Глава IV. То, что довело до отчаяния

***

      Екатерина погрузилась в воспоминания о том, как однажды гуляла по ночным тропинкам со своим товарищем по несчастью, да так, что прервала свой рассказ. Но потом, опомнившись, вернула внимание, к мужчине за столом. Он тактично ожидал, когда она вновь заговорит, но вместо этого решил спросить сам.       — Catherine, how well did you know your allies?.       Та задумалась.       — Absolutely nothing at that time— было ответом. — But gradually I learned something about some of them...

Елена

      Сегодня на обед будет маленький квадратный пакетик анакома. Именно это Лине удалось утащить из магазина, спрятав под старую, местами рваную, джинсовую куртку. Денег у неё осталось лишь на крайние случаи. Сейчас Лине необходимо позаботиться о том, где она сегодня будет ночевать.       Тонкий аромат сушеной курицы и специй наполнил затхлый воздух подворотни. Лина нашла себе укромное место, свернувшись калачиком между мусорными баками. Она аккуратно разорвала пакетик, стараясь не просыпать ни крошки. Горячая вода из ближайшего кафе, украденная под предлогом "помыть руки", уже томилась в пластиковой бутылке.       Обед был скудным, но он давал силы. Лина знала, что самое сложное еще впереди. Нужно найти безопасное место для ночлега. Парк отпадал сразу - слишком много полиции. Подвалы опасны из-за крыс и вероятности быть выгнанной. Оставался лишь старый заброшенный склад на окраине города, место, где она уже несколько раз пряталась от холода и голода. Лина поднялась, накинула капюшон и побрела в сторону железнодорожных путей. Каждый шаг отдавался глухой болью в промокших ботинках. Склад – единственный шанс на относительно спокойную ночь.       — Стоять!       Погорячилась она с выражениями. Лина сорвалась с места и побежала через железнодорожный путь вперёд, когда услышала голос местного охранника. Но бежать долго все равно не вышло - оглядываясь, она не заметила, как врезалась в какого-то мужчину.       – Эй, осторожнее! — подал недовольный возглас тот.       Лина, не поднимаясь с земли, извинилась тихим, сдавленным голосом. Мужчина, лет шестьдесяти, в потрёпанной жизнью гетсби и с светлыми усами, окинул её оценивающим взглядом. В его глазах не было ни злости, ни недовольства. Лишь малый интерес.       Она попыталась встать, но нога предательски подвернулась. Мужчина, не говоря ни слова, протянул руку. Лина с опаской посмотрела на него, но, выбора не было. Она ухватилась за его руку и с трудом поднялась.       – Что случилось? За тобой кто-то гонится? – спросил мужчина, отпуская её руку. Голос у него был низкий и спокойный.       Лина, не доверяя незнакомцу, коротко ответила:       – Неважно.       И, прихрамывая, попыталась уйти. Ей нужно было добраться до склада до темноты. Шансы на спокойную ночь таяли с каждой минутой. Однако далеко бы она всё равно не ушла, так как охрана перехватила её по дороге. И теперь, Лина неизбежно оказалась в участке, где рассматривали её личное дело.       — Так... Елена Николаевна Савина. 2000-го года рождения. Ранее проживала в приюте такого-то детского дома, — следователь поднял взгляд на скрестившую руки на груди молодую девушку.       — Я Лина. — заявила та.       — На Вас, гражданка Лина, несколько человек написали заявление о краже, — служитель закона, лысый и полноватый мужчина, тыкнул карандашом в дело. — Благо охранник заметил Вас. Узнал. Часто появлялись, да пирожки тырили, да?       Но она молча смотрела на него.       — Молчишь? Ну молчи... Пару лет отсидишь, может подумаешь.       — В туалет можно? — вдруг спросила преступница.       — Что? — опешил даже следователь.       — Мне нужно пописать.       Тот ненадолго задумался. Но, всё таки выдал, не находя тут ничего подозрительного.       — Ладно. Только быстро.       Но в голове Лины уже зрел план побега, когда она выходила. Местного работника хоть и приставили к ней, но проводить он мог лишь до двери в уборную.       Лина нарочито медленно плелась по коридору, всем видом демонстрируя страдание и покорность. Конвоир, молодой парень с едва пробивающимися усиками, держался настороже, но бдительность его, казалось, притупилась от монотонности задачи. Возле двери туалета он остановился, пробурчав: "Давай, шевелись. Долго не жду".       Оказавшись внутри, Лина бросилась к окну. Маленькая форточка под потолком – единственный шанс. Она подтащила к стене мусорное ведро, забралась на него, изо всех сил пытаясь дотянуться до задвижки. Замок поддался не сразу, пальцы соскальзывали, но, наконец, щелкнул. С трудом протиснувшись в узкий проем, Лина спрыгнула на землю.       За спиной послышался встревоженный голос: "Эй! Ты где?". Бежать! Не оглядываясь, она помчалась прочь от здания участка, растворяясь в сумерках, окутывающих город. Она нырнула в узкий переулок, надеясь затеряться в тени домов. Сердце колотилось, словно птица в клетке. Нужно было найти убежище, место, где можно перевести дух и обдумать дальнейшие действия. В голове промелькнула мысль о старом приятеле, живущем на окраине города.       У двери, скованная ледяным ужасом, Лина почувствовала, как сердце бешено бьется о ребра. Борис… Два года – целая вечность. Говорили, взлетел высоко. "Крестный отец" звучало как приговор, но отступать было некуда.       Нерешительно постучав, она замерла. Дверь распахнул амбал, чье лицо, казалось, высечено из гранита.       — Чего надо?       Лина соблюдала хладнокровие       — Лина. К Борису.       Ее впустили в кабинет, пропахший дешевым табаком и властью. Борис, развалившись в кресле, встретил ее насмешливым взглядом. Он был грузным, крепким мужчиной в старой одежде, оставшейся с 90-ых.       — Кого я вижу! Лина… нищенка. Что привело?       — Мне нужна помощь, – прошептала она, едва слышно.       Усмешка искривила его губы.       — Помощь? Даром? Забудь. Здесь не приют для сирых, Лина. Полиция хвост поджала? Скрываешься? Что предложишь взамен? Информацию? Или… что-то еще? — нго взгляд обжигал, словно раскаленное клеймо.       Лина отшатнулась, словно от удара.       — У меня сейчас ничего нет.       — Тогда проваливай, – отрезал Борис, презрительно махнув рукой. — Время – деньги. А ты – лишь бесполезный груз.       Бесполезный груз... Такового мнения придерживался не только мужчина, а окружение вокруг Лины, начиная с родителей. Но она не сдавалась. Она хотела обеспечить хорошую жизнь себе, а так же будущему потомству. Через телефон-автомат, она пыталась дозвониться до другого знакомого.       — Слушаю, — всё же ответил голос на той стороне трубки.       — Мне нужна помощь, — не стала ходить вокруг да около та.       — С чего это? У нас же были отношения без обязательств. Ну, лишь секс и ничего такого, пока ты же и не решила всё прервать... Учти, у меня уже есть другая тёлка.       — Это в твоих же интересах. Надо встретиться и поговорить лично.       — Мне некогда. Сорян.       Он сам же и бросил трубку. Гудки отдавались в голове девушки, словно обозначая всю безысходность ситуации. Она положила руку на живот, погружаясь в собственные мысли. Ей нужны деньги. Ей действительно нужна помощь. И у неё осталась последняя возможность.       Извлекая визитку из кармана, она начала набирать другой номер...

