Ложе королевы

«Первый раз для девушки важнее, чем ты думаешь». «Марафетишься, как мартовский кот». «Так вы определились, чего хотите?» «Ответов». Захлебываясь запахом чистого шелка и пряной кожи, он накрывает ее собой. Движение привычное, размеренное — оба наслаждаются очевидной разницей в их размерах. Властвуя над его разумом, она позволяет овладевать своим телом и приоткрывать то, как мыслит сама. Эрвин не понимает ее. Задетый интригой и азартом, ограниченный ее мягким приказом, он не имеет выбора, кроме как принять правила игры и продолжить партию. «Шах», — шепчет она ему в правое плечо, обводя нежными, не предназначенными для этого пальцами, ровный обрубок. «Мат», — признает он, когда она засыпает спиной к нему, и вместо того, чтобы отстраниться, он прижимается к миниатюрной спине и закрывает ноющие от осколков треснувшей идеалистичной пелены глаза. Хистория играет на его слабостях, мастерски распознавая, куда нажимать. Перегруппировавшись, он сопротивляется, поддается, изворачивается, но она неумолима: пока Эрвин хочет вырваться из начавших оплетать его пут и вернуться к тайнам мироздания, королева — хочет его.

***

«Вы мечтатель, командующий». Он склоняется перед ее волей. Она перестает играть с ним. Он покрывает ее тело. Она касается его сердца.

***

— Ни на солнце, ни на смерть нельзя смотреть в упор, вы знали? — Только если они уже не смотрят друг на друга. Первый раз она целует его сама, но инициация близости исходит от него. Хистория знала, что к этому придет, он уверен, но в ту ночь чувствует, что брошенные как бы между прочим слова Ханджи о первом разе правдивы: королева уязвима и полностью открыта для удара и манипуляций, которых не происходит. Эрвин предельно нежен и внимателен: ее дыхание, дрожь, стекающая по виску капля пота, непролитые слезы, смазанная кровь между ними — он отмечает все. Глотает поцелуй, успокаивает поглаживанием тело, шепотом иссушает сомнения, сдавленным стоном — обещает, выдержкой — обнажает себя. Этот раз становится особенным не только для нее.

***

— Если позволите, что у вас в кабинете делал рядовой Арлерт? — Все-таки ревнуете, командующий? — Эрвин. — Эрвин… Он и вправду ревнует: ему приходится признать. Сперва оправдывая это тем, что ему не нравится быть ферзем, которому ищут замену, очень быстро Эрвин понимает — здесь больше. Возможно, когда нависает над парнем в своем собственном кабинете, заставляя того заикаться и тараторить что-то невразумительное, а Леви стоит сбоку, скрестив на груди руки, и бесцветно бурчит что-то про коровий шлепок.

***

— Эрвин, если я еще раз услышу, что вы неоправданно долго засиживаетесь в лабораториях, а новых экспериментальных данных нет, мне придется начать ставить опыты над вами. — Звучит многообещающе. Она сверкает глазами, но не удостаивает его ответом. Что бы между ними ни было, это взаимно: начавший на роли стратега Эрвин понимает, что вся власть потенциального союза сосредоточена в руках изначально испытывающей к нему чувства Хистории. Умная, закаленная чертовка — теперь он восхищался ей перед собой открыто; встретив равную по силе и хитрости, зная, что их противостояние не грозит негативными последствиями жизни страны, Эрвин увлекся. Это его королева. И, несмотря на продолжающееся сопротивление с его собственной стороны, он и вправду хочет, чтобы она была его. Полностью. Безраздельно. Сперва его — и только потом — государства.

