Часть 5

Дождь был временем матери, особенно такой, с ветром и бурей, скрипом деревьев и злыми, рассекающими густой воздух каплями. Временем истины. Смывающий все наносное, лишнее, чтобы показать оставшееся без обманок и уверток. Кащей смотрел, как растворяется в мокрой пелене леса Василиса, пока очередной порыв ветра не заставил прикрыть глаза от налетевшего сора и плетей дождя. Он не жалел, что рассказал ей про поле. «Никогда не жалей о правде». Улыбчивый прищур маминых глаз, блеск рыжины в сонном утреннем солнце. «Сегодня день большой воды. Идем». Воды и правда прибыло, она уже заглотила тонкую полоску земли до скал и теперь лизала их отроги, шумно перекатывая камни. Мама не любила называть большую воду морем. Океан, вот что это такое. Во всем мире есть только земля и океан, и больше ничего. Во всем мире есть только правда и ложь, и лишь для второй нужно оправдание. «Я лишила его правды потому, что не люблю». Оправдывать ложь еще одной ложью… Отцу бы понравилось. Хотя Василиса лгала так неумело, мучительно, сама веря своей лжи, совсем не как отец, чья ложь была легче лебяжьего пуха, а вот правда была тяжелее кораблей, спящих на дне океана и с каждым годом опутываемых водорослями все сильнее. Некоторую правду приходится осознавать не то что днями — годами. Кащей надеялся, что Василисе понадобится меньше, ведь ее правду скрывало только молчание. Брехун совсем по-человечески вздохнул и побрел к дому, размахивая мокрым хвостом. Кащей пошел следом за псом, глядя под ноги и чувствуя, как амулет выскользнул из-под ворота рубахи и раскачивается в такт шагам. Лучшая ложь сплетена из тысячи правд, и потому разгадать ее невозможно. Что в сравнении с этим наивный лепет Василисы про то, что он держит ее в плену? В этом даже была насмешка: Кащей тоже чувствовал себя плененным, когда впервые оказался здесь. Мучительный полон — с этим наверняка бы даже его отец согласился. Бесконечно шумный, гомонящий, смешливый, вездесущий, это был подлинный хаос. Прорастающие тут и там цветы и трава, оживающие предметы, неразумно высказанные предсказания — большей частью неправильные — лающие, мяукающие, чирикающие животные, запахи еды, зелий, гари, хлеба. Днем все смешивалось в плотный клубок, попробуй размотать — и он приведет тебя к безумию. Ночью было другое дело, ночью они наконец умолкали, разбредались по своим горницам, и можно было дышать свободно, не боясь не сдержать себя или тьму. Никто не удивился, когда Кащей полностью ушел в ночную жизнь, будто это само собой разумелось. Будто его тьма сама была несвоевременными потемками, ранними сумерками, тускнеющими без причины. Очередная ложь, поселившаяся в головах соучеников, которую Кащей не собирался опровергать. Так все и начинается, верно, отец? С вещей, которые не хочешь опровергать. Не хочешь объяснять. «Отец, а когда ты вырвался из полона Бабы-Яги, тебя правда порубили на кусочки и выбросили в море?» «Можно и так сказать». «И как ты выжил?» «Никак. Так и умер». Тысяча правд дают одну ложь, необоримую, цельную, тяжелую, как амулет, что висел на шее Кащея камнем, привязанным к утопленнику. Прошлое отца было тайной, и тот, маленький Кащей, предпочитал тайнам цветистую ложь, очаровывающие рассказы о тысячелетиях вдали от дома, который был — где? — а потом разочаровывался и обиженно сопел, узнав, что не было никаких тысячелетий, и псоглавых людей, и разноцветных стекол в домах, поднявшихся на тысячу саженей, с крышами острыми, что пики, и узкоглазых желтолицых людей, завернутых в тонкую, тоньше конского волоса, ткань, сделанную из червяков. «Твой отец сам всей правды о себе не знает», — шептала мать, когда очередной рассказ рассыпался пылью лжи. «Так не бывает! Нельзя не знать правды о себе самом!» Сейчас Кащей знал: можно. Можно годами