Александр

      Саша вновь играл на скрипке.       Это не просто извлечение звука, это танец пальцев на грифе, словно по клавишам души. Каждая нота – вспышка эмоции, от нежной грусти до ликующей радости. Смычок, повинуясь воле, выводит мелодию, заставляя дерево инструмента петь.       Тело становится продолжением скрипки, резонируя с каждой вибрацией. Забываешь о времени, о пространстве, погружаясь в океан звуков. В этот момент ты – творец и творение, проводник между миром реальным и миром музыки.       Кончики пальцев чувствуют малейшие колебания струн, ощущая энергию, перетекающую из тела в инструмент. Это интимный разговор, исповедь без слов, рассказ, который поймет каждый, кто хоть раз прикоснулся к искусству. Игра на скрипке – это не просто навык, это состояние души.              Вот только соседи редко пребывают в настроении слушать игру юноши. Тишину прорезает резкий, требовательный звонок в дверь. Саша обреченно опускает скрипку, зная, что концерт окончен. Впереди – лишь извинения и обещания играть тише, которые, как он знает, будет сложно сдержать, когда музыка снова захватит его в свой плен.       Он медленно откладывает скрипку в футляр, словно хоронит живое существо. Холод дерева под пальцами кажется укором. Каждый раз одно и то же: порыв вдохновения, короткий миг счастья, а затем – неизбежное возвращение в реальность, где его страсть – источник раздражения для окружающих.       Вздохнув, Саша идет открывать дверь. На пороге стоит соседка снизу, Марья Ивановна, лицо ее выражает смесь недовольства и усталости. В руках она держит какую-то книгу, словно улику, подтверждающую факт его преступления.       — Сашенька, ну сколько можно?" - начинает она, даже не поздоровавшись. — Я понимаю, молодость, талант, но у меня голова раскалывается. Вчерашнее полнолуние и так дало о себе знать, а тут еще и ваши концерты.       Саша виновато опускает глаза.       — Простите, Марья Ивановна. Я постараюсь тише. Честное слово.       Марья Ивановна фыркает, разворачивается и уходит, бормоча что-то про бессовестных музыкантов и отсутствие уважения к старшим. Саша закрывает дверь, прислоняется к ней спиной и смотрит на скрипку, лежащую в футляре. Она молчаливо укоряет его за слабость. Он обещает ей, что завтра, несмотря ни на что, он снова возьмет ее в руки.       Но сейчас надо сосредоточиться на главном - сегодня экзамен. И от него зависит, перейдёт ли Саша на бюджетное место, так как на платное денег больше не хватает. Бабушка захворала и сейчас деньги ей куда более важнее. Он смог поступить туда, куда хотелось, довольно поздно, в двадцать восемь лет, до этого уделяя внимание специальности, на которую определила его бабушка. Десять лет он занимался экономикой, пока не решил, что его призвание - музыка. Но была у Саши и дурная привычка, которая исчезала только когда он играл на скрипке - азартные игры. Пусть на компьютере, пусть в реальности, но из-за них он вогнал себя в долги, о которых ещё долго не подозревал. Но из-за них его и выгнали с прошлой работы.       Осталось лишь перевестись на бюджет, найти новую работу, выплатить долги и продолжать помогать бабушке с деньгами, тогда и жизнь наладится. Закончив с подготовкой, Александр направился в университет.       В университете царила предэкзаменационная суета. Студенты, с лицами, полными напряжения, перелистывали конспекты, шептали формулы и гаммы, пытаясь впитать последние знания. Саша, держа футляр со скрипкой, старался не привлекать к себе внимания. Он знал, что выделяется среди юных дарований, и эта разница в возрасте лишь добавляла тревоги.       Войдя в аудиторию, он почувствовал, как холодок пробегает по спине. Комиссия сидела за длинным столом, лица их были непроницаемы. Саша поставил футляр, откашлялся и приготовился. В голове пульсировала одна мысль: "Ради бабушки, ради музыки, я должен это сделать."       