***

— Думаю, мы могли бы спровоцировать небольшой, управляемый кризис. Это позволило бы людям переключиться на насущные проблемы, а знати — на борьбу между собой. — Надеетесь выиграть время? Вы казались мне мудрее. Они встречаются регулярно: даже измотанный бесконечной подготовкой и переменой сезона, Эрвин находит время и силы, чтобы заходить к ней. Она на какое-то время перестает цеплять его прямолинейно, оставляя лишь небольшие, беззлобные намеки на то, кем ему предстоит стать. «У вас королевская выправка», «дворянский нос», «знатный знак отличия». Безмолвно, в одну из ночей, когда он засыпает за собственным столом, она оставляет ему потрепанный, заботливо обтертый от пыли дневник его рода; последняя нить, что, как оказалось, все еще осязаемо существовала между ним и его отцом.

***

«Кто никогда не совершал безрассудств, тот не так мудр, как ему кажется». Он лежит на спине, лениво пропуская между пальцев изящные, пышущие свежестью волосы. Союз с ней перестает казаться чем-то немыслимым — и это пугает его больше, чем сошедшая на нет настойчивость.

***

— Леви, ты когда-нибудь задумывался о женитьбе? — Я? Из всех твоих мыслей, эта — самая бредовая. Бредовей попыток Ханджи понять, как спарить титанов, вот честно. — Вместо меня ты могла бы скрепить союз с Леви, — предлагает он, откатившись от нее на матрасе и ловя снисходительный взгляд исподлобья. — Он может занять пост командующего после меня, к тому же, вы вместе занимались организацией приюта, и… Хистория смотрит на него все так же внимательно и с нескрываемой долей забавы, но не перебивает. Вместо этого, Эрвин замолкает сам, чувствуя себя глупо. Он уже знает, что она скажет или, по крайней мере, хочет сказать — он петляет от нее одними и теми же путями, хотя много разумных доводов указывает на то, что ее изначальный выбор более чем оправдан. — Леви мне не подходит, — спокойно отметает она. Эрвин ловит себя на том, что не так уж разочарован этим ответом. — Почему? — тем не менее, разглядывая ее безмятежно лежащую на белых простынях фигуру, уточняет он. Хистория фыркает и молчит, заставляя его перебирать варианты в ожидании, а после придвинуться обратно, перевернуться и нависнуть над ней, вжимаясь твердостью своего тела и требуя ответа. Игриво очерчивая профиль его сгорбленного носа и отводя выбившуюся, упавшую на лоб прядь обычно зачесанных назад волос, она отвечает: — Потому что в постели со мной лежит не он.

***

«Боже, Эрвин, она отменила половину бумажной волокиты и сделала больший перерыв между проверками! Не знаю, что ты там с ней делаешь, но продолжай и забери свои бумаги назад! А я, наконец, снова нормально займусь титанами». Он задерживается у нее после дневного совещания и, поднявшись, опирается боком о край стола. Хистория приподнимает бровь в немом вопросе. — Спасибо, что облегчила работу корпусу, — сдержанно благодарит он. — Не стоит, я прекрасно знаю, как бюрократия затрудняет работу, — мягко кивает она и улыбается, прежде чем делано вернуться к бумагам. Эрвин колеблется. Подбирается — и отталкивается, чтобы уйти. — Ты хотел что-то еще? Он замирает, обращая к ней непроницаемый взгляд. Вновь поймала его на мелочи, на непродуманности: скажет «нет» — явная ложь, скажет «да» — будет выглядеть ее ручным псом. Что не отменяет того, что в сущности он уже им является, но чувствовать себя унизительно Эрвину не нравилось. Он привык к позиции силы, и нащупать ее в их отношениях никак не мог. Как и — уже — отказаться от их встреч. — У тебя много дел, не буду отвлекать, — находит хрупкий компромисс он, выждав секунду, прежде чем направиться к двери. Нужно совладать с собой. У него есть цель: никакой иной идеал не должен слепить его настолько, чтобы сбить с проторенной дороги. Столько крови, столько смертей... и он – на самом верху этой облитой чернью горы. — Эрвин, — ее тихий, слегка дрожащий голос останавливает его, когда он касается ручки. Замерев, не оборачиваясь, он рассматривает дубовую поверхность и ждет. Его ушей и сердца касается тихое, теплое, светлое… — Я тоже соскучилась.