злиться и думать, что ненавидишь этот шумный терем, этих глупых гомонящих людишек, и скрипеть зубами от нашептываний тьмы о своем, уединенном доме, который они — она сказала они? Конечно же он, он один — поставит, едва вырвавшись из этого затянувшегося скоморошьего театра. Дом будет восхитительно пуст, открыт всем ветрам на берегу, дом будет просолен и светел, напоен голосами моря и песнями сирен, и ни одна живая душа не потревожит его покой. Кащей верил, что это правда, пока не остался на опустевшем дворе один с молчаливой бледной Василисой, комкающей в безвольно опущенной руке платок, и удаляющимся возком вдалеке. И тогда посреди этой тишины и пустоты захотел мучительно, так сильно, что в ушах зазвенело, услышать ее голос. Захотел позвать ее, неприкаянную и уже уставшую от своего нового одиночества, домой, пусть даже дом не его. Тьма мгновенно переменила путь, как волна, натолкнувшаяся на скалу, но все еще делающая вид, что сама хотела направиться обратно в океан. «Хочешь ее? Ничего сложного, просто возьми ее, она слаба и беспомощна, она и мизинца твоего не стоит, так что просто получи желаемое и переступи через нее наконец. Ты достоин много большего, чем этот жалкий дом и сопливая девчонка». Василиса не была сопливой девчонкой, она была смелой, трогательной и ранимой. А еще хрупкой, как все, что окружало Кащея. Все, кто окружали. Порой это понимание приходится очень кстати, например, когда чувствуешь, как чужаки, вооруженные и опасные, пахнущие смертью, вошли в лес и замерли на самом его краю.

***

Василиса не любила это волшебство, но порой оно приходилось кстати. Над лесом поднялись потревоженные пришлецами птицы, жалуясь лешим на незваных гостей. Лесные хозяева наверняка справятся, не впервой им людей отваживать, но и Василиса могла кое на что пригодиться, даже не приближаясь к людям. — Где больно, там рука — где мило, тут глаза, — пробормотала Василиса, прикрывая веки и расплескиваясь по лесу. Мокрые вороны возмущенно и хрипло каркнули на ее просьбу, а вот волки ответили сразу, делясь своим зрением. Серые лапы мягко затрусили по влажному лесу, черные крыла стряхнули капли, разрезая упругий воздух. Но спервоначалу увидали они вовсе не чужаков. — Василиса? — совсем близехонько окликнул кащеев голос, и Василиса вздрогнула, смаргивая увиденное почти у самой речки-Смородины. А вот остановиться так же быстро не получилось, тело повело, и она вцепилась в Кащея, стискивая в руках черную рубаху. Голова кружилась, будто все еще не определилась, бежит ли Василиса, на земле ли стоит али над деревами кружит. Теплая, почти горячая рука легла между лопаток, прижимая к себе, напитывая теплом и решимостью. От Кащея пахло тишиной и его эликсирами, тонко, почти незаметно. Когда она поняла, что он теплый? Подружки шептались, что Кащей как труп, ледяной и жесткий. И не догадывались, что после их ухода Василисе выпадет узнать, что с его худобой колдун и правда был тверд, но вовсе не мертвой, необратимой жесткостью, а живой, подвижной и легкой. Живой, а потому теплой. — Там… — Василиса выдохнула раньше, чем к ней полностью вернулась речь. Не хватало накаркать на Кащея. — Там чужаки и… Постороннее присутствие ощущалось на границе леса, но вглубь ни один не заходил. Ни один из незнакомцев. За обилием пришлецов Василиса едва не проглядела царевича и теперь смешалась, не зная, что сказать Кащею. — Я пойду поговорю с Иваном, — отстранившись, пробормотала она. — Это недоразумение. Сама виновата, что солгала ему, сама и объясню ему все, пусть они… — Постой. Тонкие пальцы сжали ее ладонь, и Василиса вскинула глаза. Голос Кащея показался странным, но еще удивительнее было лицо: щеки слабо окрасились румянцем, и глаза блеснули сдержанной насмешкой, когда он спросил: — Хочешь рассказать ему, как