Часть 15

      Резиденция Нетеро возвышалась над миром, как декорация к странной пьесе. После грязи и крови острова её безупречные коридоры и созерцательная тишина действовали угнетающе. Воздух был пропитан не запахом опасности, а запахом власти — старой, ироничной и абсолютно непредсказуемой.       Сойдя с трапа на каменную пристань резиденции, я сделала первый за много дней глубокий вдох, в котором не было запаха крови, пота и ледяного страха. Воздух пах сосной, морем и свободой, которой здесь, конечно, не было, но которая хотя бы притворялась.       Хисока, томно потягиваясь, уже строил планы вслух: «…а потом, милашка, мы найдём джакузи, и ты мне всё расскажешь, как скучала…» Его пальцы едва не коснулись моих спутанных волос.       Инстинкт кричал внутри. Не сейчас. Не его прикосновения, не его голос, не этот сладковатый удушающий флер его внимания. — Я… — мой голос прозвучал хрипло. — Мне нужно в душ. Я… я не могу в таком виде.       Я показала на свою грязную, пропахшую лесом и страхом одежду. Это была не ложь. Это была животная потребность смыть с себя грязь этих дней. Но мне кажется я не отмоюсь и до конца своей жизни.       Хисока замер, его глаза сузились, оценивая. Затем он махнул рукой с преувеличенной драматичностью.       — Конечно! Превращение из нищенки в прекрасную принцесску! Беги, милашка. Только не заставляй Принца ждать слишком долго. — Его улыбка обещала, что ожидание лишь разожжёт аппетит.       Я почти побежала по указанному слугой коридору, не оглядываясь. Общественные душевые для претендентов оказались пустынны и райски просторны. Горячая вода была почти болезненным блаженством. Я оттирала кожу, пока она не стала красной, смывая не только грязь, но и призрачное ощущение липкого банджи жвачки на плече и ледяного призрака иголки в затылке. В чистой, просторной одежде, выданной организацией, я почувствовала себя на шаг ближе к человеку и на шаг дальше от «аномалии» и «трофея».       Выйдя на один из внутренних двориков с карликовыми соснами и журчащим ручьём, я замерла, просто глядя на воду. И тут услышала голоса — громкие, перебивающие друг друга, живые.       — …значит, следующий этап — что-то вроде собеседования? Скукотища! Я ждал драки!       — Терпение, Гон. Важно понять, чего они от нас хотят.       — Леорио прав. После физических испытаний часто следуют ментальные. Чтобы проверить мотивацию.       Из-за поворота вышли они. Гон, размахивающий руками с привычным энтузиазмом. Киллуа, шедший с привычной расслабленной грацией, но глаза его бдительно сканировали пространство. Курапика, сдержанный и сосредоточенный. И Леорио, отдувавшийся после избиения на острове.       Они увидели меня и замерли. Наступила неловкая пауза. Я была для них странной попутчицей, которую опекали два самых опасных участника. Тишину прервал Гон.       — О! Привет! — Его лицо озарилось знакомой, солнечной улыбкой, и что-то во мне дрогнуло. Он подошёл ближе без тени страха. — Ты вымылась! Выглядишь лучше!       — Спасибо, Гон, — я с трудом выдавила улыбку в ответ.       — Ты тоже ждёшь этого интервью? — спросил Леорио, оглядывая меня с лёгким беспокойством. — Всё в порядке? Твои… покровители не против, что ты одна? «Покровители». Какое мягкое слово для Хисоки и Иллуми.       — Я ненадолго, — уклонилась я от ответа. — Просто подышала.       — Правильно, — вдруг сказал Киллуа. Он изучал меня своим пронзительным взглядом, и в нём читалось не любопытство к «девчонке», а оценка бойца, попавшего в сложную ситуацию. — На острове было не до передышки. Особенно с такой компанией.       Он не спрашивал прямо. Он констатировал. И в его тоне не было осуждения. Было холодное понимание профессионала.       — Да, — просто ответила я. — Не до этого.       — А они… что им от тебя нужно? — спросил Курапика. Его глаза,скрытые за линзами, смотрели прямо, без агрессии, но с той же пронзительной прямотой, что и у Киллуа. — Силы в тебе не чувствуется. Значит, что-то другое.       Этот вопрос, заданный без прикрас, заставил меня съёжиться внутри.       — Не знаю, — ответила я честно. — Наверное, я просто… показалась им интересной. Как необычный жук.       — Жуков обычно коллекционируют или давят, — мрачно заметил Леорио.       — Леорио! — пожурил его Гон, но сам посмотрел на меня с внезапной озабоченностью. — Эй, а если что… мы рядом! Мы ведь все тут претенденты!       Его простодушная готовность помочь, исходящая из того, что мы все в одной лодке, была одновременно трогательной и жутко далёкой от реальности. Их лодка была полна дружбы и амбиций. Моя тонула в безумии и холодном анализе.       — Спасибо, Гон, — я сказала мягче. — Но… это моя история. Вы не лезьте. У вас своя дорога.       — Дорога к титулу Охотника! — заявил Гон, и его глаза снова загорелись. — И мы все его получим! И ты тоже!       — Гон, не давай обещаний, которые не можешь контролировать, — тихо сказал Киллуа, но в его взгляде на меня мелькнуло что-то вроде… уважения? К моему нежеланию втягивать их? — Она права. У каждого свой путь. И свои враги.       Он сказал это так, будто знал, о чём говорит. Возможно, догадывался.       — Ты сильная, — неожиданно добавил Курапика. — Не физически. А вот здесь. — Он чуть ткнул пальцем в свой висок. — Пройти через остров с теми двумя и не сломаться… это требует воли. Удачи тебе на интервью.       Это признание, от человека, чья воля была закалена в огне мести, значило больше, чем все ободрения Гона.       — И вам, — кивнула я. — Всем. Держитесь вместе. Это… ваша главная сила.       Я уже собиралась уходить, чувствуя, как тень от главного здания будто тянется ко мне, чтобы утащить обратно. — Эй! — снова окликнул меня Гон. Я обернулась. Солнце светило ему в лицо, делая его ещё более открытым и беззащитным. — Кацу! — воскликнул он. — Увидимся на финише, Кацу!       Я махнула ему рукой и скрылась в проёме двери. Их голоса остались снаружи — обрывки споров, смех Леорио, спокойный голос Курапики. Этот глоток нормального человеческого общения был как глоток воды в пустыне — он не утолил жажды, но болезненно напомнил о её существовании. Он напомнил о мире, где люди заботятся друг о друге, верят в дружбу и смотрят в будущее без леденящего душу расчета или жажды игры со смертью.       Теперь, возвращаясь в мир, где меня ждали «покровители», я несла с собой это знание. Оно не делало меня сильнее. Оно делало ситуацию ещё более невыносимой. Потому что теперь у меня было что терять. Даже если терять было нечего, кроме этой пятиминутной иллюзии нормальности.       Индивидуальные интервью проходили в комнате с раздвижными стенами, открывающими вид в бездну. Председатель, похожий на мудреца, задавал каждому три вопроса. Я ждала своей очереди, чувствуя на себе два типа внимания: острую, кинжальную заинтересованность Хисоки, который строил из карт домик в углу, и холодный, сканирующий взгляд Иллуми, стоявшего неподвижно, как каменная стела.       Когда моя очередь настала, и я вошла, Нетеро прищурился.       — О! Та самая девочка-призрак, за которой ухаживают два самых интересных моих гостя. Ну-ка, посмотрим…       Вопрос первый: «Почему ты хочешь стать охотником?»       Я смотрела на бездну за его спиной. Что я могла ответить? «Потому что сбежала из одной жизни в другую, а теперь меня ведут на поводке два монстра»?       — Я не хочу, — сказала я тихо, но чётко. — У меня нет такой цели. Я здесь, потому что путь сюда был единственным путём вперёд из того места, где я оказалась.       Нетеро захихикал. — Правдиво! Бесперспективно, но правдиво! Идём дальше.       