***

«Блядь». — Я сохраню пост командующего Разведкорпусом? — спрашивает он очередной ночью, когда она лежит на его груди, согревая тихим дыханием его шею. — Если захочешь. Впоследствии сможешь занять место Заклая и курировать все три ветви, — отзывается Хистория. Эрвин какое-то время молчит, задумчиво оглаживая изящную, обнаженную талию. — И кого бы ты поставила на мое место? — интересуется он между прочим. Ее мнение ценно, но совпадет ли с его? — М-м… — Хистория лениво ерзает, будто сопротивляясь сну и расслабленности, чтобы ответить. — Командующей могла бы стать Ханджи. Капитан Леви хорош, но скорее как второй стратег. Эрвин удовлетворенно мычит, продолжая водить пальцами по ее телу, но спустя минуту она добавляет: — Должность командующего давит. Несмотря на его внешний образ, мне кажется, ему будет сложно делать… выбор без сожалений. Брови сходятся на переносице: это слишком точное описание. — А обо мне что скажешь? — стараясь звучать шутливо, спрашивает он. — Что ты слишком много думаешь. — И о чем же я думаю? Хистория неохотно отстраняется и приподнимается, нависая над ним. Это забавно: он умиляется тому, как ее хрупкий профиль смотрится сейчас, не выглядя ни на йоту угрожающим. Несмотря на важность повисшего для него вопроса, на его губах уже играет легкая улыбка. — Обо мне, — тихо говорит она, подныривая ладошками под его шею, и зарывается пальцами в волосы на затылке. — Но скажу по секрету, — ее голос становится заговорщическим, и Хистория склоняется к его уху, приятно прижимаясь обнаженной грудью к горячему торсу. — Я тоже много думаю о тебе. — Хм… — сопротивляется он искушению перевернуть их и завладеть инициативой. — Ты не ответила на вопрос. Она горячо выдыхает ему в ухо и трется носом о щеку, прежде чем вновь лениво занять место на его груди. — Я бы не стала убеждать тебя стать моим королем, если бы сомневалась. Ты амбициозен, но не рвешься к власти, тверд в своих убеждениях, проницателен и… был тем, кто инициировал переворот и мое восхождение на престол. Это наиболее прямой ответ, что он получал от нее за все это время, и Эрвин это ценит. Как и то, что их отношения меняются, становятся глубже и прямолинейнее. Но… Он хочет услышать еще.

***

— Я согласен стать твоим соправителем. — Королем. Он сообщает ей об этом после очередного совещания, и когда все уходят, а она поднимается с места, сам опускается для поцелуя. Он голоден, неумолим и абсолютно безразличен к внешнему миру: есть только его решимость, ее удовлетворение и их готовящийся стать официальным союз. Эрвин берет ее прямо на столе — к черту все, тот скрипит и раскачивается под весом их тел, а Хистория томно хнычет ему в шею — все, что ему нужно, чтобы гореть под жадными прикосновениями ее ладоней и продолжать двигаться. — Ах-х, черт… — бормочет он, левой рукой цепляясь за грозящее развалиться дерево, и жадно глотает ее запах вперемешку с кислородом. Мир сжимается и выплескивается единением их тел, сиянием небесной глади в ее глазах и щекочущим, многозначительным прикосновением двух ее пальцев к его грудной клетке, там, где сковано пленом ребер непокорное сердце. — Я… — интимно слышится у ключиц, но звук открывшейся и тут же закрывшейся двери и грохот в коридоре не позволяют ему услышать ее признание. Напрягшись всем телом, он аккуратно отстраняется, застегивает брюки и, даже не тратя время на то, чтобы надеть рубашку, идет к двери и выглядывает в коридор, закрывая королеву широкой спиной и выискивая виновника. Это Армин: пыхтящий, красный с мороза, тот обливается потом и смотрит на него, явно не зная, что сказать и куда деться, но и сбежать не решается. В руках стиснута лыжная палка, и Эрвин сужает глаза, безмолвно предупреждая о том, что об увиденном лучше молчать. Получив достаточное визуальное подтверждение, что так и будет, он спрашивает: — Причина шума? Перепуганный парень сглатывает и выпячивает вперед руку с зажатой в ней палкой: — Лыжи потерял! Сэр. Для эффекта помолчав еще какое-то время, Эрвин коротко информирует: — У нас нет, — и, не церемонясь, захлопывает дверь в кабинет, возвращаясь к Хистории.