все обстоит на деле? Василиса кивнула, завороженная живостью лица колдуна. Она все еще чувствовала его горячие пальцы на своих, но не торопилась отдергивать руку. — Я не очень хорошо знаю людей, но вряд ли, едва царевич расскажет своим людям правду, те отступят. Скорее наоборот, поймут, что я слаб. — Ты здесь не при чем! Теперь Василисе стало по-настоящему страшно. Не внезапным испугом от появления чужаков, не ужасом захваченного врасплох лгуна, а душным, охватившим все тело страхом. Ничуть не слабеющим от разумения, что глупо бояться за Кащея, впору переживать за его противников, но Василиса не хотела делать его ни охотником, ни жертвой. Точно не из-за нее. — Он пришел помочь мне, и я покажу ему, что теперь свободна, пойду за ним. Не говоря ничего о тебе. Тонкие пальцы чуть повернулись, опустились поверх тыльной стороны ладони. Кащей рассматривал ее руку так внимательно, пристально, едва улыбаясь. Он не собирался выговаривать Василисе за ее ложь. Отец говорил, то нет ничего более жалкого, чем неумелый лжец, но Василиса не была жалкой, скорее наивной, уверенной, что правда всем дорога так же, как ей. Кащей знал того, кто готов был готов сражаться за правду любой ценой, какой бы высокой она ни была. «Ложь на тараканьих ножках, того гляди подломится», — смеялась мать над отцом, тепло глядя на него, нахмуренного, злящегося на очередную раскрытую правду о нем. Настало время Кащея смеяться над чужой ложью, а не гневаться из-за нее. — Значит, думаешь, он пришел украсть тебя? Нехорошо выйдет, когда он обнаружит тебя совершенно свободной. Если обнаружит. Василиса мгновенно нахмурилась. — Что ты… Не причиняй ему вреда! Вред? Нет, это скучно. Кащей оглянулся на замерший дом, на черепа, чуть раскачивающиеся от ветра на частоколе, сталкивающиеся с глухим перестуком, после посмотрел на беспокойно кружащих в небе птиц. Те, кто хорошо знал его отца, сильнее тьмы опасались его шуток, порой весьма злых. «Чего тебе так неймется дурачить людей?» «Дурачить значит превращать в дураков, а они и сами неплохо справляются». Дурачить людей забавно — понял Кащей, прислушиваясь к людям на окраине леса, заглядывая в их тьму. — Ты как-то весел, — подозрительно заметила Василиса, даром что сама с лица спала от страха. — Думаешь, не к добру? Черные глаза сверкнули, и Василиса вздохнула. Думает, конечно. Не может не думать. Кто силен, тот и волен, а силы Кащею не занимать. — Я не собираюсь ничего с ним делать. Но раз ты решила изображать пленение, стоит подумать над тем, как выйти достойно. Есть одно заклинание, и если ты позволишь… «Не сунь голову туда, куда собака хвост не сунет», — повторяла бабушка. Видимо, зря, потому что Василиса кивнула на предложение. Кащей продолжил. — Я уверен, что ты сможешь снять его сама. Если перепугаешься и не получится, я помогу. Лицо колдуна снова стало серьезным и строгим. — Но взамен ты возьмешь кое-что. Станешь хранителем. Василиса хотела спросить, чего она испугается, когда руки Кащея легко легли на ее лицо, будто обнимая его ладонями. Тьма зашевелилась, заговорила тоненько и неразборчиво, заклубилась в глазах колдуна. Василиса пристально смотрела в тонкоскулое лицо, свое отражение в черных глазах, когда Кащей приблизился, склоняясь к ней. Сердце замерло на мгновение, но вовсе не от страха. Колдун неразборчиво пробормотал что-то и коротко выдохнул, касаясь дыханием ее лба. Глаза защипало от слез, кожа заныла, стягиваясь, все тело стало внезапно тяжелым и вместе с тем хрупким, каким-то уязвимым. Василиса оглянулась, но ничего-то вокруг не изменилось. Только Брехун взвизгнул и попятился, взглянув в лицо хозяйки. А стоило посмотреть на руки, как колдунья поняла, почему. Кащей только одобрительно кивнул, глядя на ее новое обличье, и потянул через голову шнурок амулета.

