Часть 15

      Сон был плотным и тёплым, как шёлковое одеяло, которым укрыли ложе перед наступлением холодов. Халиме тонула в нём, чувствуя лишь тяжёлую, спокойную усталость в теле, шесть месяцев беременности уже давали о себе знать, каждое движение давалось с усилием, а сон стал единственным временем, когда можно было по-настоящему расслабиться. Под сердцем едва уловимо шевелился ребёнок, не резко, не требовательно, а так, будто тоже видел сон и перебирал во сне маленькими ножками. Всё было тихо, безопасно, отгорожено от мира толстыми стенами новых покоев и милостью Валиде, которая распорядилась, чтобы у дверей Халиме теперь всегда дежурила стража.       И вдруг — удар по этой тишине.       Сначала смутный, далёкий, будто шум морского прибоя сквозь сон. Потом ближе. Отчётливее. Крики. Не один, а несколько, женские, пронзительные, несущие тревогу. Топот быстрых ног по каменным плитам коридора, босые ступни шлёпали по холодному мрамору, и этот звук был похож на удары ладоней по воде. Приглушённый, но нарастающий гул голосов, где нельзя было разобрать слов, только самую суть: переполох. Беда. Что-то случилось.       Халиме открыла глаза в темноте.       Потолок над ложем был едва виден, очерчен слабым светом ночника, который оставили за ширмой, чтобы ребёнок не боялся темноты, когда родится. Масло в лампе выгорело почти дотла, и пламя дрожало, отбрасывая на стены длинные, искажённые тени. Шевеление внутри усилилось, её тревога передалась ребёнку. Маленький кулачок или пятка упёрлись в бок с такой силой, что Халиме невольно охнула и прижала ладонь к животу, успокаивая.       «Опять, — мелькнула первая мысль, холодная и чёткая, как лезвие. — Отравление? Пожар? Заговор? Второе покушение?»       Она прислушалась, затаив дыхание. Крики не стихали, но и не приближались. Они шли снизу. Из южного крыла гарема. Там, где после переезда остались лишь общие комнаты, прачечные, кухни и покои тех, кого Валиде не сочла нужным поднимать наверх.       Она осторожно приподнялась на локте, чувствуя, как потянуло низ живота, ребёнок навалился всем весом. За ширмой, у входа, послышался шёпот, это проснулись служанки. Два голоса, потом третий. Тихие, быстрые, взволнованные.       — Айше, — позвала Халиме негромко.       За ширмой зашелестело. В слабом свете ночника появилась фигура Айше, той, кого она выбрала в служанки за спокойствие и умение держать язык за зубами. Айше была в ночной рубахе, на плечи накинут тёплый платок, лицо бледное, глаза широко распахнуты, но страха в них не было, только сосредоточенное внимание.       — Хатун, вы проснулись… Этот шум…       — Да. Сходи, узнай, что происходит. Тихо, без лишних вопросов. Просто послушай и вернись. Если спросят, зачем ты там, — скажи, что проснулась от криков и испугалась за госпожу. Не больше.       Айше кивнула, и в её глазах мелькнуло понимание, она уже знала, как вести себя в таких случаях. Бесшумно, как тень, она скользнула за портьеру, и Халиме осталась одна. Она откинулась на подушки, положив руку на живот. Ребёнок ворочался, не находя покоя, и она медленно, круговыми движениями гладила округлость, шепча про себя слова успокоения на русском — том языке, который здесь никто не понимал и который стал её тайным убежищем.       «Тихо, маленькая. Всё хорошо. Мама рядом».       Логика подсказывала: если бы опасность была прямой и угрожала ей, кричали бы уже здесь, под её дверьми. Ворвалась бы Ханифе-калфа или кто-то из евнухов с приказом запереться или, наоборот, бежать. Значит, дело не в ней. Значит, дело внизу. Там, где живут те, чьи имена редко произносят в её присутствии.       Время тянулось медленно. Каждая минута казалась длиннее предыдущей. Халиме считала удары собственного сердца, вслушивалась в отдалённый гул, который то нарастал, то затихал, но никак не мог угаснуть совсем. Где-то в коридоре громыхнуло, уронили медный таз. Женский голос что-то резко приказал. Шаги. Снова шёпот.       Наконец портьера колыхнулась. Айше вернулась. Она дышала тяжело, словно бежала по лестницам, но лицо её было спокойным, насколько может быть спокойным лицо человека, принёсшего важную весть.       — Ну? — спросила Халиме, приподнимаясь.       — Роды, хатун, — выдохнула Айше, присаживаясь на корточки у ложа, чтобы говорить тише. — У Хюррем-хатун. Начались внезапно, ещё до полуночи. Схватки сильные, говорят, раньше срока почти на месяц. Все сбежались — повитухи, калфы, лекарь. Даже Валиде-султан прислала свою личную лекарку. Оттого и шум.       Халиме закрыла глаза. Конечно.       Октябрь 1521 года. В её памяти, из другого мира, из той жизни, где она смотрела сериал на диване с чашкой кофе, всплыла строчка, прочитанная когда-то в википедии или в обсуждениях фанатов: «Хюррем родила сына Мехмеда в конце октября 1521 года». Так оно и было. История, несмотря на её присутствие, несмотря на новое имя, новые покои и изменившиеся обстоятельства, катилась по своим рельсам. И судьба этой женщины — её главной соперницы — делала сейчас решительный, кровавый поворот.       — Понятно, — тихо сказала Халиме. — Спасибо, Айше. Ты хорошо сделала, что вернулась быстро. Иди, скажи Эсме и Фериде, что всё в порядке, тревоги нет. Пусть спят. Сама тоже отдохни, завтра будет долгий день.       Айше поклонилась и отошла, но Халиме не могла сомкнуть глаз. Разум, уже проснувшийся и работающий с холодной чёткостью аналитика, отказывался возвращаться в тёплое забытьё. Он перебирал детали, сопоставлял факты, вытаскивал из глубин памяти обрывки знаний, которые когда-то казались бесполезными, а теперь обретали вес золота.       В суматохе родов, когда все взгляды прикованы к роженице, когда коридоры полнятся слугами, а калфы мечутся с горячей водой и чистыми тряпицами, открываются возможности. Возможности для тех, кто умеет ждать и замечать то, что другие не видят.       В другой жизни, в том мире, который остался за гранью сна и реальности, она читала о том, как Сулейман, оставшись один в ночь, когда Хюррем рожала их первенца, встретил утешение в лице другой. Маленькой, смирной подруги самой Хюррем — Гюльнихаль. Интимная подробность, известная лишь самым доверенным слугам: Сюмбюлю-аге, Нигяр-калфе, тем, кто был рядом в ту ночь. История, которую Хюррем, узнав, не простила и запомнила навсегда.       В этой реальности, с её новыми именами и изменившимися судьбами, могло ли случиться то же самое? Или её присутствие, её собственная беременность, переезд на верхний этаж — всё это изменило ход событий?       Информация — это оружие. А неизвестная другим информация — стратегический резерв, который может пригодиться в самый неожиданный момент.       — Айше, — снова позвала Халиме, открыв глаза.       Девушка, которая уже собралась уходить, замерла у портьеры.       — Вернись туда, — велела Халиме, понижая голос до едва слышного шёпота. — Не в сами покои, конечно. Оставайся в коридоре, среди других служанок. Слушай, смотри. Как только что-то станет известно — кто родился, всё ли в порядке — сразу возвращайся. И ещё… обрати внимание, кто из женщин гарема находится не на своих местах этой ночью. Кто пришёл к покоям повелителя, кто ушёл. Кого не видно там, где должны были бы быть. Тихо. Без лишних вопросов.       Айше на мгновение замерла, и Халиме увидела в её глазах понимание — не полное, но достаточное, чтобы осознать: это не пустое любопытство. Это поручение.       — Слушаюсь, хатун, — прошептала Айше и исчезла за портьерой.       Халиме осталась одна.       