Вопрос второй: «Кто здесь привлекает твоё внимание?»       Мозг выдал сразу два имени. Два силуэта. Но произнести их было равносильно самоубийству. Я выбрала третью правду.       — Гон Фрикс, участник 405, — сказала я. — Он… как чистый источник. На него можно смотреть, не боясь отравиться.       — Хм-м, мило! — Нетеро потер подбородок. — А те, кто наблюдает за тобой из коридора? Не привлекают?       — Они не «привлекают внимание». Они — факторы среды, — выпалила я, и тут же внутренне содрогнулась от собственной дерзости.       Нетеро рассмеялся в голос.       Вопрос третий, самый опасный: «С кем ты меньше всего хочешь драться?» Правильный, рациональный ответ — «с Хисокой». Но правильный ответ был бы ложью. Я боялась драться с ним, да. Но меньше всего я хотела драться с Иллуми. Потому что бой с Хисокой — это агония, вспышка, возможно, даже катарсис в боли. Бой с Иллуми — это препарирование. Это холодный стол, где я буду разобрана на составные части без единого лишнего движения, и в его глазах я прочту лишь разочарование, если какой-то орган окажется неинтересен.       — 301 участник, — выдавила я. — Потому что в его случае это не будет дракой. Это будет вскрытие. А я… я ещё не готова стать учебным пособием.       Нетеро перестал смеяться. Он внимательно, почти по-доброму посмотрел на меня.       — Умно. Очень умно для того, кто не имеет цели. Ладно, свободна, девочка. Желаю тебе… не стать пособием, — добродушно пожелал удачи старик.       Я вышла, встретившись взглядом сначала с Иллуми. В его пустых глазах промелькнула сложная формула: он все слышал. Мои слова были зафиксированы, проанализированы, добавлены в досье. Он дал едва заметный, одобрительный кивок — не человеку, а источнику ценных данных. Хисока же перестал строить домик. Он смотрел на меня с томной, сладкой улыбкой, в которой читалось: «Маленькая лгунья. Но какая интересная».       Боевые пары определились при помощи той сумасшедший схемы. Выиграл хоть один раз, то ты прошел экзамен. Надеюсь надо мной смилуется судьба. Этот сумасшедший старик в издевку поставид меня против Хисоки,а если я проиграю, то буду против Иллуми. Шикарное начало, нечего сказать.       Когда объявили «Киллуа Золдик против Гиттаракура», воздух в зале вымер. То, что последовало, было не боем. Это была хирургическая операция по удалению воли. Киллуа — быстрый, яростный, отчаянный — разбивался о ледяную невозмутимость брата. Иллуми не дрался. Он демонстрировал. Каждым движением, каждым взглядом, насыщенным Зетсу, он показывал Киллуа и всем нам пропасть между ними. А потом он заговорил. Тихие, страшные слова о долге, семье, контроле. Киллуа сломался не от удара, а от правды, вложенной в уста его тюремщика. Он проиграл, опустив голову. Гон кричал, рвался к нему. А я стояла и чувствовала, как та самая, отрезанная мной иголка в моём собственном черепе ноет призрачной болью — эхом той абсолютной власти, от которой я с таким трудом отсоединилась.       И вот — моя очередь. «Кацу против Хисоки».       Смешки, пожатие плечами. Я вышла на площадку, чувствуя себя лабораторной мышью, выпущенной на арену к тигру. Иллуми отступил в тень, его взгляд стал прибором для записи. Хисока вышел навстречу, его походка была танцем предвкушения.       — О-хо-хо! — его голос звенел фальшивым весельем. — Какая несправедливость! Мне придётся обидеть такую… драгоценность?       Он остановился в двух шагах. Его глаза, жёлтые, как у хищной птицы, скользнули по мне, потом — на долю секунды — к Иллуми в тени. И в них вспыхнула идея. Чистая, блистательная, театральная идея.       — Увы! — воскликнул он, разводя руками так, чтобы видели все. — Я не могу! Я не в силах!       