Точка отсчёта

Дребезжание. Едкий дым проникал в лёгкие, обжигая гортань навязанным успокоением. Курильная трубка, стилизованная под старинную сигарету, казалась инородным предметом в её пальцах. Она стояла на краю крыши случайного небоскрёба, затерявшегося в джунглях Риквелла. Где бы она ни была, ни одно место не могла с уверенностью назвать домом. Разве что в той студии Рейна. До того момента, как она узнала о нём правду, там пахло безопасностью. Хотя, если полностью отключить мозг, может, она бы и сейчас прилегла там на потертом диване, просто чтобы забыться. Ветер, всегда шальной на высоте, рванул с новой силой. Тлеющий кончик трубки погас, оставив горькое послевкусие. В следующее мгновение рядом с ней бесшумно материализовался Киран. Он был весь в потрёпанной, местах прожжённой одежде, в пятнах засохшей крови, что отливала на свету тускловатым багрянцем. Выглядел в общем так, будто прошел через адскую мясорубку и едва выбрался. Его взгляд скользнул по её лицу, по погасшей трубке, и он произнёс тихо, с непривычной, почти виноватой усталостью: — Я раньше не видел, чтобы ты курила. Она не глядя отправила тлеющий окурок вниз, в ночную бездну, словно сбрасывала туда все события, все потери и всю горечь этого мира. — А у тебя как дела? — спросила она, уставившись на пейзаж ночного мегаполиса, чьи неоновые огни пылали сейчас куда ярче, чем что-либо внутри них обоих. — Порядок, — он фыркнул, вытирая ладонью полосу грязи на щеке, — от Рейна отделался, вот-вот… и всё будет готово. — Так звучит, будто ты меня в космос собираешься отправить. — Может, звёзды знают, как исправить ошибки. — Это ты про Рину? — Она была способной девушкой, пусть и со своими загонами. Надеюсь, сейчас она свободна. — А когда мы будем свободны? Повисло гнетущее молчание, разряжаемое лишь воем ветра в стальных переплетениях. Киран тихо, беззвучно усмехнулся и положил руки на холодные перила, опустив голову. Плечи на мгновение обвисли. — Знаешь что самое забавное? Я ведь танцую для самого себя, просто чтобы жить тут. — в его словах сквозила давняя, въевшаяся в кость горечь. Затем он достал из кармана тот самый осколок воспоминаний, который Рейн когда-то отжал у неё. Держа его между пальцев, он навёл лучик света на Лилит, и белая вспышка ворвалась через переносицу к мозгу. Боли не было, скорее отрезвление, заставившее её вздрогнуть. С невольной остротой она вспомнила тот самый первоначальный восторг, тот трепет, с которым она впервые увидела этот мир, полный чудес и обещаний. — Есть ли сейчас что-то, что тебя может порадовать? — спросил он, и в его голосе прозвучала странная, несвойственная ему нежность, смешанная с усталостью. Вопрос повис в воздухе. Он звучал так, будто он спрашивал, что купить в магазине, только за бесплатно. Ведь он был читером, демиургом, способным устроить абсолютно всё, что она пожелает. А она… она хотела чего-то невесомого, неуловимого. Того, что нельзя пощупать и невозможно создать, но можно прочувствовать кожей. — Немного зимнего волшебства, — еле слышно, неловко выдохнула она, чувствуя, как горит лицо. В следующий миг, от щелчка его пальцев, воздух вокруг них закрутился, повеяло ледяной свежестью. Но затем ощущение резкого холода смягчилось, словно он приглушил его, подстроив под её хрупкость. А с неба, из ниоткуда, начали падать первые, идеальные снежинки. Одна из них, кружась в причудливом танце, опустилась ей прямо на кончик носа. На её лице, помимо её воли, проступила едва заметная улыбка. Снег ведь не настоящий, но это было неважно. У иллюзий так таковых нет формы, в этом и суть, что у каждого они свои. Даже если ты видишь мир глазами другого, ты никогда не увидишь его мировоззрение целиком. Не поймёшь пружину, толкающую его на тот или иной поступок. В этом сны в целом схожи с ними. Один и тот же образ каждый интерпретирует по-своему. А может, и время каждый видит по-своему? Да, сутки сменяются для всех одинаково, но ощущение длительности расплывчато. Для кого-то январь тянется как смола, для кого-то проносится как ветер. Иллюзии и сны часто лишены прямого смысла, являясь лишь проекцией, метафорой наших мыслей или последних ярких впечатлений. Потому их и нельзя исследовать досконально. А где находилась сейчас Лилит? Всё ещё в игре? Или, может быть, в глубоком сне? В её сознании всплыл старый, смутно знакомый приём: как определить, спишь ли ты? Руки. Она видела их отчётливо. А вот своё отражение всплывало в памяти каким-то