***

— Несчастье — как женитьба. Ты думаешь, что выбираешь сам, а оказывается, это тебя выбрали. — И давно ты стал экспертом? — В книжке одной вычитал. Дам тебе потом. Совет одобряет их союз сразу. Разведкорпус радостно перемывает знакомые кости, а вот в городе новость встречают неоднозначно. Какими только эпитетами Эрвина ни награждают: насильник, жадный до власти ублюдок, извращенец — для него не секрет, что самые горланящие наняты обиженными, лелеющими надежды на лакомый кусочек богатеями. Пока они не задевают Хисторию и не способны перекричать общие настроения, все в порядке: заочно предусматривая такое развитие событий, королева планирует визит в приют, расширение хозяйства и… еще какие-то дела, в которые у него не было времени вникнуть. Почувствовав ее резкое потепление и расслабленность с момента, как дал свое согласие, Эрвин использует ставшие еще более редкими и ценными свободные минуты для того, чтобы просто побыть с ней. Получив чуть большие полномочия и более широкую пропаганду для вступления в Разведку, он использует ресурсы (не без помощи Леви), чтобы заткнуть рты особо активно кричащим своим способом. Ночи же, если удается добраться до замка, проводит не в своей комнате, а только в королевских покоях. Все равно все в курсе. Остались лишь формальности, над которыми они работают.

***

«Этот мир, такой, как он есть, выносить нельзя. Поэтому мне нужна луна, или счастье, или бессмертие, что-нибудь, пускай безумное, но только не из этого мира». Эрвин хмурится, сжимая книгу в руках, и подушечка его большого пальца впивается в твердый уголок, распыляя сознание между строками, что слишком ему близки, и реальностью. Он чувствует себя так же: ему нужен идеал, у него уже есть идеал — обретенный отчасти против его же воли, но от которого он больше не намерен отказываться. Но у него так же остается идеал, скрепленный кровными узами и долгом — и Эрвин тоже хочет его достичь. Возможно… Возможно, найдя свои ответы, он примется искать еще что-то. Его сердце в надежных руках, но душа требует большего, высшего — и желательно, если быть до конца откровенным, вместе с ней. Только вместе с ней. Проницательная королева для Названого дьявола.

