на Кащея, как на неразумное наломавшее дров дитя. Разве можно уступать по такой малости, несмышленыш? Разве можно сдаваться, когда ты все еще жив и можешь спасти хоть кого-то? — Амулет… — Василиса брезгливо сорвала его с шеи, бросив в траву. Столько носила на себе чужую погибель, никому не отдавая, что свою едва не сыскала. — Держи его при себе, Кащей. А лучше выпусти души, заточенные в нем. Кащей тоже обернулся, не с первой попытки и без всякого изящества, как и без одежды, но это не мешало ему гневаться на Василису. Он лежал подле нее, бледный, измотанный, черные волосы кляксой расплескались вокруг головы, синяя венка суматошно билась на шее. Порывисто сел, стряхну с локтя мокрый перепрелый лист и ядовито сказал: — В следующий раз тьма выпьет твою душу. Зачем ты это сделала? Ради чего? Василиса зачарованно наблюдала, как зрачки Кощея возвращают себе человеческие очертания и расползаются почти на всю радужку. — Ты уже выпил мою душу, Кащей, — не оборачиваясь, бросила она, и дальше они шли в тишине до самого дома. Кащей смутно помнил, что говорила или делала тьма. Помнил, что она заметила огненную магию, родственную той, с которой напали на его родителей, помнил, как шел по лесу, но вот Василису запомнил уже рысью, едва не переломавшую ему хребет. А теперь она шла впереди, прямая и гордая, с запутавшимися в волосах перьями, хвоинками и березовыми листьями, как в чудном венке. Как можно выпить душу, которая много шире твоей собственной? Какая-то тихая, совершенно неуместная в обиженном обгорелом лесу радость ширилась внутри, и Кащей нес ее, легкую и хрупкую, как несут незаслуженную корону. Пробивающиеся сквозь тучи рассеянные солнечные лучи казались ему жаркими, почти обжигающими, и девушка, нежно касающаяся каждого дерева на их пути, лечащая всех, кроме самой себя — самой родной на свете. В чем-то он все же был согласен с тьмой: отпускать ее, отталкивать от себя было самой большой глупостью. «Не самой», — проворчала внутри тьма, но Кащею уже не составляло труда заставить ее умолкнуть. Даже встретивший их во дворе Иван, окровавленный, грязный и отчего-то ощупывающий шею не испортил ему настроение. Отодвинув желавшую перемолвиться с ним Василису, Кащей просто сказал: — Забирай остатки вашей дружины и уходите из нашего леса. Неизвестно, что сильнее впечатлило теперь уже царя Серебряного царства — сами слова или обнаженный вид врага, но он молча взглянув в последний раз на Василису и покинул их. Глядя ему вслед, она задумчиво спросила: — Наш лес? Горло перемкнуло внезапным страхом, что он все неверно понял. Что Василиса соберет нехитрые свои пожитки и уйдет восвояси домой, в Золотое царство, не попрощавшись с ним. Она смотрела на него требовательно и хмуро, настороженно ожидая ответ, и Кащей тихо кивнул. — Спускайся, как оденешься. Нам надобно вернуться в лес, он ждет подмоги. Вечером Василиса смирно сидела на лавке, когда Кащей накладывал мазь на рассеченную хлестнувшей веткой скулу и наблюдала вблизи за его быстрыми точными движениями. Это было неправильно и нездорово, чувствовать такое умиротворение, сидя в тереме, который оказался вовсе не теремом, посреди выжженного пустого двора, где только начала пробиваться робкая зелень, с хозяйкой, которая никогда больше не вернется, и множеством новых могил в лесу. Но на поправленье всего и вся у них еще много времени, которое ощущалось как длинная спокойная река, в зарослях на берегах которой они долго блуждали по колено в грязи, а теперь наконец сядут в лодку и поплывут по течению туда, где однажды их встретит бабушка, и одноухий волк придет к причалу. Но пока они были живы, не одержимы и не одиноки, и можно было сказать… — …заката. — Что? — смущенно переспросила Василиса. Кащей отстранился и настороженно посмотрел на нее, повторив еще раз: — Закат сегодня красивый. «Какой удивительный день: и рассвет-то красивый, и закат», — хотелось сострить Василисе, но она только серьезно кивнула, мол, да, красивый. И ради него стоит пройти до самой Смородины, сесть на берегу и смотреть на окоем, потому что, пока ты жив, закат — дело небывалой важности. Как, впрочем, и рассвет.