чужим, смазанным. — Киран, — её голос прозвучал тихо, но чётко в зимней тишине. — А можешь дать мне зеркало? Он не сразу ответил. Напряжение пробежало по его плечам, пальцы замерли на перилах. Но перед ней, беззвучно и плавно, возникло большое зеркало в полный рост, его рама отливала холодным металлом. Лилит подошла ближе. В зеркале отражалась пустая крыша, покрытая тонким слоем искрящегося снега. Отражался ночной город, сияющий мириадами огней. Но её самой там не было. Только пустота на том месте, где она стояла. — Теряешься в иллюзиях, Лилит, — еле слышно произнёс Киран, и его голос прозвучал как эхо из далёкого колодца. Она резко, почти судорожно обернулась к нему, не расслышав до конца. —Что?! Где… где моё отражение? Он смотрел на неё с бездонной, невыносимой печалью. — Во мне, Ли. Во всех нас. У неё застрял ком в горле, перекрывая воздух. Про что он? Кого имеет в виду? И тут её взгляд скользнул за его спину. За Кираном, из самой тени, материализовался Рейн. Его белые волосы казались призрачными в свете неона. Затем, чуть левее, возникла Алия, её лицо было не таким лучезарным, оно было усталым и понимающим. Рядом с ней была Мирослава, без привычной язвительной ухмылки, с горькой складкой у губ. Затем Микейл, его удивленный взгляд, и наконец, из самой густой темноты, шагнул Аксель. Они стояли полукругом, их лица были отмечены странным смирением и глубокой, старой горечью. — Что происходит?! — выкрикнула Лилит, чувствуя, как подкашиваются ноги, а сердце колотится в груди. Киран удручённо вздохнул, и его плечи опустились ещё ниже. Он сделал шаг к ней, но она отпрянула, как от раскалённого железа. — Мы не могли тебе сказать… пока ты сама не поймёшь, — начал он, и каждое слово падало, как камень. — Ты ушла из реального мира в свои фантазии, в эту виртуальную реальность… и всё это время общалась сама с собой. Лилит выпустила остатки воздуха из лёгких с тихим, шипящим звуком. Зубы её начали стучать от холода, которого не было, глаза бешено забегали от одного знакомого лица к другому, отыскивая ложь, розыгрыш, что угодно. — Думаешь, почему мы с Кираном хотели друг друга уничтожить? — тихо заговорил Рейн, его голос был лишён привычной металлической окраски. — Я — идеал мужчины, навязанный тебе обществом. А он… твой истинный, выстраданный идеал. Тот, кого ты боишься захотеть. — Не неси бред, Рейн! — резко оборвала его, голос сорвался, — идеальных не существует! Люди просто делят всё на чёрное и белое! — А помнишь популярных девиц в школе? — вдруг высунулась вперёд Мирослава, махнув рукой с театральным жестом, но в её глазах не было насмешки, — а ты всегда была одна в стороне! Ты же хотела выделиться, не так ли? Быть замеченной. Лилит зажмурилась, затем резко закрыла уши ладонями, опускаясь на корточки в холодный снег. Но голоса проникали внутрь, сквозь кости. К ней мягко подошла Алия, опустившись рядом. Её голос прозвучал тепло и грустно: — А когда люди поступают плохо… ты не злишься. Ты их жалеешь. Помогаешь, чем можешь, в конфликты не ввязываешься. Отстраняешься, боишься открыться и снова получить раны. — Хватит! — закричала она, но звук порождал полную беспомощность. К Алии присоединился Микейл, стоящий чуть поодаль. — Понимаешь, взрослая жизнь рано или поздно наступает. Ты не можешь игнорировать свои проблемы бесконечно. — А куда тогда делась Рина?! — вырвалось у Лилит, она подняла голову, трясясь от холода и ужаса. Её взгляд метался по их лицам, ища ответа. — Ты же сама знаешь, — тихо, но очень чётко проговорил Киран, — разве ты пришла в этот мир не для того, чтобы забыть его? Ярика. Ты была с ним в абьюзивных отношениях. — Нет-нет, я же… — начала она, но слова застряли. — Когда её не стало, ты отпустила его, — продолжал Киран неумолимо. — А как же… он? — Ли кивнула в сторону Акселя, который стоял молча, его фигура растворялась в тени. — Он… что-то вроде твоей тёмной стороны, — сказал Рейн. — Злость, ярость, желание отомстить миру за боль. Она есть у всех. Ты просто долго не признавала её. Лилит резко вскочила, обдавая всех их нервным, выжигающим взглядом. —Вы все лжёте! Нагло лжёте! — Нет, — хором, но беззвучно ответили они. — Никто не врал. — Мы все старались помочь тебе как могли, — произнёс Киран, и в его глазах была бесконечная усталость. — Я относился к тебе ужасно, потому что ты тогда цеплялась за признание, веря в токсичные отношения, которые уже давно изжили себя. Ярик был единственным, кто тебя «заметил» в твоих глазах, и