Попытки снова заснуть были тщетны. Она перевернулась на бок, подтянув под живот подушку, которую Эсма положила ей под руку ещё на прошлой неделе, когда тяжесть стала слишком заметной. Ребёнок внутри ворочался, будто тоже не мог найти покоя, и она машинально гладила живот, успокаивая.       Мысли кружились, как осенние листья в саду Топкапы. Рождение сына у Хюррем изменит всё. Осиротевший Махмуд, чья мать ушла зимой от оспы. Махидевран, потерявшая маленького Ахмеда. И вот теперь, живой, здоровый шехзаде от любимой наложницы. Баланс сил пошатнётся. Валиде будет вынуждена пересмотреть стратегию, перераспределить внимание, выбрать, кому оказывать поддержку, а кого оставить в тени. Сулейман… Сулейман будет счастлив. Новый сын — это благословение Аллаха, знак благосклонности к его правлению. И в этом счастье он будет уязвим. Как любой отец, впервые держащий на руках своего ребёнка.       — Хатун, вам не спится?       Тихий голос раздался у самого ложа. Халиме открыла глаза и увидела Фериде — ту, кого выбрала за тепло и умение ухаживать. Девушка присела на корточки рядом, на почтительном расстоянии, и смотрела на Халиме с тревогой.       — Нет, Фериде. Шум, мысли… Не могу уснуть.       — Я понимаю. Такое известие… всех взволновало. Я слышала, как Айше рассказывала Эсме. Роды — это всегда страх. А уж когда кричат так громко…       Фериде говорила тихо, почти шепотом, и в её голосе не было любопытства, только сочувствие. Халиме вдруг подумала, что именно это качество, эта способность чувствовать чужую боль, и сделала Фериде идеальной нянькой для будущего ребёнка.       — Принести вам тёплого молока с мёдом? — предложила Фериде. — Успокоит. Эсма говорила, что вы пьёте на ночь, когда не спится.       — Нет, спасибо. Не надо. Просто посиди со мной.       Фериде кивнула и опустилась на пол, скрестив ноги, прислонившись спиной к деревянной опоре ложа. Так они и сидели в полумраке, госпожа на подушках, служанка у её ног, и слушали, как далёкий шум внизу постепенно менял характер. Исчезли панические крики, остался деловой, сконцентрированный гул. Голоса стали ниже, увереннее. Кто-то отдавал приказы, кто-то докладывал. Потом наступила тишина, долгая, томительная, такая, в которой, казалось, замерло всё дыхание гарема.       — Страшно, хатун? — вдруг спросила Фериде, не поднимая головы.       — Страшно? — переспросила Халиме, думая о грядущих политических бурях, о новом шехзаде, о том, как изменится жизнь после этой ночи.       — Роды. Все эти крики… Скоро и ваша очередь.       А, вот о чём она. О простом, физиологическом страхе. О том, который в этом дворце старались не называть вслух, потому что роды здесь были лотереей, где на кону стояла жизнь.       — Страшно, — честно ответила Халиме. — Но и… неизбежно. Как восход солнца.       — У вас всё будет хорошо, — уверенно сказала Фериде. — Вы спокойная. И ребёнок чувствует это спокойствие. Шумные, нервные матери… у них и роды тяжелее. А вы — как озеро в безветрие.       Халиме чуть не фыркнула. Снова эта метафора. «Озеро». Кажется, весь гарем теперь воспринимал её именно так — тихой, спокойной, безмятежной. Если бы они знали, что происходит под этой гладью. Если бы они знали, какие течения бурлят в глубине.       — Фериде, — тихо сказала она, — а ты веришь, что озеро может быть спокойным, когда под водой бьют ключи?       Девушка подняла голову, и в её глазах мелькнуло понимание — не полное, но достаточное, чтобы уловить смысл.       — Наверное, озеро потому и спокойное, что у него есть глубина, хатун, — ответила она после паузы. — Мелкая вода всегда бурлит.       Халиме посмотрела на неё с новым интересом. Не так проста Фериде, как казалось на первый взгляд.       Они снова замолчали. Время тянулось медленно. Халиме закрыла глаза, прислушиваясь к своему телу, к ребёнку, который наконец успокоился и затих. Она почти задремала, когда портьера снова колыхнулась и в покои, стараясь ступать бесшумно, вошла Айше.       На её лице было не испуганное, а торжественно-возбуждённое выражение. Глаза блестели, щёки раскраснелись от быстрого бега по лестницам.       — Хатун! — прошептала она, опускаясь на колени. — Родился!       — Кто? — коротко спросила Халиме, хотя уже знала ответ.       — Шехзаде! Здоровый шехзаде! Я слышала, как повитуха крикнула, когда вышла из покоев. Весть уже понеслась к повелителю! Сюмбюль-ага сам побежал докладывать.       — И Хюррем-хатун?       — Жива, слава Аллаху. Уставшая, обессиленная, но жива. Лекарь сказал, что опасность миновала.       Халиме кивнула. Мехмед. Шехзаде Мехмед, которого в другой жизни назовут любимым сыном Сулеймана. Который вырастет красивым, умным, талантливым — и умрёт в двадцать один год от оспы. Но это будет потом. А сейчас он только родился, и его первый крик уже разнёсся по коридорам гарема, оповещая всех: у династии новый наследник.       — А ещё что-нибудь? — спросила Халиме, понижая голос. — Кто-нибудь… необычный был замечен? Возле покоев повелителя, может быть?       Айше нахмурилась, стараясь вспомнить. Её взгляд стал сосредоточенным, почти болезненным, она перебирала в памяти лица, фигуры, движения.       — Никого особого… — начала она, потом запнулась. — Хотя… когда я шла обратно, в дальнем конце коридора, там, где лестница к личным покоям повелителя… я видела женскую фигуру. Она шла быстро, одна, оглядываясь. Платок на ней был… не простой. Яркий. Не для ночи. И походка… не служанки.       — Ты узнала её?       Айше покачала головой.       — Нет, хатун. Темно было. И она свернула за угол, прежде чем я успела рассмотреть лицо.       Халиме кивнула. Этого достаточно. История шла своим чередом. Сулейман, даже получив известие о рождении сына, в суматохе и всеобщем внимании к роженице нашёл утешение в объятиях другой. Гюльнихаль — маленькая, смирная подруга Хюррем, которая, возможно, даже не понимала, какой страшный долг ей предстоит оплатить за эту ночь.       — Хорошо, Айше. Молодец. Иди, отдохни. Завтра будет много дел. И помни, — Халиме посмотрела на служанку в упор, и в её голосе появилась сталь, — никому ни слова о том, что ты видела. Ни о чём. Это важно не только для меня, но и для тебя.       — Слушаюсь, хатун, — прошептала Айше и скользнула за портьеру.       Когда служанки удалились, Халиме осталась одна в наступающей тишине. Шум внизу затихал окончательно. Гарем, получив известие о рождении шехзаде, понемногу успокаивался, чтобы наутро начать новый день в новой реальности. Кто-то уже спал, кто-то молился, кто-то, возможно, плакал от облегчения или от зависти.       Она лежала, глядя в потолок, где танцевали последние блики угасающего ночника. Рука её лежала на животе, где спал её собственный ребёнок — девочка или мальчик, который появится через два месяца, если Аллах будет милостив. Теперь у её сына или дочери будет ещё один сводный брат. Ещё один претендент на трон. Ещё одна угроза, которая может стать союзником или врагом — в зависимости от того, как повернётся судьба. А у неё — ещё один повод быть начеку. Ещё один аргумент в копилке, о которой никто не знает.       «Озеро в безветрие», — мысленно повторила она слова Фериде. — «Но под гладью озера идут глубинные течения. И нужно знать их направление, чтобы не оказаться в водовороте».       Она закрыла глаза, уже не надеясь заснуть, но настраиваясь на внутреннее спокойствие. Ночь родов Хюррем закончилась. Начиналась новая игра. И у неё в руках уже было на одну карту больше, чем знали остальные.       В конце концов, в этом дворце побеждает не тот, кто громче кричит. А тот, кто умеет ждать.