***

С лесом снова было что-то не так. Он не был мертвым, как осенью, не был непроглядным и злым, но то гостеприимное, чуть насмешливо звенящее весенними первоцветами приглашение растаяло в грозовом воздухе, замершем в ожидании новой бури. Иван больше не плутал в нем, и даже серые тени вдалеке не пугали его, но все равно поежился, когда вышел на их с Василисой место под ивами и нашел его таким опустелым, будто никогда-то и не сидели они здесь, не говорил он ей «Я тебе не верю». Вот бы братья повеселились, услышь его рассуждения о свободе. Вот бы… Как только они увидят ее, вышедшую из леса об руку с ним, больше не смогут смеяться над ним, не посмеют. Ни они, ни кто бы то ни было. Лебяжья дева, прекраснее которой не встретить во всем Тридевятьземелье, истая пагуба молодцам. «Улетай! Что тебе мешает?» Царевич споткнулся и ухватился за ствол молоденькой осинки, холодный и влажный. Охотничий рог качнулся на шее напоминанием, что он здесь не один и в любой миг может позвать на подмогу. «Что тебе мешает пойти со мной?» — вот что хотел он сказать ей, но в последний миг испугался. Пусть Василиса благосклонно принимала его в гости, но никогда не выходила вместе с ним из леса, будто зазорно было позволить кому-либо увидеть их вместе. Ее «А зачем?» отозвалось опустошением внутри, но стоило ей рассказать о полоне… Вряд ли хоть кому-то упоминание имени Кащея приносило столько счастья. Вот он, тот момент, ради которого он жил: сломать кащееву смерть, вывести Василису из ее темницы, посмотреть наконец на братьев как равный. Иван отер руки, все еще влажные от пота и дождя, и вышел на поляну. Терем был невелик и ладен, пусть и стар, он едва выглядывал из-за частокола с насаженными на колья человеческими черепами. Царевич замер, разглядывая их, чистые, влажно блестящие, ухмыляющиеся ему предупреждением, остережением, намеком, что его голова тоже будет недурно смотреться рядом с ними. К горлу подкатил комок, и Иван зажмурился, а когда открыл глаза, у ворот сидел старый одноухий волк, смотрел на него насмешливо, будто спрашивал, хватит ли царевичу смелости. Что, Иван-дурак, решил, что совладаешь с Кащеем? Целые армии раскидывал он, а ты вот так раз — и победишь его? Его, чудовище, заморочившее, заколдовавшее Василису до того, что она перестала и пытаться выбраться. А может — тут внутри потеплело — она просто переживала за него, Ивана, и не хотела, чтобы он рисковал? Что ж, может, ему и не хватает ума, но в отсутствии храбрости его никто не упрекал. Калитка была открыта, двор — весь усеян цветами, словно хозяин пытался заставить забыть о мертвых оскалах на частоколе. Иван поднял взгляд — все они были здесь, развернувшиеся к нему пустыми глазницами, в которых тлели угольки. Из-под крыльца выбрался мокрый пес, встряхнулся, наблюдая за Иваном, не бреша, только глядя на него с недоумением. И словно в подтверждение того, что терем сей самый обычный, обжитой, изнутри послышалась тихая песнь: Селезень по реченьке сплавливает, сплавливает, Ванюшка Машеньку выспрашивает, выспрашивает: «Скажи, скажи, Машенька, кто тебе мил, кто тебе мил?» «Мил-то мне, милёшенек батюшка родной, батюшка родной». «Машенька, мила, мила, неправда твоя. Неистинная. Не правду сказываешь, все ложь говоришь, все ложь говоришь, Сама себя тешишь, а меня гневишь, а меня гневишь. Голос старческий, дребезжащий, сорвался в кашель, а сама певунья показалась в окошке. Седая сгорбленная старушка взглянула на него выцветшими глазами да и отступила снова в глубь дома. Иван так и замер, будто пророс тоже во дворе диковинным цветком. Было в старухе что-то настолько знакомое, не то няньку его напомнила, не то… — Василиса! Имя сорвалось отчаянным криком, вспугнуло любопытное воронье на черепах. — Василиса, умоляю, выйди ко мне! Вот почему не было охраны, вот почему калитка не заперта! Царевич хватал воздух жадно, будто задыхался. Можно ли помыслить колдовство более подлое, страшное, крадущее не одну свободу — время и целую жизнь? — Прошу, Василиса! Можно ли вовсе снять такие чары? Что им делать теперь? Как покажет он Василису братьям, как докажет, что она царевна? Иван отвернулся к черепам, будто спрашивал у них совета, но те только довольно скалились, радуясь чужому горю. За спиной тихо открылась дверь, и