ты.. — Да знаю я, знаю! Чего вы все от меня хотите? Чего?! И тогда они ответили вместе, их голоса слились в единый, пронзительный поток, обращенный прямо в её душу: — Перестань убегать от себя! Лилит стояла, оглушённая этим хором голосов, которые были её же собственными, выведенными наружу, обличёнными в плоть её страхов, надежд и разочарований. Снег вокруг перестал быть красивым. Он был холодным, белым саваном, укрывающим крышу её безумия. Все они смотрели на неё. Ждали. От себя не убежишь. Эта простая, страшная истина, воспринимавшаяся было шуткой, внезапно просочилась сквозь все барьеры и ударила по самому больному. Она снова упала на колени от тяжести, которая рухнула на плечи. Снег похрустывал под её весом. — Я устала, — выдохнула она, и это не было обращено ни к кому конкретно. Киран сделал шаг вперёд. Остальные начали медленно растворяться, как тени на рассвете. Сначала исчез Аксель, словно его и не было. Затем Мирослава, Микейл, Алия… Рейн задержался на мгновение дольше, его белые волосы слились со снегом, и он исчез с лёгкой, почти прощальной улыбкой. Остались только они двое. На крыше, залитой призрачным светом виртуальной луны. — Что теперь? — спросила Лилит, глядя на свои руки, которые наконец отбрасывали слабую тень в свете фонаря. — Теперь ты выбираешь, — сказал Киран. Он опустился перед ней на одно колено, его глаза были на одном уровне с её глазами. В них не было насмешки, только глубокая, бездонная серьёзность. — Остаться здесь, в этой бесконечной симуляции, где ты можешь быть кем угодно. Или… проснуться. — А что там? В реальности? Мать, которая не помнит моего имени из-за бутылки? Работа, которая не радует? Одиночество, от которого я сбежала? — Всё это там есть, — не стал лгать Киран, — но там есть и кое-что ещё. Возможность помочь не виртуальному агентству, а живому человеку. Она тоже потерялась. Не перепиши код, а построй что-то настоящее. Образ матери всплыл не как абстракция, а с болезненной чёткостью: запах перегара в маленькой квартире, пустой взгляд, дрожащие руки, тянущиеся не к ней, а к очередной порции забвения. — Я не знаю, смогу ли, — прошептала Лит. — Я знаю, что сможешь, — его голос прозвучал с непоколебимой уверенностью. — Потому что та, которая прошла через всё это, — он обвёл рукой окружающий их сходящий на нет мир, — уже не та испуганная девочка, что сбежала сюда. Ты стала сильнее и… добрее, чем ты думаешь. Даже твоя тёмная сторона родилась из желания защитить то, что тебе дорого. Он протянул к ней руку. Не чтобы схватить. А чтобы она взяла её, если захочет. Ли подняла взгляд на его лицо. На этого мужчину, который был и наваждением, и мучителем, и... единственной опорой в этом хаосе. В нём воплотилось всё, чего она боялась и чего желала: сила, граничащая с жестокостью, странная забота, запретная близость. Она медленно поднялась сама. Стояла, глядя на него, мир вокруг них трещал по швам. Края крыши расплывались. Небо сворачивалось, как старая декорация. И она поняла, что не хочет. Не хочет отпускать его. Не хочет оставаться одна с пустотой и болью реальности. Но понимала: если она останется здесь, то потеряет себя навсегда. — Перед тем как всё исчезнет… — начала она, и голос её окреп. — Я хочу… попрощаться. Не как с иллюзией. Она сделала шаг вперёд, закрыла расстояние между ними. Подняла руку и коснулась его щеки. Кожа под её пальцами была тёплой, словно живой. Он не отстранился. Его взгляд смягчился, в нём промелькнуло что-то похожее на благодарность и ту же самую грусть. Она подтянула его к себе и поцеловала. Губы его ответили ей мягко, передавая то, что нельзя было выразить словами. Это был поцелуй со всем её миром, который сейчас умирал, и со всем её будущим, которое было страшно представить. Когда они отстранилис друг от друга, мир вокруг был уже почти прозрачным. Киран держал её за руки. — Если… тоесть.. когда ты очнёшься, — сказал он, и его образ начал мерцать, распадаться на светящиеся частицы, — попробуй найти меня там, в реальном мире. Может быть, я всего лишь твой идеал, живущий в голове… а может быть, где-то ты найдёшь парня с похожими шрамами и таким же скучающим взглядом. Если найдёшь… — он улыбнулся своей дерзкой, знакомой улыбкой, но теперь в ней была только нежность. — Будешь счастлива. Обещаю. Его пальцы растворялись в её ладонях, как и сам образ. — Киран! — крикнула она в пустоту. — Проснись, Лилит, — донёсся его последний шёпот, уже отовсюду и ниоткуда. — Помоги ей.