***

      Солнечные лучи, пыльные и золотые, резали высокие своды зала. Обычно в это утро здесь царила бы будничная, рабочая тишина, нарушаемая лишь шелестом одежд и приглушёнными голосами калф, раздающих поручения на день. Но сегодня ташлык гудел, как потревоженный улей. В честь рождения шехзаде — здорового, крепкого сына Хюррем-хатун — по гарему раздавали бакшиши, сладости и лёгкие угощения. Воздух был сладок от запаха пахлавы, лукума и розовой воды, которой калфы опрыскали комнаты ещё на рассвете. Д      евушки-джарийе, служанки, младшие калфы — все были здесь, в праздничных, но скромных нарядах. Смех, оживлённые пересуды, звон монет — всё сливалось в один радостный гул, который то нарастал, то затихал, но не смолкал ни на мгновение. Новый шехзаде означал милость Аллаха к династии, а значит, и ко всем, кто её обслуживает. Даже самые строгие надзирательницы сегодня позволяли себе улыбаться, а младшим служанкам — лишний кусок рахат-лукума.       Халиме сидела чуть в стороне, на низкой скамье у колонны, где свет падал не так ярко, а тень давала прохладу. Вместо сладкого ей подали тарелку с печёной айвой — мягкой, посыпанной корицей и политой мёдом — и стакан разбавленного гранатового шербета. Полезно для крови, сказала лекарка. Для того, кто носит под сердцем шехзаде, всё должно быть правильно.       Рядом, как тень, находилась Ханифе-калфа. Её лицо было бесстрастно, сложенные на животе руки неподвижны, но глаза, как всегда, всё замечали. Кто из девушек взял на два куска пахлавы больше положенного, кто спрятал монету в рукав, пока никто не видит, кто переглянулся с соседкой слишком многозначительно — ни одна деталь не ускользала от её цепкого, вышколенного взгляда.       «Озеро наблюдает за рекой в половодье», — мысленно отметила Халиме, глядя на суету.       Хюррем сегодня не было в ташлыке — она отдыхала в своих покоях после родов, и это было правильно. Мать новорождённого шехзаде не должна мелькать среди слуг, даже в праздник.       — Всё прошло благополучно, — тихо, едва шевеля губами, сказала Ханифе, будто читая её мысли. — Шехзаде крепкий. Хюррем-хатун выдержала. Теперь у неё есть сын. И много амбиций.       — Да, — так же тихо откликнулась Халиме. Она сделала паузу, играя ложкой в своей тарелке, водила ею по медовой лужице, не поднося ко рту. Потом, не глядя на Ханифе, спросила: — А ночь прошла спокойно? Для всех?       Вопрос повис в воздухе. Ханифе слегка повернула к ней голову. Её взгляд стал острым, как шило, которым калфы размечают ткань для вышивки. Несколько мгновений она изучала профиль Халиме — спокойный, безмятежный, но в уголках губ затаилось что-то, не предназначенное для посторонних глаз.       — Для кого именно? Для гарема? Или для его хозяина?       — Для… тех, кто не спал, — уклончиво ответила Халиме, всё ещё не поднимая глаз. — Говорят, в такие ночи… случаются странности. Люди бродят по коридорам не там, где их ждут.       Ханифе сухо, почти неслышно кашлянула. Это был её способ выразить неодобрение, не произнося ни слова. Она не любила, когда её подопечные проявляли излишнее любопытство к тому, что не касалось их напрямую. И всё же…       — Твоё дело, Халиме-хатун, — вынашивать своё дитя и сохранять спокойствие. — В её голосе появилась настойчивость, но не жёсткая, а скорее предостерегающая. — Что происходит в покоях повелителя после того, как гасится свет, не должно тебя волновать. Или… волнует? Неужто «озеро» почувствовало ревность к новым источникам, подпитывающим реку?       В её голосе прозвучала лёгкая, почти неосязаемая насмешка. Халиме почувствовала, как кровь приливает к щекам, но не от смущения — от досады. Досады на то, что её так легко прочли. Досады на то, что её вопрос прозвучал именно так — как вопрос ревнивой женщины, а не стратега, собирающего информацию.       — Нет, — ответила она твёрдо, наконец поднимая глаза и встречая взгляд Ханифе. — Никакой ревности. Просто… интерес. Чтобы знать, куда дует ветер. Даже если ты в тихой заводи.       — Иногда, чтобы не утонуть, лучше не знать, какие течения под тобой, — отрезала Ханифе.       Но в её глазах мелькнуло понимание. Она знала. Значит, догадка Халиме была верна. Гюльнихаль действительно была у Сулеймана прошлой ночью. Пока Хюррем, обессиленная после родов, спала в своих покоях, пока Валиде заботилась о новорождённом внуке, султан нашёл утешение в объятиях другой. И теперь этот факт лежал в копилке Халиме — тихий, незаметный, но тяжёлый, как золотая монета.       — Забудь об этом, — велела Ханифе, и в её голосе не было места для спора. — Думай о своём.       В этот момент Халиме почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Она подняла глаза и встретилась взглядом с Нигяр-калфой.       Нигяр стояла у противоположной колонны, наблюдая за раздачей подарков. На ней было обычное платье — не парадное, но и не рабочее, светлое, с аккуратным платком, повязанным по правилам. Её руки были сложены перед собой, лицо спокойно, но в этом спокойствии чувствовалось напряжение натянутой тетивы.       Взгляд Нигяр был тяжёлым, проницательным и откровенно недоброжелательным. Она, верная слуга Хюррем и, по слухам, посвящённая во многие её тайны, явно уловила этот тихий шёпот Халиме с Ханифе. Видела, как они склонились друг к другу, как их губы двигались беззвучно для посторонних.       «О чём это может шептаться новая фаворитка в день рождения сына моей госпожи?» — словно говорили её глаза.       Халиме спокойно отвела взгляд, сделав вид, что рассматривает роспись на своде. Пальцы её машинально перебирали край платка, но лицо оставалось безмятежным, как вода в безветренный день. Она не даст Нигяр повода заподозрить что-то большее, чем обычное любопытство. Ничего, что нельзя было бы объяснить естественным интересом беременной женщины к делам гарема.       Но напряжение, невидимое для веселящейся толпы, повисло в воздухе. Оно было в том, как Нигяр чуть дольше, чем нужно, задержала взгляд на Халиме. В том, как Ханифе, заметив это, едва заметно подалась вперёд, заслоняя свою подопечную. В том, как служанки, не понимая причины, вдруг притихли, словно почуяв грозу.       И тут из коридора, ведущего в старые покои, донёсся звук.       