Первые ноты, сорвавшиеся со струн, заполнили пространство. Саша закрыл глаза, отпустил все тревоги и позволил музыке течь сквозь него. Он играл о любви, о боли, о надежде – о жизни, которую так отчаянно пытался построить. В этот момент он был не просто студентом, он был музыкантом.       Когда последние звуки затихли, в аудитории повисла тишина. Саша открыл глаза и увидел, как члены комиссии переглядываются. В их взглядах не было ни осуждения, ни раздражения, лишь внимательное, заинтересованное уважение. Он знал, что сделал все, что мог. Теперь оставалось лишь ждать.              Но ожидание оказалось мучительным. Замечания посыпались градом, словно ноты фальшивой мелодии. Профессор Смирнов, сдвинув брови, отметил недостаточную чистоту интонации в пассажах, указывая на необходимость более тщательной работы над техникой. Другой член комиссии, женщина с суровым взглядом, критиковала выбор репертуара, считая его слишком банальным для уровня его подготовки.       Больше всего Александра задело замечание о недостаточной эмоциональности исполнения. — Александр, Вы играете технично, но без души, — сказала она. — Музыка должна жить в вас, а не просто выходить из-под пальцев.       Эти слова отозвались болезненным эхом, ведь именно душу он и пытался вложить в каждую ноту.       Когда объявили результаты, Саша не удивился. "Не прошел". Голос профессора звучал ровно, без сочувствия. В голове мелькнула бабушка, скрипка, несбывшиеся мечты. Разочарование накатило волной, но он старался держать лицо. Но на выходе он рвал и метал, обвиняя себя в бесполезности.       "Жирными пальцами скрипку не удержать"       Голос из прошлого давал о себе знать в моменты отчаяния. Мальцев зажмурился. Он просто не мог больше продолжать обучение. И не мог рассказать обо всё бабушке, как и о долгах. Сердце может не выдержать. Выдыхая, он присел на лавочку в парке, не замечая, как на него уже нацелился человек с футляром...

Павел Игоревич

      Тридцать два рубля.       Но этого даже хватило, чтобы купить внучке клубничного мороженого, которое она так любит. Машенька взяла брикетик и стала его облизывать, пока Павел Игоревич расплачивался, усмехаясь.       — Машенька, смотри не съешь всё разом. Не то горло заболит, — предупредил Павел. — А твоя мама мне голову оторвёт. Потом тебе. И потом снова мне...       — Дедуль, не переживай, — оптимистично отозвалась та.       Маша была единственным ребёнком Владимира и Марины Литвиновых, и в свои шесть полных лет уже схватывала многое на лету и понимала остановку в семье: её родители не шибко любили её дедушку. Точнее, её отец холодно относился к своему отцу. Всё никак не мог простить ему один инцидент. Но с внучкой не запрещал общаться.       Павел Игоревич любил Машеньку до безумия. Она была лучиком света в его стареющей жизни, отдушиной после выхода на пенсию и разлада с сыном. Хоть и тридцать два рубля, но зато какое удовольствие видеть, как её губки пачкаются в розовом мороженом.       Отойдя от прилавка, они направились к лавочке в сквере неподалеку. Маша, увлеченная поеданием лакомства, тихонько напевала себе под нос какую-то детскую песенку. Павел Игоревич смотрел на неё и сердце его наполнялось теплом. Он бы отдал всё, чтобы вернуть расположение сына, но время неумолимо шло, а рана, нанесенная много лет назад, не заживала.       Присев на лавочку, он украдкой достал из кармана старенький носовой платок и нежно вытер внучке испачканное мороженым личико.       — Вот так-то лучше, красавица моя», – пробормотал он, с любовью глядя на Машеньку.       — Дедуль, а ты мне ещё купишь? – спросила она, доедая последний кусочек. Павел Игоревич улыбнулся:       — Обязательно, Машенька. Обязательно куплю. Если ты не боишься стать Снежной королевой...       Та удивлённо посмотрела на пожилого человека.       — А от мороженого разве ей можно стать?       — Конечно! Если съесть очень много мороженого, то можно стать злой Снежной королевой, что превращает людей в сосульки, – в слегка шутливом тоне ответил Павел.       Маша задумалась, прищурив глазки. В её детском воображении тут же возник образ величественной и холодной королевы, окруженной ледяными фигурами. Идея не прельщала.       — Нет, дедуль, я лучше буду доброй Машенькой, которая любит клубничное мороженое! — заявила она, звонко рассмеявшись.       Павел Игоревич обнял её, чувствуя, как от этого простого детского смеха отступает тяжесть из его сердца.       Вдруг вдалеке показалась фигура Владимира. Он был полной копией отца, разве что помоложе. Он шел быстрым шагом, хмуро глядя по сторонам. Заметив отца и дочь на скамейке, он замедлил шаг, но не свернул с намеченного пути. Павел Игоревич напрягся, предчувствуя неминуемую бурю. Он крепче прижал внучку к себе, готовый оградить её от любой неприятности.       Владимир приблизился, его лицо оставалось непроницаемым. Он кивнул отцу, не здороваясь, и бросил короткий взгляд на Машу.       — Отец, мне нужно с тобой поговорить, — его голос был сухим и официальным. — Наедине.       Маша почувствовала, как дедушка напрягся сильнее. Она не любила, когда папа говорил таким тоном. Обычно это означало, что будет ссора. Она крепче обхватила его за руку, ища защиты. Павел Игоревич посмотрел на внучку с нежностью, затем, вздохнув, поднялся.       — Хорошо, сынок... Пойдем пройдемся, — сказал он, стараясь сохранить спокойный тон. — Машенька, побудь здесь, хорошо? Я скоро вернусь.       Маша кивнула, хотя в душе у нее поселилось беспокойство. Она наблюдала, как дедушка и папа отходят, разговаривая тихими, но напряженными голосами. Слова не долетали, но по жестам и выражениям лиц было ясно: разговор непростой. Маша, оставшись одна, чувствовала себя потерянной. Мороженое уже давно закончилось, и привычная радость уступила место тревоге.       Павел Игоревич и Владимир отошли на достаточное расстояние, чтобы их не слышала Маша. Владимир сразу перешел к делу, не тратя времени на любезности:       — Я прошу тебя, перестань покупать ей все эти сладости. У неё и так проблемы с зубами начинаются. Ты же знаешь, Марина следит за её питанием.       Павел Игоревич опустил глаза, чувствуя, как старая рана вновь начинает кровоточить. Он хотел как лучше, хотел хоть чем-то порадовать внучку, а вместо этого вновь становился причиной раздора.       — Хорошо, Володя, - тихо ответил он. — Я больше не буду.       — Хорошо, теперь к делу, — переключил он тему разговора, — Мне предложили работу в Америке. Переезд запланирован на конец этого месяца.       Павел Игоревич замер, словно его окатили ледяной водой. Америка? Это означало, что он больше не увидит Машеньку? Мысль была невыносимой. Он попытался что-то сказать, но слова застряли в горле. Владимир, не обращая внимания на его потрясение, продолжал:       — Мы уже всё решили. Марина тоже рада. Для Маши там будут лучшие возможности. Я хотел, чтобы ты знал об этом заранее, чтобы потом не было лишних разговоров. И я решил дать тебе возможность попрощаться с ней лично... Дети не должны из-за чужих ошибок.       С этими словами Владимир развернулся и пошел в обратном направлении, к машине. Павел Игоревич остался стоять один, оглушенный новостью. Он смотрел вслед удаляющейся фигуре сына, и в груди поднималась волна отчаяния. На месте взрослого и самодостаточного мужчины он не мгновение увидел маленького мальчика. Того, что узрел страшную ошибку его отца и до сих пор этого не простил ему. Всё, что у него осталось, — это крошечная Машенька, и теперь её забирают у него. Он медленно побрел обратно к скамейке, стараясь скрыть свои чувства от внучки.       — Что-то случилось? — спросила она, ранее наблюдавшая за разговором издалека.       — Пойдёт. Всё хорошо, — он улыбался ярко, показывая девочке, что он ни капли не расстроен. А потом он поднял её и посадил на шею. — Так, отставить грустить! Мы идём смотреть на обезьянок!       — Зоопарк, ура!       Павел Игоревич старался держаться бодро, но каждое веселое «Ура!» Машеньки резало по сердцу. Он понимал, что этот день, возможно, один из последних, когда он может вот так запросто быть рядом с ней, баловать ее и наслаждаться ее искренней радостью. В зоопарке он покупал ей все, что она просила: сладкую вату, воздушные шарики и даже дурацкую заколку с блестками, которую Марина наверняка забраковала бы.       Ближе к вечеру раздался телефонный звонок, на который Павел незамедлительно ответил.       — У аппарата.       Сердце ушло в пятки спустя несколько секунд после того, как он осознал услышанное - машина, на которой Владимир и Марина ехали домой угодила в автомобильную катастрофу. В ушах стоял шум, когда он перевёл внимание на ребёнка, что вопросительно на него посмотрел.       Машенька... Как же ей сообщить о таком ужасном горе?       "Состояние у них крайне тяжёлое. Требуется срочная операция, а иначе кто-то из них точно не выйдет из коматозного состояния"       "И... Сколько то стоит?"       "У них очень много травм, переломов и разрывов. Что-то заживёт само, а для чего-то нужна дорогостоящая операция... Около миллиона двухсот рублей"       "Скока?! Вы с ума посходили?! Где же я стока денег то возьму сейчас?!"       "Мне очень жаль. Но операция требует денег..."       Павел прокручивал данный диалог в своей голове, пока сидел недалеко от прилавка с пивом, что стоял напротив больницы. Маша осталась пока у тёти со стороны матери. Он даже не сразу услышал то, как к нему подошёл человек в деловом костюме и присел рядом.       — Сложный день?       На него посмотрели без особого интереса.       — Ещё какой...       — Может по пиву тогда? — предложил незнакомец. Но в ответ получил только тишину. — Ну или чего-то по крепче желаете?        — Не. Пью.       Твёрдо заверил в ответ Павел.       — И чего тебе от меня надобно? Иди куда шел, не мешай человеку думать...       — Не хотите сыграть в игру? Я вам заплачу за это...       — Не интересует.       – Я настаиваю.       Павел вновь посмотрел на него так, словно тот был каким-то клиническим идиотом. Тот ещё и улыбался в ответ.       — Ля, он ещё и улыбается... — хмыкая, озвучил он свои мысли. А потом выдохнул. — Эх-хе-хех... Лады. А то так и будешь на меня пялиться весь день, шо люди то подумают.       На удивление, он с первого раза угадал, где шарик. И за это получил небольшую сумму денег. А потом и визитку, чем вызвал вопросы       – Хотите заработать больше — звоните в любое время. Поспешите, скоро набор закроется       Незнакомец поднялся и начал уходить, пока старик смотрел на свои руки. В одной деньги, в другой визитка... Павел Игоревич усмехнулся. Ещё чего. Мало ли это секта какая-то или работа какая-нибудь незнакомая...       Икарус приехал ровно в полночь, и отворил свои двери перед носом Павла Игоревича. Ради внучки, а так же сына и его жены...       Александр осторожно заглянул внутрь. Но потом вдохнул и решился войти. Ради бабушки...       Елена брела меж рядами, когда зашла в уже наполненный людьми автобус. Ради собственного, и не только собственного, будущего...       Екатерина присела на единственное свободное место и посмотрела в окно, прежде чем сонный газ стал наполнять салон автобуса. Ради матери.       И в первую очередь ради самих себя...