Часть 14

      На третий день мое тело начало предательски сдаваться. Ноги, привыкшие к асфальту и лифтам, превратились в две непослушные палки, спотыкающиеся об каждый корень. Дыхание свистело в горле сухим, рваным листом. Я шла, почти не видя ничего, кроме спины Иллуми, которая плыла впереди неизменная, безупречно прямая. Он не ускорялся, но и не замедлялся. Его темп был константой, против которой моё существование казалось жалкой погрешностью.       Падение было неизбежным. Я не заметила скользкий камень, покрытый мхом. Нога подкосилась, и я рухнула в холодную грязь, ударившись локтем о что-то твёрдое. Боль пронзила острой, живой иглой — такой родной и человеческой после ледяного онемения иголки. Я не закричала. Просто замерла, ловя ртом воздух, чувствуя, как по щеке течёт что-то мокрое — то ли пот, то ли не удержавшиеся слезы унижения и капитуляции перед бессилием. Я больше не смогу встать, я слишком устала.       Шаги остановились. Он не подошёл помочь. Он развернулся и посмотрел сверху вниз. В его пустых глазах не было ни раздражения, ни насмешки. Был лишь холодный, клинический интерес, сменившийся на что-то другое — на эмоцию, близкую к разочарованию.       — Твои физические показатели ниже базовых, — констатировал он. Его голос резал тишину, как стекло. — Координация нарушена. Выносливость отсутствует. Ты не просто слаба. Ты дефектна с точки зрения базового выживания.       Я попыталась встать, но рука дрогнула, и я снова осела. Это было хуже любого страха. Это было признание собственной никчёмности на уровне биологии и эволюции.       Иллуми наблюдал за моей беспомощной борьбой ещё несколько секунд, а затем махнул рукой — короткий, отстранённый жест, словно отмахиваясь от надоедливого насекомого.       — Подъём, — приказал он, но в голосе уже не было прежней жёсткой необходимости. Было равнодушие. — Ты более не представляешь интереса как переменная в активных операциях. Попытка сделать из тебя даже минимально полезный инструмент оказалась нерациональной тратой времени.       Он больше не заставлял наблюдать за его «уроками». Когда мы натыкались на претендентов, он просто делал то, что делал всегда — устранял помехи с хирургической точностью, а я сидела на земле, прислонившись к дереву, и тупо смотрела в пустоту. Я была не сообщником. Я была грузом, который он по неясным пока причинам не бросил.       Но именно в этом статусе «бесполезного груза» начался едва уловимый сдвиг. Его внимание ко мне изменилось. Раньше он смотрел на меня как на непонятный механизм, который нужно разобрать. Теперь он смотрел как на странное природное явление — вроде хромой птицы, которая не умеет летать, но почему-то ещё жива. В его взгляде появилась тень чего-то, что у обычных людей могло бы быть похоже на… любопытство без цели.       Он начал задавать вопросы другого рода. Не о страхе, не о реакции. А о бессмысленном.       — Зачем ты смотрела на тот ручей так долго? — спросил он однажды, когда я, припав к воде, просто наблюдала, как несутся пузырьки.       — Ты не ешь достаточно, чтобы поддерживать даже свой низкий уровень метаболизма. Почему? — поинтересовался он в другой раз, видя, как я отодвигаю скудный паёк.       Вопросы были лишены какого-либо эмоционального подтекста. Чистая констатация нелогичного поведения. И мое молчание, моя апатичная опустошённость, кажется, стали для него таким же объектом наблюдения, как узор на крыльях бабочки.       Вечер перед финалом этапа выдался подозрительно тихим. Воздух, пропитанный влагой и запахом гниющих листьев, казалось, приглушал даже звуки далёких схваток. Мы разбили минималистичный лагерь на небольшой скальной площадке. Иллуми, как всегда, был безупречен и безмолвен, но в его молчании сегодня чувствовалась не прежняя давящая концентрация, а что-то вроде… выжидательного покоя.       Я сидела, прижавшись спиной к тёплому камню, ещё хранившему солнечное тепло, и смотрела, как он бесшумно раскладывает нехитрые припасы. Усталость от бесконечной ходьбы и постоянного страха сменилась тупой апатией. А главное — булавка, та ледяная точка контроля, будто уснула. Она не подавала ни единого сигнала, ни единого щемящего напоминания. Иллуми не отдавал приказов уже несколько часов. Казалось, он просто ждал. Ночью, закончив очистку периметра, сел недалеко от меня у потухающего костра. Он не смотрел на огонь. Он смотрел на меня.       — Ты, — произнёс он на выдохе, и это слово повисло в воздухе, лишённое даже оттенка обращения, — являешься аномалией в чистом виде. Ты не стремишься выжить с максимальной эффективностью. Ты не стремишься к силе. Ты просто есть. Как камень. Но даже камень полезен. Ты — нет.       В его голосе не было злобы. Было философское недоумение. Он не мог вписать меня в свою картину мира, и это, кажется, начало его тихо, на молекулярном уровне, раздражать. Но не настолько, чтобы устранить. Скорее, он решил сохранить образец для дальнейшего, уже не прикладного, а почти абстрактного изучения.       — Твои показатели жизнедеятельности стабилизировались на аномально низком, но постоянном уровне, — вдруг произнёс он, не глядя на меня. Его голос в вечерней тишине прозвучал не как угроза, а почти как нейтральное наблюдение. — Интересно. Это адаптация или капитуляция?       Раньше такой вопрос заставил бы меня внутренне сжаться. Сейчас я лишь лениво подняла на него глаза.       — Какая разница? — мой собственный голос удивил меня лёгкой, почти грустной интонацией. — Всё равно я здесь только потому, что ты и он так решили.       Он на мгновение замер, его пальцы прекратили движения. Затем медленно повернул ко мне голову. В его пустых глазах, отражавших багрянец остывавшего костра, вспыхнула искра чего-то незнакомого — не гнева, а глубокого, почти философского любопытства.       — «Он» — иррациональный фактор. Я — фактор рациональный. Ты проводишь между нами ложную аналогию, — произнёс он, и в его тоне прозвучала не привычная холодность, а… терпеливое разъяснение, каким учат ребенка.       — Но оба вы — факторы, от которых я не могу уйти, — парировала я, и к удивлению, в уголках губ дрогнуло что-то, почти похожее на улыбку. Это была улыбка обречённого, нашедшего абсурд в своей ситуации. — Так что, по-вашему, я должна предпочитать холодную логику горячему безумию?       Он смотрел на меня несколько долгих секунд. Ветер шевельнул локон волос, упавший ему на лоб. — Предпочтение предполагает выбор, — наконец сказал он. — У тебя его нет. Ты — наблюдаемое явление. Явления не выбирают.       — Значит, мне остаётся только быть милым явлением, — неожиданно для себя я позволила легкомысленной, почти кокетливой нотке зазвучать в голосе. Это была игра на краю пропасти, но пропасть казалась такой далёкой, а ледяная заноза в голове — такой тихой. Я обняла колени и чуть склонила голову набок, глядя на него сквозь ресницы. — Чтобы моим наблюдателям не было скучно. Тебе не скучно, Иллуми?       Он не ответил сразу. Казалось, он впитывает не только мои слова, но и позу, тон, микроколебания ауры вокруг меня. Его собственная аура, всегда сжатая в тугой, невидимый кокон, на мгновение колыхнулась — не ослабла, а скорее изменила конфигурацию, подстроившись под новый, неучтённый параметр.       — «Скука» — эмоциональная категория, — произнёс он наконец, и его голос приобрёл странную, почти мягкую монотонность. — Я фиксирую данные. Ты генерируешь неожиданные данные. Следовательно, процесс наблюдения сохраняет эффективность.       — О, значит, я всё ещё полезна! — я сделала наигранно-радостное лицо, даже хлопнула в ладоши. Глупо. Опасная, головокружительная глупость. Но чувство ложной безопасности, рождённое тишиной иглы и его неагрессивным поведением, было опьяняющим. — Буду стараться и дальше быть твоей самой интересной… аномалией.       Я улыбалась ему. Искренне, по-глупому, по-человечески. В этот миг я не видела в нём убийцу, машину, тюремщика. Я видела лишь молчаливого, странного мужчину в лесу, с которым можно вот так, на краю мира, обменяться парой нелепых фраз. Бдительность была усыплена полностью.       Иллуми смотрел на мою улыбку. Он смотрел на расслабленную линию моих плеч, на открытое, лишённое всякой защиты выражение лица. Он видел, как моя аура, обычно съёжившаяся и настороженная, теперь текла свободно, не пытаясь ни защититься, ни скрыться, ни отразить его. Она просто была — как в тот момент на берегу, до всего.       