Эпилог

      Комната Хисоки казалась безжалостно пустой. Как будто эта комната типичного мотеля, где совершают убийства и скрывают следы. Панорамное окно превращало бездну ночного ущелья в живой, дышащий экспонат. Хисока стоял, прислонившись к столешнице, перебирая одну и ту же, слегка деформированную карту.       «Что ты сделала с иглой моего дорогого партнёра?»       Вопрос висел в воздухе, острый и неотвратимый, как лезвие гильотины. Мозг лихорадочно метался, выискивая хоть какую-то правду, которую можно было бы выдать, чтобы спастись. Но вся правда была смертельна. «Я отсоединила её. Я перегрызла нить его воли. Я победила часть вашего контроля». Это было равносильно подписанию смертного приговора с особой жестокостью.       Паника, холодная и липкая, поднялась из живота к горлу. Я не нашла слов. Вместо них из глаз потекли слёзы. Тихие, предательские, абсолютно беспомощные. Они катились по щекам сами, без рыданий, просто как физическая реакция системы на неизбежный крах.       Хисока наблюдал. Его острый, хищный интерес сначала не дрогнул. Он ждал слов, оправданий, лжи — чего-то, с чем можно было бы поиграть. Но получил только немое течение слёз.       И что-то в его позе изменилось. Не размягчилось — нет. Но сместился фокус. Уголки его губ, готовые сложиться в насмешливую гримасу, опустились. Брови слегка сдвинулись. В его глазах, этих жёлтых глубинах, отражающих карту и моё плачущее отражение, промелькнула иная формула интереса. Не к разгадке, а к реакции.       — Ой-ой-ой, — произнёс он, и в его голосе не было привычного напева. Звук был ниже, почти… обыденным. — Что это мы? Нервничаем?       Я не могла ответить. Я только сжала руки в кулаки, пытаясь остановить дрожь, от чего слёзы потекли ещё гуще. Я ждала, что он рассмеётся. Что назовёт слабой. Что использует этот момент для новой, изощрённой жестокости. Меня сковал тихий ужас.       Но он отложил карту. Сделал неторопливый шаг вперёд, не приближаясь опасно, просто сократив дистанцию. Его тень накрыла меня.       — Тише, тише, моя хорошая, — проворковал он это без привычной слащавости. Голос был странно плоским, как будто он цитировал фразу из чужого, забытого диалога. — Слёзы — такая скучная валюта. Они ничего не покупают. Особенно у меня.       Он протянул руку — не чтобы ударить или схватить. Просто провёл тыльной стороной пальцев по моей щеке, снимая каплю. Прикосновение было неожиданно прохладным и быстрым, как прикосновение врача.       — Ты боишься, что мы тебя убьём? — спросил он, наклоняясь, чтобы поймать мой взгляд. — Сейчас? Вот так, в этой красивой комнате?       Я закивала, не в силах вымолвить слово. Да. Именно этого я и боялась. Быстрого, необъяснимого конца после всех этих мучений.       Хисока выпрямился и вздохнул — театрально, но с налётом искреннего раздражения.       — Какой недальновидный сценарий. Ты же интересная. Интересное не выбрасывают, пока не изучит каждый уголок, каждую трещинку… — его взгляд снова стал острым, — …каждую отломанную деталь.       Вопрос Хисоки повис в воздухе не словами, а физическим ощущением — будто лёд тронулся под ногами, и вот-вот грохнешься в чёрную воду.       Ты боишься, что мы тебя убьём?       Мой кивок был судорожным, почти судорогой. Не просто «да». Это был кивок на все невысказанные «да» моей жизни.       Да. Я боялась, что они убьют меня сейчас. В этой стерильной, красивой комнате, где пахло дорогим деревом и чужим безумием. После всего. После грязной реки, которая не приняла меня. После морской воды, выплюнувшей меня на берег к зелёноволосому герою. После острова, где страх стал моим вторым дыханием, а холод иглы — третьим глазом в затылке. После того как я отгрызла себе клочок свободы и теперь это знание висело между нами, как обнажённый нерв.       Обидно. Бешено, по-детски обидно. Я не просила этого. Не просила второго шанса в мире, где боги оказались клоунами и пустыми людьми. Я хотела тишины, небытия, покоя. А получила усиленное низвержение своего же кошмара: одиночество стало опасным, пустота стала аномалией, а безысходность обрела два конкретных лица — одно с клоунскими слезами, другое с глазами пустого экрана. И теперь эта версия должна была оборваться вот так? Нелепо, быстро, без смысла? Как будто все эти муки адаптации, все эти попытки не сойти с ума, все эти тихие победы над собой были лишь прелюдией к быстрой, техничной концовке от руки того, кто смотрит на тебя как на сломанную, но занятную игрушку.       