старушка медленно выбрела на крыльцо, подслеповато щурясь на него. Царевич шагнул порывисто к ней, не зная, как начать. Все в ней — дряхлой и согбенной, было так слабо, будто она вот-вот могла упасть, только взгляд остался прежний, спокойный и ясный. Перед этим взглядом-то Иван и упал на колени прямо на ландыши. — Я… я не знал. Я пришел спасти тебя, только… Тощая дрожащая рука чуть приподнялась и снова опала, будто Василиса пыталась сказать, что все тщетно. Седая голова склонилась под тяжестью какой-то ленты на сухой шее. — Я все сделаю, я схвачусь с ним, и будь что будет. Но я не знаю… Никто не знает, кроме, быть может, тебя. Ивану казалось, что насущный вопрос прожжет сей же час его грудь. — Василиса, скажи мне, где упрятана кащеева смерть? Тусклые глаза вскинулись в удивлении, царевна недоуменно покачала головой, и надежда Ивана упорхнула белой лебедушкой в небо вместе с верой в то, что вот-вот он вернется к братьям с самой прекрасной девой в мире. Не знает, не знает даже она… Иван ничего не мог поделать с жалостью и горечью, захватившими его с головой. Царевна же смотрела на него странно, будто ждала чего-то, и одно ожидание держало ее в мире живых. — Ну что ж, — тяжко проронил Иван. — Я узнаю, обязательно узнаю, как расколдовать тебя, и тогда вернусь. — Не стоит, — тихо и хрипло ответила старушка, утирая слезящиеся глаза. — Я пойду. Сам говорил, чего не сделаешь ради свободы. Даже дашь себя украсть. Василиса насмешливо хмыкнула, и Иван неуверенно улыбнулся, удивляясь, что она еще может шутить. — Вором мне быть еще не доводилось. Они прошли в молчании всего пару шагов, когда от речки Смородинки послышался короткий волчий вой, перешедший во взвизг, и все снова смолкло. Иван нахмурился: как бы ни были хорошо вооружены братья и их дружина, лесные звери весенней порой жестоки и голодны. Из лесу с истошными криками вспорхнула стая ворон, устремилась к терему и закружила над людьми во дворе черным водоворотом. В небе грохотнуло, тучи почти срослись в плотное сизое покрывало. Из вороньего хоровода, страшного месива перьев, клювов и когтей выскользнули несколько птиц и камнем упали на людей. Иван пригнулся, прикрывая глаза, побежал со двора, но не услышал шагов рядом с собой и остановился. — Ну же, Василиса Еремеевна! Бежим! Василиса стояла позади, опустив голову, и не обращала никакого внимания что на него, что на ворон, усевшихся на ее плечи и руки. Одна из птиц издевательски каркнула в лицо Ивану, насмехаясь над его испугом, но царевич боялся вовсе не их. За широким вороньим воротником, перьевой вуалью проглянули ярко вспыхнувшие синевой глаза, а следом тонкие, снова девичьи руки вскинулись к небесам, отправляя ворон в полет. — Четыре года… — тихенько начала она. — Четыре года жила я без отчества. Мы оба жили.

***

Разносолы, что привозили из дома Смеяна с Марьей и ребята, всегда ставились на пиршественный стол по их прибытии, вроде и для всех, но первой всегда пробовала бабушка. Девчонки шушукались, смеялись после короткой разлуки, подталкивали Василису локтями, мол, попробуй уже. И та из вежливости брала ложку. — Что, дворцовая стряпня, поди, вкуснее? — от бабушки не скрывалось ее малое любопытство к яствам. Что было обиднее всего — бабушка читала ее, как открытую книгу, и Василиса ни на миг не думала солгать. — Нет. Домашние лучше. Домашние в каждом ломтике, каждом кусочке хранили память о любимых руках, о скучающих в расставании близких, о напутствиях провожающих в дорогу. На второй год Василиса не выдержала и попросила, несмело, тихонько, улучив минутку наедине: — Могу я тоже съездить домой? Взгляд бабушки ожег насмешкой без малейшей жалости. — А куда тебе идти? Тебя кто-то звал? Не звали. И вряд ли позовут. Вряд ли захотят увидеть убийцу, лесную ведьму. И не только домой, во всем свете никто не позовет: сколько бы Марья и Смеяна не обещались, прошел год, а так ни одной весточки Василиса и не получила. А и получила бы — что делала? «Мое обучение ведь тоже окончено, верно?» «Вот же егоза! Куда тебе неймется? В Золотой град? Такой-то разлямзей? Летать не научилась, а все туда же, норовишь — фьють! — и из гнезда выпасть. Али тебе снова вешними посадками заняться восхотелось?» Больше она не подходила к бабушке до самого ее отъезда.