И тогда уголки его бесстрастных губ дрогнули. Это не было похоже на улыбку Хисоки — широченную, театральную, полную зубастого веселья. Это было едва заметное, техническое движение лицевых мышц. Но в его всегда пустых глазах, в самой их глубине, вспыхнул и тут же погас холодный, беззвёздный свет понимания.       Он понял.       Понял, что его булавка молчит не потому, что я покорилась. А потому, что она больше не подключена к его воле. Понял, что моё расслабление, моё поведение — не результат его контроля, а следствие его отсутствия. Я вела себя так, будто он был просто человеком, а не кукловодом. И это могла позволить себе только та, чьи нити были перерезаны.       Он не выдал себя ни единым резким движением, ни изменением паттерна дыхания. Он лишь медленно, почти мило — если слово «мило» можно применить к чему-то столь безжизненному — усмехнулся. Это была усмешка программиста, увидевшего, как вирус, считавшийся обезвреженным, неожиданно проявил признаки независимого, сложного поведения.       — Да, — тихо произнёс он, и его голос прозвучал почти ласково, словно он убаюкивал опасного зверька, чтобы не спугнуть. — Будь моей аномалией. Это… чрезвычайно интересно.       Он отвернулся к своему рюкзаку, словно инцидент был исчерпан. Но в спине, повёрнутой ко мне, в абсолютной, кричащей контролем неподвижности его позы, я вдруг, запоздало, всем нутром прочла истину. Иллуми Зольдик только что получил самый ценный за все эти дни данные. Он обнаружил брешь в своей системе. И теперь он не будет её чинить грубо. Он будет наблюдать, как именно работает этот сбой. До самого конца.       А я, с замирающим от ужаса сердцем, глядела на его спину и понимала, что только что, своей глупой, человеческой потребностью в простом общении, подписала себе приговор куда более изощрённый, чем простая смерть от иглы. Я превратилась из бесполезного груза в живой, дышащий эксперимент, осознавший свою свободу. И для учёного его уровня это было бесценно.       Когда на горизонте показался берег и прозвучал рог, возвещающий конец этапа, я поднялась на ноги без его команды. Мы вышли из леса на пляж, где уже кучковались уцелевшие претенденты. Я была грязная, измождённая, с пустым взглядом. Он — безупречный и холодный, как всегда.       Когда подошла наша очередь предъявлять номера, я молча показала собственную плашку со своим номером. Велика удача.       И вот мы стояли на пляже, где покачивалось судно. Ветер нёс запах моря и усталости. И тогда из толпы, словно материализовавшись из самого воздуха, к нам отделился он.       — Иллуми-и! — радостно пропел Хисока, его глаза сразу нашли меня, скользнули по моему жалкому виду, и в них вспыхнул знакомый, опасный огонь. — Ой-ой-ой! Похоже, наша милашка немного помялась. Не слишком ли сурово ты с ней обращался?       Он подошёл вплотную, наклонился, чтобы заглянуть мне в лицо. Его запах — металла, духов и чего-то сладковато-гнилого — ударил в нос. — Я не обращался, — голос Иллуми прозвучал сзади. — Я наблюдал. Результаты неутешительны. Но аномалия сохраняется.       — А-а-а, — протянул Хисока, и его улыбка стала шире, понимающей. — Значит, ещё не конец игры?       Он выпрямился и легко перекинул руку мне через плечи, притянув к себе. Его прикосновение было таким же цепким и неоспоримым, как прежде, но в нём теперь читалось что-то иное — не просто интерес охотника, а право собственности, оспоренное и возвращённое.       — Ну что ж, — сказал Хисока, начиная двигаться к судну и увлекая меня за собой. — Раз уж ты сохранил её для меня в относительно целом состоянии, спасибо, партнёр. Дальше — моя смена.       Иллуми ничего не ответил. Он просто пошёл следом, его шаги беззвучно сливались с шумом прибоя. Мы поднялись на борт втроём — клоун, каменный человек и их тихая, сломленная аномалия. Экзамен продолжался. Но правила игры, как я начинала смутно понимать, только что изменились. Я перестала быть ученицей или инструментом. Я стала трофеем в негласном споре между двумя силами, и моя ценность заключалась не в том, что я могу, а в том, какую непредсказуемую трещину я могу оставить в их безупречных, чудовищных мирах.       Игра продолжается.