Сначала это был просто шум — топот босых ног по мрамору, приглушённые голоса, что-то похожее на спор. Потом голоса стали громче, отрывистее, в них появились тревожные ноты. А затем — пронзительный, истеричный крик, разрезавший праздничный гул, как кинжал разрезает шёлк.       — ВЕРНИТЕ! ВЕРНИТЕ МНЕ ЕГО! ГДЕ МОЙ СЫН?! ОНИ УКРАЛИ ЕГО!       Веселье в зале оборвалось мгновенно. Словно кто-то невидимой рукой перерезал струну, на которой держалась вся эта радостная мелодия. Девушки замерли с кусками пахлавы у рта, калфы опустили подносы, даже монеты в чьих-то руках перестали звенеть. Крики приближались, сопровождаемые топотом и сбивчивыми уговорами других женских голосов. Кто-то пытался успокоить, кто-то уговаривал вернуться в покои, но голос, перекрывавший всех, был полон такого отчаяния, такой животной ярости, что спорить с ним было невозможно.       В следующее мгновение в ташлык ворвалась Хюррем.       Она была бледна как смерть — бледнее, чем даже вчера, когда лекари вытаскивали её с того света. Её волосы, обычно тщательно уложенные в сложную причёску, выбивались из-под платка спутанными, влажными прядями. На ней был ночной халат из тонкой шерсти, наброшенный на плечи поверх простой рубахи, в которой она, должно быть, спала. Одна туфелька потерялась где-то в коридоре — одна нога была обута, другая босая, и бледная ступня оставляла влажные следы на прохладном мраморе.       Глаза Хюррем горели лихорадочным блеском безумия и отчаяния. Она озиралась по сторонам диким взглядом, не узнавая ни лиц, ни места, ни людей, которые её окружали.       — УКРАЛИ! — закричала она снова, и в её голосе слышалось что-то первобытное, материнское, то, что не подчиняется ни правилам, ни этикету, ни даже страху перед Валиде. — Моего сына! Ребёнка из колыбели! Где он?! Кто взял?!       Девушки попятились, испуганно шёпчась. На лицах некоторых мелькнуло сочувствие — материнское горе понятно любой женщине, даже если она всего лишь служанка. На других — страх и любопытство, смешанные в равных долях. Кто-то крепче прижал к груди полученные монеты, будто их могли отнять. Кто-то вжался в стену, стараясь стать незаметнее.       Халиме замерла, не в силах отвести взгляд. В её памяти снова всплыло знание, пришедшее из другого мира, из той жизни, где она смотрела на всё это со стороны, из-за экрана. В каноне был такой эпизод. Паника молодой матери, пережившей тяжёлые роды, оттого что ребёнка забрали для осмотра. Она помнила это — но помнила и то, как Хюррем, даже в своей панике, даже в своём отчаянии, умела использовать любую ситуацию. Или нет? В те дни она была другой. Молодой. Неопытной. Ещё не той Хюррем-султан, которая будет плести интриги и управлять судьбами.       Сейчас перед ними была просто мать. Мать, которая проснулась и не нашла своего ребёнка в колыбели. И в этом не было ни расчёта, ни стратегии — только голый, неприкрытый ужас.       Первой пришла в себя и бросилась к Хюррем Нигяр.       — Хюррем-хатун! — Она схватила свою госпожу за плечи, пытаясь удержать её на месте. — Успокойся, ради Аллаха! Ты на людях! Что подумают?       — Не подходи! — закричала Хюррем, отмахиваясь от неё с такой силой, что Нигяр едва удержалась на ногах. — Ты с ними! Все вы с ними! Отдайте мне сына! Отдайте!       Она вырывалась, крутила головой, и в этом движении было что-то от раненой птицы — отчаянное, беспомощное и страшное в своей беспомощности.       — Его не украли! — голос Нигяр прозвучал громко, властно, перекрывая шум в зале. Она снова схватила Хюррем за руки, сжала их так, что костяшки её пальцев побелели. — Его забрала Валиде-султан!       Слова, произнесённые с силой, ударили по Хюррем, как холодная вода. Она замерла на мгновение, её дыхание сбилось, грудная клетка ходила ходуном. Глаза, секунду назад полные безумного огня, расширились, в них появилось что-то другое — понимание? Страх? Облегчение?       — В… Валиде? — выдохнула она, и голос её, ещё минуту назад пронзительный и громкий, вдруг стал тихим, почти детским.       — Да, — Нигяр говорила уже тише, но так, чтобы слышали ближайшие — и чтобы Хюррем слышала каждое слово, каждое ударение. — Как только ты уснула после родов, Валиде-султан пришла сама. С ней были повитуха и старший лекарь дивана. Она велела отнести шехзаде в свои покои, чтобы самые опытные лекари осмотрели его. Проверили дыхание, сердце, все ли кости целы, все ли суставы правильно сложены. Чтобы удостовериться в его совершенном здоровье. Это честь, Хюррем-хатун! — Нигяр почти кричала, но в её голосе слышалась не злость, а отчаянная попытка достучаться до разума своей госпожи. — Великая честь! Валиде лично заботится о своём новом внуке!       Объяснение, звучавшее логично и почтительно, начало просачиваться сквозь пелену паники. Хюррем обмякла. Плечи её опустились, руки, ещё секунду назад сжатые в кулаки, повисли вдоль тела. Дыхание всё ещё было частым и прерывистым, но лихорадочный блеск в глазах начал тускнеть, уступая место слезам — крупным, тяжёлым, которые текли по щекам, не встречая сопротивления.       — Но… но почему не сказали? — прошептала она, и в её голосе дрожали слёзы. — Почему не предупредили? Я проснулась, а колыбель пуста… я подумала… я думала…       Она не договорила. Слова застряли в горле, сжатом спазмом.       — Ты спала так крепко, — мягко, но настойчиво сказала Нигяр, обнимая её за плечи и начиная медленно, осторожно разворачивать обратно к коридору. — Валиде не велела будить. Она хотела как лучше. Хотела, чтобы ты набралась сил. Сейчас шехзаде уже осмотрели, он здоров и сыт, его, наверное, уже несут обратно. Пойдём, — она говорила тихо, успокаивающе, как говорят с испуганным ребёнком. — Тебе нужно отдыхать. Ты ещё слабы. Тебе нельзя волноваться.       Хюррем позволила увести себя. Она больше не вырывалась, не кричала, не оглядывалась по сторонам диким взглядом. Она шла, опустив голову, плечи её дрожали, и Нигяр поддерживала её под руку, бережно, как хрупкий сосуд, который легко разбить.       У выхода Хюррем остановилась на мгновение, обернулась. Её взгляд скользнул по залу — по застывшим девушкам, по калфам с опущенными глазами, по праздничным подносам, которые никто не тронул. В этом взгляде было что-то новое — не паника, не безумие, а что-то более холодное, более тяжёлое. Понимание? Обида? Решение? А потом Нигяр потянула её за руку, и Хюррем исчезла в проходе, оставив после себя только запах розовой воды — тот самый, которым опрыскали её покои после родов, — и тяжёлое, давящее молчание.       