Грустно. Глубоко, тоскливо грустно, как по тому, чего никогда не было. По той «нормальной» жизни, о которой я фантазировала в своей прошлой, скучной реальности. Где «попадание» означало бы приключения, друзей, может, даже любовь. Где я была бы героиней, а не лабораторной крысой. Я смотрела на свои дрожащие руки — чистые, в чужой одежде. В них не было силы нен, только знание, которое было проклятием. Я не стану сильной. Не стану охотником в настоящем смысле. Не обрету здесь дома. Будущее, которое мелькало где-то на горизонте как призрачная возможность («а вдруг?»), сгорало здесь и сейчас, в его жёлтом, неподвижном взгляде. Его не будет. Не будет никакого «потом». Не будет утра, где можно начать всё сначала. Не будет момента, когда страх отпустит. Только эта комната. Этот вопрос. И конец.       Прошлое нахлынуло не картинками, а вкусом. Вкусом серой пыли на языке в моей старой комнате. Вкусом воды из реки, тёплой и грязной. Ощущением полной, абсолютной не-нужности в том мире. Я сбежала от этого. И прибежала к тому, где моя нужность измерялась в «интересности» и «ценности данных». Я променяла одно ничтожество на другое, но второе было смертельно опасным. Ирония была настолько горькой, что слёзы текли сами, солёные и жгучие, как будто тело пыталось выплакать весь этот морской раствор, всю эту накопившуюся тоску двух жизней.       Я стояла, сжавшись, ожидая движения. Удара. Щелчка пальцев. Любого сигнала, что шоу окончено, и финальный занавес — это тьма.       Но ничего не происходило.       Только тишина, нарушаемая мерным тиканьем невидимых часов и моим предательским всхлипом.       И в этой тишине, сквозь панику, начало пробиваться другое ощущение. Что-то было не так.       Моя интуиция — тот самый жалкий, неразвитый внутренний компас, который вёл меня через оба мира, — молчала. Она не вопила об опасности. Не звонила в набат, как это было на острове, когда Иллуми вонзал иглу. Не леденила душу, как при первом взгляде Хисоки в туннеле. Она была… настороже, да. Но не в панике. Не в предсмертной агонии.       Я подняла голову, сквозь пелену слёз пытаясь разглядеть его лицо. Он смотрел с… любопытством. Не с жаждой убийцы, увидевшего лёгкую добычу. А с интересом учёного, наблюдающего неожиданную реакцию подопытного. Он ждал не моего конца. Он ждал продолжения.       И осознание ударило, как хлёсткая пощёчина, останавливая слёзы.       Меня не убьют.       Не сейчас. Не здесь.       Это не было облегчением. Это было новым уровнем ужаса. Потому что смерть — это предел. Это конец страданий. А не-смерть в их руках… это бесконечность. Это продолжение игры, эксперимента, наблюдения. Это значит, что этот страх, эта обида, эта грусть — всё это лишь топливо. Топливо для его интереса, для анализа Иллуми. Мои слёзы были не признаком конца, а новыми данными.       Я просто так накрутила себя. Нарисовала в голове самый простой, самый линейный исход — смерть. Потому что мозг, перегруженный ужасом, цепляется за простые решения. Даже если они плохие. Но их мир не линейный. Он извращённый, сложный, многослойный. И в их извращённой логике убийство сейчас было бы расточительством. Уничтожением уникального образца до конца исследований.       Страх отступил, оставив после себя ледяную, кристальную пустоту. Ту самую, родную. Я вытерла лицо рукавом, снова почувствовав шершавость ткани. Дрожь утихла. Осталась только усталость и это новое, холодное знание.       Я посмотрела Хисоке прямо в глаза. Мои, наверное, были красными и опухшими, но в них уже не было паники.       — Нет, — прохрипела я. Голос был другим. — Вы не убьёте меня. Это было бы… скучно.       Его бровь поползла вверх. Уголок рта дрогнул. В его взгляде вспыхнула искра признания — не человека, а игрока, увидевшего, что соперник наконец понял правила.       — О? — протянул он, и в этом звуке была целая вселенная нового интереса.       