***

Щелчок. Она очнулась так резко, словно её выбросили из ледяной воды в душную, спёртую тесноту. Ли отбросила от себя шлем виртуальной реальности так, будто тот излучал радиацию. Хотя, может он действительно заражал её всё это время. Резкий и неприятный свет ударил в глаза. Звук уже был не идеальным цифровым гулом, а назойливым гудением холодильника и далёким рёвом машин за окном. Она лежала на знакомом, продавленном диване в маленькой, захламлённой квартире. Воздух пах старыми обоями, пылью и слабым, но въедливым запахом алкоголя. Ли медленно, с трудом поднялась. Голова гудела, тело было чужим и слабым, как после долгой болезни. Она прошла по короткому коридорчику и остановилась у приоткрытой двери в спальню. На кровати, в уличной одежде, лежала её мать. Рядом на тумбочке была пустая бутылка и стакан. Её лицо, когда-то красивое, теперь было обезображено усталостью, отеками и безразличием ко всему, кроме забвения. Старая, знакомая злость уже грозилась раскрыть свою пасть, но осознание остановило её. Нельзя убегать. Не нужно было сидеть и ждать, пока кто-то другой, виртуальный или реальный, придёт и всё исправит.К реальной жизни, как оказалось, нельзя было просто подключиться. В ней нужно было участвовать каждый день. Она подошла к кровати и села на край. Осторожно, почти робко, дотронулась до материнской руки. Та вздрогнула и открыла мутные глаза. — Мам, — хриплый голос прозвучал непривычно твёрдо. — Всё, хватит. Женщина попыталась что-то буркнуть, отмахнуться. — Нет, мам, слушай меня, — Лилит взяла её руку в свои и сжала, не слишком сильно, но так, чтобы та почувствовала. — Я здесь, с тобой. Ты не уйдёшь в эту бутылку, слышишь меня? Мы… мы вытащим друг друга, поняла? Я тоже нашла способ убегать от всего, целый мир выстроила, чтобы скрыться. Но это… это тупик. Там нет жизни, совсем. Она здесь, сложная, но она наша. Она говорила, глядя матери прямо в глаза, не позволяя той отвернуться. Говорила не как обиженный ребёнок, а как взрослый человек, принявший решение. Говорила о боли, о страхе, о том, что им обеим страшно. И о том, что можно попробовать справиться с этим горем вместе. Сначала в глазах матери была только злость и желание, чтобы её оставили в покое. Потом лёгкое недоумение. Затем слабая, едва уловимая искра чего-то другого. Слеза скатилась по виску и впиталась в подушку. Это был не мгновенный исцеляющий разговор. Но он послужил к первым, крошечным шагам. Шаг к телефону, чтобы найти номер группы поддержки. Шаг к раковине, чтобы вылить остатки прошлого вечера. Шаг в аптеку за витаминами. Каждый шаг давался с трудом, каждое слово требовало усилий. Были срывы, были слёзы, были ночи, когда казалось, что ничего не изменится. Но Лилит больше не отступала. Она вспоминала крышу, снег и его слова. Свою силу, обретённую в безумии виртуальной битвы, и направляла её теперь на тихую, упорную войну за реальную жизнь. Не из чувства долга, а из странной, новой формы любви. Прошли недели, месяцы. Запах в квартире постепенно сменился на запах еды, иногда пригоревшей. Поступало больше свежего воздуха из приоткрытого окна. Взгляд матери понемногу прояснялся. Диалоги из односложных стали длиннее, пусть и полными неловких пауз. А Ли, устроившись на обычную, скучную работу, иногда по вечерам выходила на балкон их уже более-менее опрятной квартиры. Она смотрела на огни реального города. Он был не таким ярким, как Риквелл, но более сложным и настоящим. И иногда, очень тихо, она шептала в ночь: — Я ищу. Она не знала, существует ли где-то парень со шрамами и скучающим взглядом. Может, он был всего лишь плодом её воображения, необходимой проекцией для исцеления. А может, где-то в потоке людей, спешащий на работу программист с тяжёлым прошлым ловил себя на мысли о девушке, которая приснилась ему в странном, ярком сне.