Скандал утих почти так же быстро, как и начался. Но в воздухе осталось его послевкусие — горькое, тревожное, как запах дыма после того, как огонь уже потушен. Девушки переглядывались, калфы отводили глаза, служанки тихо перешёптывались, прикрывая рты ладонями. Праздник разбился о крик матери так же, как волна разбивается о скалу — с шумом, с пеной, с осколками.       В зале снова заговорили, но уже без прежней беззаботности. Шёпот стал осторожным, взгляды — украдкой, смех — приглушённым, словно все боялись, что громкий звук вызовет новый взрыв. Монеты больше не звенели в раскрытых ладонях — их торопливо прятали в кошельки, под платки, в рукава. Сладости на подносах, ещё минуту назад такие желанные, теперь стояли нетронутыми.       Ханифе, не меняя выражения лица, смотрела вслед удаляющейся Хюррем. Её губы были плотно сжаты, пальцы перебирали чётки, но движения были медленными, размеренными — она обдумывала увиденное.       — Река, вышедшая из берегов, — тихо произнесла она наконец, и голос её был ровным, бесстрастным, но каждое слово падало на пол, как камень. — Опасна и для себя, и для окружающих. Но теперь её русло будут охранять ещё тщательнее. А берега — укреплять. Она повернулась к Халиме, и её взгляд был красноречивее любых слов. В нём читалось всё: и предостережение, и напоминание, и холодная, суровая правда этого мира, в котором они жили.       «Вот видишь, — говорил этот взгляд, — к чему приводят страсти. Ты выбрала правильный путь. Тихий. И знай: то, что сделала Валиде, — не только забота. Это напоминание. Ребёнок принадлежит династии. А мать… мать всегда на вторых ролях. Запомни это».       Халиме молча кивнула, снова положив руку на живот. Ребёнок внутри пинался — настойчиво, требовательно, будто откликаясь на внешнее волнение, будто говорил: «Я здесь. Я чувствую. Я с тобой». Она гладила округлость круговыми движениями, успокаивая, убаюкивая, и думала о том, что видела.       Хюррем была жалка в своей панике. И в то же время — страшна. Потому что Халиме знала: эта женщина запомнит. Запомнит, как проснулась в пустой комнате, как колыбель стояла пустая, как никто не сказал ей, где её сын. И однажды, когда она станет сильнее, когда наберётся опыта и жестокости, она вспомнит эту ночь. И сделает выводы.       Она смотрела на опустевший проход, где только что бушевала Хюррем, и в её памяти всплыли слова, прочитанные когда-то в другой жизни: «В гареме нет ничего страшнее женщины, которую однажды уже лишили ребёнка».       Страх матери был понятен. Любая мать, в любом веке, в любом мире, проснувшись и не найдя своего ребёнка, сошла бы с ума. Но действия Валиде были понятнее. Она не просто заботилась о здоровье внука. Она показывала Хюррем — и всем остальным — кто здесь хозяйка. Чьё слово закон. Кому принадлежат дети династии.       Это был урок для всех. И Халиме усвоила его одной из первых.       Праздник продолжался, но его краски уже казались приглушёнными. Бакшиши в руках ощущались не как подарок, а как плата за молчание и лояльность в мире, где даже материнство было частью большой, жестокой игры. Девушки разошлись по углам, доедая сладости без прежнего удовольствия. Калфы раздавали поручения на остаток дня тихими, ровными голосами. Только самые младшие служанки, не понимающие ещё всей тяжести случившегося, перешёптывались и хихикали в стороне, но и их смех звучал приглушённо, неуверенно.       Ханифе поднялась со своего места, одёрнула платье и бросила на Халиме быстрый, оценивающий взгляд.       — Тебе пора отдыхать, — сказала она, и в её голосе не было вопроса. — День будет долгим. Вечером, возможно, придут с новостями. Набирайся сил.       Халиме кивнула, принимая помощь Фериде, которая уже стояла рядом, готовая поддержать госпожу. Она поднялась медленно, чувствуя тяжесть в пояснице и усталость, которая наваливалась после каждого такого напряжения.       — Ханифе, — окликнула она, когда калфа уже повернулась уходить.       — Да, хатун?       — Ты была права. Лучше не знать, какие течения под тобой. Но… иногда знание — это единственное, что помогает не утонуть.       Ханифе посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом. В её глазах мелькнуло что-то — уважение? Понимание? Предостережение?       — Тогда учись плавать, — ответила она коротко и, не дожидаясь ответа, направилась к выходу, оставляя Халиме одну в её мыслях.       День клонился к вечеру, когда в покои Халиме пришла весть: шехзаде Мехмед здоров, окреп и находится под неусыпным оком Валиде. Хюррем успокоилась, но из своих покоев больше не выходила. Нигяр-калфа передала, что госпожа благодарит всех за участие и просит простить её за утреннюю слабость.       Эсма, рассказывая об этом, крутила в руках край платка и смотрела на Халиме с тревогой.       — Хатун, — спросила она тихо, — а когда родится наш шехзаде… его тоже заберут? Валиде-султан?       Халиме отложила книгу, которую держала в руках, но не читала. Она посмотрела на служанку — на её испуганное, наивное лицо, на то, как она сжимала пальцы, будто уже боялась потерять ребёнка, которого ещё не видел свет.       — Не знаю, Эсма, — ответила она честно. — Но если заберут… я буду знать, что он в безопасности. И что я должна сделать, чтобы вернуть его.       Она не сказала служанке главного: она сделает всё, чтобы её ребёнка не забирали. Или чтобы забирали не так, как сегодня утром забрали сына Хюррем. Она не позволит, чтобы её дитя стало заложником, пешкой, инструментом в чьей-то игре. Даже если для этого ей придётся играть лучше, чем всем остальным.       За окном темнело. В гареме зажигали первые огни. Ночь обещала быть спокойной — после бури всегда наступает затишье. Но Халиме знала: это затишье обманчиво. В тихих водах часто скрываются самые опасные течения.       Она снова положила руку на живот, чувствуя, как ребёнок внутри переворачивается, устраиваясь поудобнее. Ещё три месяца. Три месяца, чтобы подготовиться. Три месяца, чтобы выиграть ту партию, которая только начиналась.