***

В паре верст к западу мужчина в дорогой кольчуге с лукавым и недобрым взглядом сказал другому, высокому и крепкому: — Ну, долго его еще ждать? Не нравится мне это звериное царство. Многовато собралось их вокруг нас. Отряд рассредоточился в ожидании команды, озираясь по сторонам. — Обождем еще чутка. Приготовил талисман? Первый усмехнулся в усы. — Думаешь, кащевич сразу следом за девкой примчится? — Думаю, что они не любят отдавать свое. — Свое ли? О Василисе этой всякое в Золотом дворце поговаривают. Подумал бы на смелость Ивана, но вернее всего одна дурость. Как повторяется история. В прошлый раз тоже неясно было, кто в кого сильнее впиявился. Моревна, помнишь, что учудила с огненным магом? Я уж думал все, отступят степняки, ан нет, верно баяли, и Кащей смертен. — Нечем тут бахвалиться, ни ты, ни я не знаем, что там произошло, море считай вскипятили, а от дома… там одно выжженное поле осталось. — И он, — усатый кивнул в сторону дома. — И он. — На этот раз все удастся. — Это ты про девку или Кащея? — Девок у Еремея полно, а вот Кащея надо остановить сейчас или позабыть о Золотом царстве вовсе. Ворона взлетела с ветки над мужчинами, и Василиса сморгнула, возвращаясь к притихшему Ивану. Вот, стало быть, кто ее дожидается, да и не ее вовсе. Время, до того казавшееся бездонным, обмелело, а вороны, возмущенные и всклокоченные, расселись на заборе, вопросительно каркая. Все узнала, Василиса, свободны мы? Обождите, милые. Засиневшие глаза снова опустели, а один из молодых волков-двухлеток забавно подпрыгнул на бегу, с радостью уступая зрение. Многенько их вступило в лес, и вовсе не зваными гостями. Стрела вонзилась в бок, разрывая плоть до самых ребер, вырывая мучительный вскрик, и следующая, прилетевшая ровно в глаз, оборвала звук вместе с жизнью. Жаркая волна стыда окатила Василису. Пока она здесь морочит Ивана, в лесу уже развернулся бой. Не удержали лешии гостей, не сумели с пути свернуть. Снова град стрел — человечья кровь брызжет в пасть, но клыки разжимаются, и очередной волк проигрывает воинам. Иван пристально всматривался в засиневшие снова глаза Василисы, отмечая медленно выпрямившуюся спину и утихшую дрожь в руках. Вороны, заслышавшие визг, тяжело и решительно поднялись с частокола, взвились с криками в воздух и закружили над их головами. Налетевший ветер сдул добрую половину морщин Василисы, а волосы почти приняли прежний цвет. Иван открыл было рот, чтобы приободрить ее, но тут Василиса повелительно вскинула руку, и на нее немедленно опустилась крупная взъерошенная ворона, хрипло и требовательно каркнула прямо в лицо девушки. — Знаешь, мне не было плохо оттого, что сослали в такую глушь, точно не от леса — будто отвечая ей, задумчиво сказала Василиса и посмотрела в лес. — Лес, поле… справиться бы с самою собой. Мне страшно было, что и отчество мое исчезло, растворилось, осталось где-то за этим лесом, и никто-то мне его возвращать не спешил. Ворона важно переступила по предплечью и воззрилась на царевича насмешливыми черными глазками. Трава, покрывавшая двор, бросилась в рост, достигая колен. — Лишь когда вдвоем остались, я поняла, что не одна такая. Безродная. Мы с ним оба сами себе родня, и все для нас едино, где быть. Ваня, — говорила Василиса негромко, будто у царевича хватило бы сил сейчас перебить ее. Он не был уверен, что сможет вовсе заговорить сейчас. — Довольно этого насилия. Не обижайте лес. Позовешь меня — и я пойду, и ты, и твои люди целыми выберетесь из леса. Только не возвращайтесь. Иван молчал, глядя на нее, полностью вернувшую себе молодость, и только выдавил: — А… Кащей? Василиса тихонько рассмеялась. — И его украсть хочешь? Иван смотрел на нее тяжелым, подозрительным взглядом, не понимая уже, чего она хочет. В окне дома за ее спиной что-то промелькнуло, и царевич вздрогнул, запоздало понимая, кто мог это быть. — Стало быть, Кащей отпустил тебя? — он не знал, чего больше было в вопросе: облегчения или замешательства. — Кащей никогда меня и не держал, — легко отозвалась Василиса. — Так