***

— Я давно испытывала к тебе… чувства. Но ты ведь и так о них знал, да? Подпитывал, чтобы держать на нужном расстоянии? — Да. Извини. — Ничего. Думаю, за это ты уже получил сполна. Он чувствует себя спокойнее, зная, что ее чувства все это время не угасали. Что он был у нее первым мужчиной и остался единственным. Хистория его прошлым прямо не интересуется, но он все равно рассказывает ей то, что она может захотеть узнать — недолгая история, потому что на пути его идеалов не могло стоять ничего. Кроме другого идеала. — Эрвин, а ты… когда-нибудь, ну… — ее робость непривычна и заставляет его растеряться. Он морщит лоб и вглядывается в ее неуверенное лицо, словно может найти там ответ, но все так же не понимает, что она хочет спросить. — Да? — тихо, словно боясь спугнуть, спрашивает он и немного заваливается на бок, чтобы потянуться к ее лицу, но останавливает себя. Хистория отводит взгляд и пожимает миниатюрными плечиками. — …любил? — еле слышно, отворачиваясь, заканчивает мысль она, а внутри него все переворачивается и обжигает. Пальцы сами заканчивают путь, приподнимая ее подбородок и направляя взгляд на себя. — Думаю, да, — его низкий голос раскатывается в тишине общей спальни, согревая обоих. — Это взаимно? Ее глаза расширяются, когда она понимает значение его вопроса, а щеки покрываются смущенным румянцем. Закусив губу, Хистория чуть склоняет голову вниз, подбородком нажимая на чуткие, не желающие отпускать ее пальцы, и улыбается. — Возможно, — тихо, игриво говорит она, и Эрвин рычит. Сузив глаза, он переворачивает их одним выверенным движением: нависая над ней и окутывая аурой силы и покровительства, жмется лбом ко лбу и рокочуще, угрожая, протягивает: — Не дразни меня… Искренний, светлый смех эхом отражается от стен спальни, когда она в ответ обвивает его шею и улыбается в строгие губы: — Да, да и еще раз да.

***

«Торжество через неделю». «Волнуешься, старик? Подтирать задницу первенцу наверняка будет веселее, чем солдатам». «Боже, Эрвин, ты же дашь мне взять кровь на анализ?! Дашь? Ведь дашь? Как думаешь, если будет девочка, у нее будут твои брови?!» Эрвин правда волнуется. Что не оправдает ее надежд, что она полюбит другого, что тот будет достойным человеком, а она уже не будет иметь возможности быть с ним открыто. Волнуется, что их союз еще может принести им проблемы в публичном поле. Волнуется, что ему нужно будет отправиться в Сигансину и придется выбирать между ней и отцом. Впервые в жизни, внезапно получив нежданное, но желаемое, Эрвин задается вопросом: как его удержать?

***

«В Сигансину отправятся Аккерманы». Она практически ставит его перед фактом, и он испытывает смешанное чувство злости и благодарности. Вести Разведкорпус на убой — безрассудство, которое не будет стоить результата. Если выживут единицы, какой будет смысл в знании, которое некому использовать? И будет ли там то, что вообще принесет пользу? Холодная, здравая часть его рассудка знает, что это правильно. Горячая, карабкавшаяся к цели десятки лет — беснуется и требует участия в этом решении. «Извини. Это предложение. Я еще не говорила с ними». Хистория выглядит хмурой и сосредоточенной, и Эрвин чувствует себя виноватым за вспышку гнева. Он не проронил ни слова, но знает, что она все поняла по его лицу. В конце концов, он правда признателен, что она тоже думает о его миссии и… предлагает адекватное решение. Два Аккермана — достаточно смертоносное сочетание. Так ведь?

***

— Согласны ли вы, Эрвин Смит, командующий Разведкорпусом… — Согласен. — Согласны ли вы, Хистория Райс, ее королевское Величество… — Согласна. — Знаешь, было жестоко не дать служителю произнести речь полностью, — в его голосе сквозит улыбка, когда они скрепляют свой союз долгим, чувственным поцелуем. — Ты, вообще-то, сделал то же самое, — бормочет она, бунтарски забавляясь тому, что мужчина в церковном костюме неодобрительно косится на них, продолжающих перешептываться, пока он провозглашает их королевой и, по ее настоянию, королем. Крепкая рука обвивает ее талию под толстой, бархатной мантией, и Эрвин чувствует, как она опирается о него. Зал заходится в овациях. Он чувствует себя счастливым.

***

— Вы мечтатель, командующий, — игриво шепчет она ему в губы, вновь переходя на «вы». Он готовно целует ее, удовлетворенно мыча. — А вы, королева? — Та, кто мыслит достаточно приземленно, чтобы помочь воплотить эти мечты в жизнь. Рядом с ней Эрвин не просто верит, он знает: у него получится все.