***

Махмуд шёл рядом с Халиме, его маленькая рука лежала на её предплечье — осторожно, почтительно, как учили калфы, но при этом с той детской доверчивостью, которая не подчинялась никаким правилам этикета. Пальцы его были тёплыми, чуть влажными от волнения, и Халиме чувствовала, как он то сжимает их, то расслабляет, будто проверяя, не слишком ли сильно давит на её руку. Он старался не потревожить её живот, который уже заметно округлялся под шёлком платья, и это трогательное, неуклюжее внимание к её положению заставляло сердце сжиматься. На его лице была смесь торжественности и детского любопытства. Брови чуть нахмурены — он готовился к важному визиту, повторял про себя слова приветствия, которые выучил с утра. Но глаза выдавали его: они блестели живым, нетерпеливым интересом, который никакая серьёзность не могла скрыть. — А он будет похож на отца? — спросил он шёпотом, оглядываясь по сторонам, будто боялся, что их кто-то подслушает. — Возможно. А может, на мать, — так же тихо ответила Халиме, наклоняясь к нему. — Новорождённые часто меняются. Сначала они похожи на всех сразу, а потом проступают черты. — Я хочу посмотреть, — заявил Махмуд, и в его голосе послышалась настойчивость, смешанная с той особенной, детской серьёзностью, которая не терпит возражений. — Я помню, когда родился Ахмед… он был такой красный и сморщенный. И плакал всё время. А потом… Он запнулся. Голос его дрогнул, и в нём прозвучала взрослая, не по годам грусть при упоминании умершего брата. Маленький Ахмед, которого он успел увидеть лишь несколько раз, которого почти не помнил, но чья смерть оставила в его детской душе странную, необъяснимую тяжесть. Смерть в этом дворце была слишком близкой, слишком привычной, но от этого не менее страшной. Халиме слегка прижала его руку к себе, не говоря ни слова. Не нужно было. Иногда молчание говорит больше, чем любые утешения. Махмуд выдохнул, расправил плечи и поднял голову, возвращая себе ту маску достоинства, которую он так старательно надевал в присутствии взрослых. Но руку из её ладони не убрал. Они подошли к дверям покоев Хюррем. Коридор здесь был светлее, чем в других частях гарема, — окна выходили на южную сторону, и солнце щедро заливало мраморный пол золотистыми лучами. У входа дежурила калфа — женщина лет сорока, с острым, цепким взглядом и сложенными на животе руками. Её платье было строгим, тёмно-синим, без единого украшения, и весь её вид говорил о том, что она привыкла отсеивать незваных гостей ещё на пороге. Она посмотрела на них с явным неодобрением, и Халиме почувствовала, как Махмуд напрягся рядом. Но она не дала ему смутиться. Спокойно, уверенно, как учила Ханифе, она сделала шаг вперёд и кивнула калфе, не опуская глаз, но и не бросая вызова — ровно настолько, чтобы обозначить своё право находиться здесь. — Халиме-хатун с шехзаде Махмудом желают навестить Хюррем-султан и нового шехзаде, чтобы поздравить и преподнести подарок. Слово «султан» она произнесла отчётливо, с той особенной интонацией, которая превращала обычное обращение в титул. Калфа на мгновение замерла, оценивая. Потом, не сказав ни слова, скрылась за дверью. Тишина в коридоре стала гуще. Махмуд переступил с ноги на ногу, поправил край кафтана — подарок Валиде к его последнему дню рождения, который он надевал только по особым случаям. — А почему мы зовём её «султан»? — спросил он шёпотом, почти беззвучно шевеля губами. — Она же не султанша. — Потому что она мать шехзаде, — так же тихо ответила Халиме. — А мать того, кто может стать падишахом, достойна уважения. Махмуд задумался, переваривая эту мысль. Его брови снова сошлись на переносице, и в этом движении было что-то от отца — та же сосредоточенность, то же умение смотреть вглубь вещей. — Значит, когда у меня будет сын… моя жена тоже станет султаншей? Халиме улыбнулась уголками губ, не позволяя себе широкой, открытой улыбки. — Если Аллах приведёт тебя к трону, Махмуд, то ты станешь султаном. А твоя жена… это будет зависеть от многих вещей. Он хотел спросить ещё что-то, но в этот момент дверь приоткрылась, и калфа, не меняя выражения лица, кивнула им. Они вошли. Покои Хюррем изменились с тех пор, как Халиме была здесь в последний раз. Тогда, в первые недели после её появления в гареме, здесь пахло свежей краской и новым деревом — недавно отделанные комнаты для новой фаворитки. Сейчас запахи были другими. Тяжёлый, густой аромат лекарственных трав — ромашка, мята, что-то горькое, чего Халиме не могла определить. Сладкое, приторное дыхание молока, исходящее от колыбели. И ещё что-то неуловимое — усталость, напряжение, может быть, страх. Они висели в воздухе, как невидимый туман, делая его плотным, почти осязаемым. Хюррем полулежала на подушках, укрытая тёплым шерстяным одеялом, поверх которого был наброшен нарядный халат из парчи — она успела одеться к визиту, хотя явно не ждала гостей. Волосы её были убраны под платок, лицо бледно, под глазами залегли тени, но она держалась прямо, не позволяя себе выглядеть слабой. Рядом, в богато украшенной зыбке из тёмного дерева с резными узорами и шёлковым балдахином, спал свёрток, укутанный в тонкое белое полотно. У изголовья, как верная тень, стояла Нигяр-калфа. Её лицо было спокойно, но Халиме знала, что спокойствие это обманчиво. Взгляд Нигяр, холодный и оценивающий, скользнул по ним, задержался на животе Халиме, на её лице, на Махмуде, который жался к её руке, — и вернулся к месту, не пропустив ни одной детали. Халиме сделала лёгкий, почтительный поклон, держась за руку Махмуда и слегка притягивая его к себе, чтобы и он поклонился. Мальчик справился с этим достойно — не слишком низко, но достаточно, чтобы выразить уважение. — Примите наши поздравления, Хюррем-султан, — произнесла Халиме, и её голос в тишине комнаты прозвучал ясно, как удар колокольчика. — Рождение здорового шехзаде — великая милость Аллаха. Да растёт он в здравии и мудрости. На лице Хюррем мелькнуло удивление — быстрое, как вспышка, и почти сразу сменившееся подозрительностью. Её глаза сузились, брови чуть приподнялись. «Султан». Не «хатун». Не просто вежливость, а титул, который никто из наложниц ей ещё не давал. Нигяр тоже заметила это — её бровь дрогнула, и она перевела взгляд на Халиме с новым, более пристальным интересом. Это был жест. Жест, который нельзя было не заметить. И Халиме знала, что он будет понят правильно: она не соперница. Она не претендует на то, что принадлежит Хюррем. Она — мать будущего ребёнка, и только. Титул «султан» для матери шехзаде — это признание её места, но не угроза. — Шехзаде Махмуд очень хотел увидеть нового брата, — мягко добавила она, слегка подталкивая мальчика вперёд. — Он помнит, как впервые держал на руках маленького Ахмеда, и с тех пор ждал появления нового члена семьи. Махмуд сделал шаг. Неуверенно, но с достоинством, которое ей так нравилось в нём. Он подошёл к зыбке, заглянул внутрь, и его лицо, ещё минуту назад серьёзное и сосредоточенное, вдруг озарилось улыбкой — той самой, детской, открытой, которая не подчинялась никаким правилам