что, заберешь меня? Ворона на заборе разразилась издевательским карканьем, и Иван с радостью обернулся к ней, только бы не видеть Василису, ставшую внезапно чужой и пугающей. Дурак ты, Иван-царевич, что поверил, будто в том мрачном, безнадежном лесу могло его ждать что-то светлое. Одноухий волк протрусил мимо него и улегся у ног Василисы, как простая шавка. Дурной ты, Иван-царевич, раз решил, что заморочили, заворожили ее. Вороны снова загалдели, уселись ей на плечи, и Иван наконец прозрел. Не пленницей была она Кащею — полюбовницей, и в тереме этом была хозяйкой. Все здесь было нечеловеческим, и прежде всего — она. Задыхаясь от осознания, Иван замотал головой, пятясь со двора, и выглянувшая на поляну стая волков ощерилась на него. — Нет! Не трогайте его, — коротко приказала Василиса, и рычание прекратилось, только бусины волчьих глаз продолжили недобро глядеть на Ивана. Ожидание длилось, измеряемое лишь ветром и звериными шагами. — Ну что ж, раз нет… Прощай, Иван! Может, доведется еще когда свидеться. Больнее всего было оттого, что ничего-то в ней не изменилось: она не обернулась уродливой старухой или крючконосой ведьмой, не расхохоталась зловеще и не крикнула ему ничего вослед. Нет, она казалась теперь еще прекраснее, чем когда впервые вынырнула перед царевичем из тьмы осеннего леса, но теперь сама ее красота казалась издевкой. «А поняли бы братья сразу, кто перед ними?» — неожиданно подумал Иван и ответил самому себе: «Конечно». Ответ прозвучал основательным тоном Елисея, да, так он бы сказал, а окажись на месте Ивана — никогда, никогда-никогда не поверил бы лебяжьей деве, живущей в глубине леса на берегах речки-Смородинки. Никогда не был бы до слепоты очарован, никогда не слушал бы ее сказки… Елисей с Даниилом очередной раз убедятся, что не стоит и слушать меньшого брата. Не разозлятся, нет, просто вдругорядь посмотрят на него разочарованно, да и развернутся, уйдут из леса. Василиса уйдет сейчас в терем к своему полюбовнику, а Иван… Иван бы предпочел умереть, но сначала узнать, какой он, Кащей из рода Кащевичей, тот, кого боятся и уважают его братья, тот, кого выбрала Василиса. А ведь он наверняка стар, немощен телом, уродлив и недобр, и его руки, покрытые струпьями и смердящие мертвечиной, будут касаться ее, да что там — касались в то самое время, когда Иван мечтал вернуть ее домой, мечтал посвататься к ее батюшке, все чин-чином, мечтал… В ответ на его мечты Василиса коротко сказала: «Прощай», вскинула руки и, резко опустив их, взмыла в небо сизой голубицей, едва не теряясь в серости небес. Курлыкнула громко, требовательно, и на гульбище терема вышел юноша, тонкий и чернявый, ничем не походящий на старика-колдуна. Однако вот он — поднял руки, готовый ловить голубку, буднично, будто делал это тысячу раз. Все вокруг заволокло кроваво-красным: дом, лес вдали, этого никчемно молодого Кащея и голубку в пяди от его рук, натянутый лук в руках и стрелу, скользнувшую на тетиву. Все заволокло кроваво-красным, и потому казалось, что ничего-то с голубкой не свершилось, что она благополучно сидит в руках чернокнижника, будто не рухнула с высоты серым камешком, и руки кащеевы будто чисты. Кащей смотрел на окровавленную недвижную голубицу в своих руках всего несколько мгновений, дыша тихо-тихо, словно боялся выпустить из себя душу, если издаст хоть звук. Весь лес затих вместе с ним, как играя в хоронушки: смолк и ветер, и начавшийся дождь, всякая тварь в лесу замерла, медля сделать хоть шаг, и чужаки тоже, чуя неладное, застыли на местах. Одно-единственное движение качнуло эту тишину: Иван-царевич, опустив лук, шагнул назад, подальше от двора, расширившимися глазами глядя на крыло, безжизненно свесившееся с рук колдуна, нелепо, по-детски сложенных как для молитвы, ладонями вверх. Упруго и гневно треснул стебель тюльпана под ногой царевича, и мир вокруг проснулся для того, чтобы увидеть, как обрушится небо, оставляя во тьме и тех, кто пришел незваным, и тех, кого выпустит из своего мертвого чрева эта проклятая земля.