Он прижал ладонь к сердцу с видом шаловливого мученика. — Я сдаюсь! Она победила! Она убила меня — но не кулаком, а своей смертельной, невыносимой хрупкостью! Как я могу поднять руку на такое произведение искусства? Это было бы кощунством!       В зале повисла ошеломлённая тишина, потом — сдержанный смех. Автоматическая победа. Я не победила— мне ее подарили. И этот дар был отравленным. Этим жестом Хисока сделал три вещи: публично заявил права, унизил меня, превратив победу в фарс, и бросил вызов Иллуми, игнорируя его «опеку».       Я стояла, онемев, не зная, куда смотреть. Иллуми в своей тени не шелохнулся. Но я чувствовала, как его аналитический взор сменился на что-то более острое — на пересчёт вероятностей, нарушенных этим иррациональным поступком.       Когда Хисока, посмеиваясь, ушёл с арены для своего настоящего боя (где он с изящной жестокостью разобрал Бодоро, явно играя на публику), я отступила к стене. Иллуми материализовался рядом, не глядя на меня.       — Иррационально, — произнёс он ровным голосом. — Эмоциональный, демонстративный жест, направленный на укрепление статуса «собственности» и провокацию. Ты понимаешь его истинную цель?       — Унизить? — прошептала я.       — Нет. Пометить. Передо мной. Перед всеми. Он считает тебя «интересной игрушкой» и вывесил табличку «не трогать, моё». Это осложняет наблюдение.       — Простите, — тупо выпалила я. Он наконец повернул ко мне голову. В его взгляде не было гнева. Был холодный, почти восхищённый интерес.       — Не извиняйся. Ты — независимая переменная, вызывающая сбой в его программе. Это бесценно. Просто помни: теперь ты не только объект моего изучения. Ты — приз в его игре. А играть с Хисокой, не будучи готовым к последствиям, — смертельно.       В этот момент к нам направился сам «победитель». Бой закончился. Хисока был возбуждён, его аура пульсировала сладковатым ядом удовольствия. Он без церемоний обвинил рукой мою талию.       — Ну что, чемпионша? Пора получить главный приз — ужин с твоим покорённым поклонником. В моем роскошном номере…       Его взгляд, полный скрытой насмешки, встретился со взглядом Иллуми. Между ними пробежала молния безмолвного диалога.       — До завтра, Иллуми, — бросил Хисока.       — Не сомневаюсь, что данные завтрашнего дня будут исключительно информативны, — парировал Иллуми, и его глаза на миг остановились на мне. Это был взгляд учёного, отпускающего подопытную крысу в лабиринт, полный новых, смертельно опасных стимулов.       Хисока увёл меня. Его номер был огромным, пустым, с панорамным окном в ночь. Он отпустил меня, подошёл к столешнице, где лежала колода карт.       — Прекрасный спектакль, да? — начал он, не оборачиваясь. — Все купились. Жалкая слабачка получает титул Хантера благодаря капризу сильного. Трогательно. Каждое его слово заставляло меня вздрагивать.       Он повернулся. В его руке была одна карта. Она была слегка деформирована, будто её пытались растворить изнутри.       — Но есть одна нестыковка, милашка. Моя нен может принимать форму банджи-жвачки, имеет свойство прилипать как жвачка и растягиваться как резина… и кусочек, оставшийся на тебе после острова… его нет. Интересно, почему?       Он сделал шаг вперёд. Вся игривость исчезла, смытая холодным, бесконечно голодным любопытством.       — Что ты сделала с иглой моего дорогого партнёра? И как ты посмела думать, что скроешь это… от меня?       Я отступила к стене, но отступать было некуда. Его аура накрыла меня, густая и липкая, как патока. Экзамен, титул, всё это исчезло. Осталась только эта комната, этот человек и страшная тайна, которая теперь висела между нами, пахнущая не свободой, а новой, куда более изощрённой ловушкой. Игра в кошки-мышки была окончена. Теперь начиналась игра в правду, где ставкой была моя душа, а противников было двое.       Надеюсь я выживу.