этикета. — Он такой маленький, — прошептал он с благоговением, и в этом шёпоте было столько нежности, что даже Нигяр на мгновение смягчила взгляд. Хюррем наблюдала за ним, и Халиме видела, как на секунду в её глазах смягчилось что-то материнское. Что-то, что не подчинялось ни интригам, ни подозрениям, ни страху. Просто женщина, смотрящая на ребёнка, который смотрит на её ребёнка. Но когда её взгляд вернулся к Халиме, он снова стал острым, как лезвие, — и в этом был весь её характер, вся та сложная, противоречивая натура, которая делала её одновременно уязвимой и опасной. — Очень любезно с твоей стороны, Халиме-хатун, — сказала она, и в её голосе зазвучала слащавая, ядовитая нота, знакомая Халиме по сериалу, но вживую казавшаяся гораздо более острой. — Уделять время моему сыну, когда у тебя под сердцем зреет свой собственный. Не боишься сглазить? Или, может, надеешься, что вид здорового шехзаде принесёт удачу и твоему… плоду? Слова повисли в воздухе, тяжёлые, враждебные. «Плод». Не «дитя». Не «ребёнок». Именно это слово, выбранное с расчётом, чтобы оскорбить, унизить, показать, что для неё Халиме — всего лишь сосуд, инкубатор, не более. Махмуд нахмурился, оторвав взгляд от брата. Он чувствовал напряжённость, хотя вряд ли понимал её причины. Его маленькие пальцы сжались в кулаки, и он перевёл взгляд с Хюррем на Халиме, ища подсказки, как себя вести. Нигяр едва заметно улыбнулась в уголке губ, и Халиме поняла, что эта улыбка адресована не ей — она адресована торжеству маленькой, жестокой победы, которую, как казалось Нигяр, одержала её госпожа. Но Халиме сохраняла спокойствие. Она чувствовала, как ребёнок внутри неё шевельнулся, будто тоже ощутил напряжение, и машинально положила руку на живот, успокаивая. Потом сделала знак Эсме, которая несла за ней небольшой сундучок, обтянутый тёмно-синим бархатом. Эсма, бледная от волнения, шагнула вперёд и протянула его госпоже. — Мы принесли небольшой дар для нового шехзаде. Не как соперница сопернице, — она сделала едва уловимый акцент на слове «соперница», отделяя его от себя, отказываясь от этой роли, — а как мать — матери. Это амулет из оникса. Говорят, он отводит дурные сны и укрепляет сон младенца. Она открыла крышку. На тёмном бархате внутри лежал камень — гладкий, отполированный до блеска, глубокого чёрно-зелёного цвета. Он был оправлен в простое серебро, без лишних украшений, но работа была тонкой, изящной, и в лучах солнца, падавших из окна, камень загорался тёплым, живым огнём. Жест был безупречен. Халиме не искала взгляда Хюррем, не ждала её реакции — она просто держала шкатулку, как держат дар, который вручают равной. Не выше. Не ниже. Равной. Хюррем, похоже, это только разозлило. Её лицо, ещё минуту назад бледное и усталое, вдруг покрылось пятнами румянца — не смущения, а гнева. Она не взяла шкатулку. Её пальцы вцепились в край одеяла, и Халиме видела, как побелели костяшки. — Очень трогательно, — произнесла она, и голос её зазвенел, как натянутая струна. — Ты, должно быть, провела немало времени, размышляя, какой подарок не будет выглядеть… угрожающе. Но твои истинные мысли читаются в твоих глазах, Халиме. Ты пришла не поздравить. Ты пришла посмотреть. Оценить. И показать ему, — она кивнула на Махмуда, который всё ещё стоял у колыбели, насторожённый, — где его будущий… конкурент. Слово упало в тишину, как камень в воду. Махмуд вздрогнул, его лицо побледнело, и он перевёл взгляд на Халиме — растерянный, испуганный. Конкурент. Он — конкурент для этого маленького, сморщенного существа в колыбели. Потому что так устроен этот мир. Потому что в этом дворце братья всегда конкуренты. — Хюррем-султан, — начала Халиме, и голос её был всё ещё мягок, но в нём появилась новая, стальная нотка, — вы устали после родов. Вам… — Не говорите мне, что я чувствую! — Хюррем приподнялась на локте, и Халиме увидела, как её слабость, казавшаяся такой очевидной минуту назад, куда-то исчезла. Глаза её горели, лицо было напряжено, и в ней вдруг проступила та самая Хюррем, которую мир знал по легендам — не уставшая мать, а воительница, готовая защищать своего детёныша до последнего. — Я вижу вас насквозь! Эта маска кротости, эти тихие разговоры с шехзаде… Вы строите свои козни тихо, но я… Она не закончила. Дальнейшие слова застряли у неё в горле, потому что в этот момент за дверью раздался голос — громкий, чёткий, не терпящий возражений: — Дорогу, Повелитель наш Султан Сулейман, и шехзаде Мустафа! Портьера взметнулась, и в покои вошёл Сулейман. Он был в простом, но богатом кафтане тёмно-бордового цвета, расшитом тонкой золотой нитью, и его появление изменило всё. Пространство комнаты будто сжалось, стало теснее, воздух тяжелее. Его лицо выражало спокойную удовлетворённость, но глаза — глаза видели всё. И то, как замерли служанки. И то, как побледнела Хюррем. И то, как Махмуд, забыв о колыбели, выпрямился, готовясь приветствовать отца. И то, как Халиме, всё ещё держа открытую шкатулку, опустила глаза, не встречаясь с его взглядом. Рядом с ним, держась за руку отца, шёл Мустафа. Мальчик был красивым — Халиме не раз слышала об этом, но сейчас, видя его вживую, она поняла, почему о нём говорили с таким придыханием. Тёмные волосы, правильные черты лица, серьёзные, внимательные глаза — копия матери, но с отцовской статью. Он смотрел на нового брата с любопытством, но без ревности, пока что. Ещё не наученный, ещё не испорченный. Наступила мгновенная, ледяная тишина. Все замерли в поклонах. Халиме согнулась в глубоком, почтительном поклоне, чувствуя тяжесть живота и то, как Махмуд рядом делает то же самое — старательно, правильно, как учили. Гневная краска сошла с лица Хюррем, сменившись бледностью и растерянностью. Она тоже склонила голову, но Халиме видела, как дрожат её руки, сжимающие одеяло. Сулейман окинул взглядом комнату. Медленно, спокойно, как хозяин, который проверяет свои владения. Свою возлюбленную на ложе, бледную, с горящими глазами. Старшего сына у колыбели нового, застывшего в поклоне. И Халиме, стоящую с открытой шкатулкой в руках и лицом, на котором ещё не до конца стёрлось выражение спокойного ответа на выпад. — Встаньте, — сказал Сулейман. Его голос был ровным, без намёка на гнев, но в нём чувствовалась та власть, которая не нуждается в криках, чтобы её признали. Его взгляд остановился на Халиме. Долгий, изучающий. Не враждебный, но и не ласковый. Оценивающий. — Халиме-хатун, — произнёс он, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на интерес. — Махмуд. Я не ожидал встретить вас здесь. Махмуд выпрямился, его глаза загорелись при виде отца. Он сделал шаг вперёд, но не слишком близко, соблюдая дистанцию, которую учили соблюдать все шехзаде по отношению к падишаху. — Отец! Мы пришли поздравить Хюррем-султан и посмотреть на нового брата! — Он говорил быстро, боясь, что его не дослушают, но голос его был твёрдым и ясным. — Я хотел увидеть его первым, до того, как начнутся поздравления. — Султан? — Сулейман перевёл взгляд с сына на Халиме, и в его голосе мелькнуло лёгкое, едва уловимое удивление. Он