И именно в этот момент в дверь постучали. Три идеальных, бездушных удара. И я уже знала, кто это. И знала, что моё предположение верно. Игра не закончилась. Она только усложнилась. А я, только что выплакавшая весь свой детский ужас, теперь должна была играть в неё с холодной головой и пустым сердцем. Это и было моё новое, настоящее «будущее». Будущее, в котором меня не убьют. Будущее, в котором всё будет гораздо, гораздо хуже.       Всё во мне замёрзло. Иллуми.       Хисока не выглядел удивлённым. Он лениво повернул голову к двери.       — Входи-и, дорогой партнёр. Мы как раз о тебе.       Дверь открылась беззвучно. Иллуми вошёл. Его взгляд, холодный и всевидящий, скользнул по Хисоке, затем приземлился на мне. Он зафиксировал моё заплаканное лицо, мою скованную позу, невысохшие следы слёз. Его лицо не выразило ровным счётом ничего.       — Я пришёл за отчётом, — сказал он, обращаясь к Хисоке, но глядя на меня. — Данные с острова требуют калибровки. Её эмоциональное состояние может влиять на показания.       — Она плачет, — констатировал Хисока, разводя руками, как демонстрируя очевидный факт. — Боится, что мы её прикончим. Скучный, линейный страх. Но в нём есть… искренность.       Иллуми сделал шаг вперёд. Я инстинктивно отпрянула, наткнувшись на холодное стекло панорамного окна. Теперь они оба были передо мной. Два полюса одного кошмара. И я зажата между ними и бездной.       — Страх — базовый инстинкт. Он искажает ауру, делает чтение неточным, — произнёс Иллуми, и его голос был гулким в тишине комнаты. — Твоя истерика бесполезна. Она мешает сбору информации.       Он говорил не как с человеком, а как с неисправным прибором, который нужно успокоить для корректной работы. И от этого стало ещё страшнее. Хисока, по крайней мере, видел во мне кого-то — жертву, игрушку, загадку. Иллуми видел что-то — образец, аномалию, набор данных.       — Я… я не… — я попыталась что-то сказать, но голос сорвался в шёпот.       — Видишь? — сказал Хисока Иллуми, и в его тоне прозвучало что-то вроде удовольствия от сотрудничества. — Реакция на тебя ещё ярче. Ты у неё ассоциируешься с «вскрытием». Я всего лишь с «игрой». Забавно, да?       Иллуми проигнорировал его. Он пристально смотрел на меня. — Ты отсоединила иголку, — заявил он ровным тоном. Не вопрос. Констатация. — Процесс был неосознанным. На это указывают хаотичные колебания твоей ауры в последние 48 часов на острове. Ты не контролируешь этот навык. Он контролирует тебя.       Я застыла, словно парализованная. Он знал. Он знал с самого начала. И он просто… наблюдал. Собирал данные.       — Отсоединила? — Хисока медленно повернулся к Иллуми, и его глаза загорелись новым, жадным огнём. — Вот оно что! Не сломала, не вытащила… отсоединила. Как же интересно…       — Это не имеет практической ценности, — отрезал Иллуми. — Это спонтанная мутация. Её нельзя воспроизвести или обучить. Но её можно изучить, чтобы понять пределы вмешательства в чужую ауру. — Он снова посмотрел на меня. — Ты будешь сотрудничать. Или твой страх станет постоянной переменной, которую придётся… нивелировать.       Он не угрожал смертью. Он угрожал отсутствием страха. Лишением эмоций. Превращением в идеальный, безвольный прибор для считывания. И это было в миллион раз хуже.       Я смотрела на них обоих — на клоуна, чьи глаза горели азартом новой охоты, и на пустого человека, видевшего во мне лишь любопытную клетку в чашке Петри. И понимала: бежать некуда. Даже в бездну за спиной — они вытащат. Чтобы продолжить эксперимент.       Слёзы высохли. Осталась только ледяная, беззвучная пустота, знакомая и родная. Я медленно выпрямилась, оторвавшись от стекла.       — Что вы хотите? — мой голос прозвучал глухо, но уже без дрожи.       Хисока улыбнулся — широко, по-настоящему.       — Наконец-то! Правильный вопрос! Иллуми лишь кивнул, удовлетворённо.       — Начать стоит с детального сканирования ауры в состоянии покоя. После — серия стресс-тестов.       Они стояли передо мной, два гения в своих областях, и обсуждали мою судьбу как исследовательский проект. А я смотрела в бездну за окном и думала, что, пожалуй, смерть была бы куда более человечной участью. Но человечность, как я начинаю понимать, в их мире была непозволительной роскошью.       Кажется, мне крупно не повезло.