заметил. Конечно, он заметил. В этом дворце не ускользало от его внимания ни одно слово, ни один титул. — Так почтила Хюррем-хатун Халиме-хатун, мой повелитель, — вмешалась Нигяр, и в её голосе не было тепла, только холодная, отстранённая вежливость. — С большим уважением. Халиме не подняла глаз, но чувствовала, как взгляд Сулеймана скользит по её лицу, по животу, по шкатулке в её руках. Потом он перевёл взгляд на Хюррем, чьё лицо стало невыразительным — маска, которую она научилась надевать в присутствии султана, но под которой всё ещё бушевала буря. — Я вижу, в моём гареме царит… взаимное почтение, — произнёс он, и в его голосе трудно было уловить, ирония это или одобрение. Он подошёл к колыбели. Мустафа, всё ещё держась за его руку, робко последовал за ним. Сулейман заглянул внутрь, и на его лице появилось выражение, которое Халиме не могла описать — нежность? гордость? усталость? всё сразу. — Махмуд прав, — сказал он, не отрывая взгляда от спящего младенца. — Нового члена семьи должен приветствовать каждый. Хорошо, что ты привела его, Халиме. Он не спросил, что происходило до его прихода. Не стал выяснять, почему лица у всех напряжены, почему Хюррем выглядит так, будто её застали за чем-то запретным. Его появление, как холодная вода, погасило любой возможный скандал. Хюррем не посмела бы продолжать нападки под его взглядом. Нигяр не посмела бы вставить слово. Даже воздух, казалось, замер, ожидая его следующего движения. Халиме, всё ещё держа шкатулку, опустила глаза ещё ниже. — Мы как раз собирались удалиться, мой повелитель, чтобы не утомлять Хюррем-султан, — сказала она, и голос её был ровным, спокойным, без намёка на обиду или торжество. — Мы только хотели передать этот скромный дар для шехзаде. Амулет для спокойного сна. — Положи его там, — кивнул Сулейман к резному столику у стены, где уже стояли другие подарки — шкатулки, свёртки, вазы. Халиме сделала шаг к столику, чувствуя, как все взгляды следуют за ней. Эсма, дрожа, помогла ей поставить шкатулку среди других даров. Халиме не стала искать глазами самый дорогой подарок или самый скромный — ей было всё равно. Она сделала то, зачем пришла. Когда она вернулась на место, Сулейман уже повернулся к сыновьям. — А ты, Махмуд, — сказал он, и в его голосе появилась теплота, которую он редко показывал на людях, — покажешь Мустафе его нового брата? Ты уже познакомился с ним. Махмуд, польщённый доверием, важно кивнул. Он взял за руку Мустафу, который смотрел на него с робким восхищением, и подвёл к колыбели. — Смотри, — сказал он, наклоняясь и показывая, как осторожно заглянуть внутрь. — Он ещё спит. Но когда проснётся, у него глаза будут тёмные. Я уже видел. Они замерли у колыбели — двое мальчиков, будущие наследники, и один, самый маленький, который спал, не подозревая, какая жизнь его ждёт. Сулейман наблюдал за ними, и Халиме видела, как смягчилось его лицо. Потом он повернулся к Хюррем, и в его взгляде появилось то, что она видела в сериале сотни раз, но здесь, вживую, это казалось совсем другим — не игрой актёров, а настоящим, живым чувством. Любовью. Или тем, что в этом мире называли любовью. — Ты сегодня хорошо выглядишь, — сказал он, и его голос стал тише, интимнее, будто они были одни. — Лекари говорят, что ты быстро идёшь на поправку. — Я стараюсь, мой повелитель, — ответила Хюррем, и её голос дрогнул — от облегчения, от усталости, от того, что он рядом. — Ради нашего сына. Сулейман сел на край ложа, и Хюррем, забыв о присутствии других, потянулась к его руке. Халиме видела, как её пальцы сжали его пальцы, как она прижалась к его плечу, как будто искала защиты. — Мы оставим вас, мой повелитель, — тихо сказала Халиме, делая знак Махмуду. Махмуд, который уже успел показать Мустафе, как тихо разговаривать у колыбели, чтобы не разбудить брата, послушно подошёл к ней. Он взял её за руку, и Халиме почувствовала, как его пальцы дрожат, от волнения, от встречи с отцом, от всего, что произошло. Она повела его к выходу, но на пороге остановилась. Оглянулась. Хюррем не смотрела на неё. Она смотрела на Сулеймана, и лицо её было счастливым — по-настоящему, без притворства. Но Нигяр смотрела. Её взгляд был холодным, полным нерастраченной злобы, и Халиме знала, что этот взгляд будет преследовать её ещё долго. А потом она встретилась глазами с Сулейманом. Он смотрел на неё поверх головы Хюррем, и в его взгляде было что-то, что заставило её сердце биться чаще. Не гнев. Не подозрение. Понимание. Он видел. Он чувствовал напряжение, которое висело в воздухе, когда он вошёл. Он знал, что здесь было не просто поздравление. И его появление не было случайностью. «Остерегайся течений у берега», — пронеслось у неё в голове. Она опустила глаза, сделала последний, почтительный поклон и вышла. В коридоре Махмуд выдохнул — долго, шумно, как человек, который задерживал дыхание слишком долго. — Он такой маленький, — сказал он, и в его голосе слышалась задумчивость. — И Хюррем-султан была… странной. Она злилась на нас? Мы сделали что-то не так? — Нет, — Халиме автоматически ответила, глядя вперёд, туда, где коридор уходил в полумрак. — Она просто устала. Роды — это тяжело. И страшно. Когда родится мой ребёнок, я, возможно, тоже буду… странной. Махмуд задумался, переваривая эту мысль. Потом его пальцы сжали её руку чуть сильнее. — Я буду рядом, — сказал он с той серьёзностью, которая делала его взрослым не по годам. — Когда у тебя начнутся роды, я буду ждать за дверью. Чтобы никто не забрал ребёнка, пока ты спишь. Халиме остановилась. Она посмотрела на него — на его решительное, сосредоточенное лицо, на его маленькие пальцы, сжимающие её руку, на его глаза, в которых не было ничего, кроме искреннего, детского желания защитить. Она опустилась перед ним на корточки, чувствуя, как тяжело даётся это движение, и взяла его лицо в ладони. — Ты — самый храбрый шехзаде, которого я знаю, — сказала она тихо. — И самый добрый. Но когда придёт время, тебе не нужно будет ждать за дверью. Потому что я сделаю всё, чтобы мой ребёнок был в безопасности. А ты… ты будешь его старшим братом. И это важнее, чем охранять дверь. Махмуд кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то — облегчение? гордость? — А Хюррем-султан… — начал он, но Халиме перебила его, мягко, но твёрдо. — Забудь о том, что было в её покоях, — сказала она. — Это были слова уставшей, испуганной женщины. Она не хотела нас обидеть. Махмуд посмотрел на неё с сомнением, но спорить не стал. Он был слишком хорошо воспитан для этого. Они пошли дальше, и Халиме чувствовала, как её пальцы сжимают край шальки. Первая открытая стычка состоялась. Она осталась непобеждённой, но и не победившей. Война за положение, за влияние, за будущее детей — она только что перешла из тихой, холодной стадии в стадию первого, осторожного соприкосновения. Халиме выдохнула, расправляя плечи. Ребёнок внутри неё толкнулся — сильно, требовательно, будто напоминая о себе. Она положила руку на живот и пошла дальше, держа Махмуда за руку. Война только начиналась. И она должна была быть готова.