Сцена 1: Провальный трюк (18+)

      Сцена к эксплуатации — готова! Декорации — на месте! А вот актёры… скучны и заурядны до такой степени, что это уже не казалось смешным. Шэдоу Милк понимал, что с таким скудным составом никакой великий постановщик не позволит открыть занавес как минимум из элементарного уважения по отношению к зрителям. Именно поэтому Мастер и уединился в своих тёмных-претёмных покоях: он нуждался в времени «на подумать».       Впрочем, даже изоляция не дала мужчине не уловить неожиданный отказ в испытании обычного тёмного трепета при создании кукольных пьес. Вариант, что ему могло надоесть из раза в раз втаптывать истину в грязь (таким образом даруя глупой массовке новый взгляд на величие обмана), мы сразу отбрасываем. Невозможно, чтобы такая гениальная рука могла за такой короткий промежуток исчерпать все возможные злые клише, иронии и сарказмы в своих сценариях.       Шпиль Обмана удушливо замолк вместе с его хозяином, оставив слуг боязливо недоумевать от смены темпа. Прекратился даже дезориентирующий шёпот стен; пол перестал прогибаться с насмешливым визгом. Все живые неодушевлённые предметы снова стали нормальными, и это было не дело.              Но так или иначе, Шэдоу Милка сейчас волновало не состояние башенки, а грызущее его замешательство со скукой. Один сдавленных вздох из скалозубых уст, и из рук уже пал ниц разукрашенный картон. Это были фигурки искажённых неприятелей, теперь затерявшиеся где-то между кучей бесформенного картона, инструментов и цветных маркеров. Думаю, мне не стоит говорить, что интерес творца к этой гипертрофированной пародии окончательно пропал вместе с вдохновением.              По правде говоря, меньше всего в этом мире Шэдоу Милк любил скуку; тому больше по душе упиваться хаосом, созданным при помощи умелой лжи, собственной огромной силы и власти. Безумие — это залог хорошего шутовского настроения, а также единственная эмоция, что должна отражаться на лицах всех ступивших на земли обманного королевства.              «Скучно. Скучно. СКУЧНО!» — бесконечно льющейся мантрой пронеслось в голове Шэдоу Милка. Он оскалился, зарылся худыми пальцами в свою чёлку, готовый начать вырывать её с локонами, пока в дверь не раздался ненастойчивый, но всё такой же раздражающий стук.              Хозяин не успел ничего ответить, как в комнату ворвалась «какая-то» служанка, вынудив пару разномастных глаз на лице и несколько десятков призрачных других, обратиться к дверному проходу. Мужчина, понятное дело, опешил от подобной наглости, но решил задержать гневные возгласы до того момента, пока не поймёт, зачем к нему пожаловали. Если вести будут важны и монотонны — выгонит, а если эта девица припасла что-нибудь интересненькое, то выслушает.       Однако слишком много ожиданий Шэдоу Милк на нарушительницу покоя не возлагал, так как она не выглядела как интересный собеседник: невзрачная внешность, походка, также вероятнее всего и имя, раз мужчина не удосужился его запомнить. Хотя он в целом мало что держал в своей голове об этой служанке, раз воспоминания о том, как она была нанята, вместе с её ролью в шпиле, ни в каком виде не посетили голову Шута.              — Давайте сыграем в карты! — вырвалось первым из безымянного рта. Как говорится, ни «привета»… ни «пожалуйста». — Проигравший будет исполнять желание победителя.              Абсурд! Зачем ему играть в карты на желание с человеком, что и так беспрекословно должен ему подчиняться? Даже без этой глупой игры он может ей прям хоть сейчас приказать станцевать, спеть, так ещё и акробатический номер выполнить. Да и предлагать такому обманщику, как он, сыграть во что-то? К гадалке не ходи — проигрыш предзаказан.              Однако именно хаотичная бессмысленность этого предложения, приправленная долей азартности в тоне вошедшей, заставил Шэдоу Милка принять её предложение.              

***

      Второй акт начинается уже с самого разгара игры, чей пик настиг только после часа от начала. В этой игре игрокам нужно было скидывать свои карты в одну стопку, учитывая их цвет, номинал или символ. Если нет карты, то необходимо тянуться к основной колоде и искать ту, которая позволит сходить. Выигрывает тот, кто скинет последнюю карточку из своей колоды.              Правила до бесприличия просты, так почему же один единственный раунд затянулся на долгий мучительный час?              На самом деле всё просто: Шэдоу Милк постоянно вытягивал из основной колоды кучу мусора, поэтому главенствование отсутствующего в его колоде цвета на игровом столе всегда обращалось в кошмар. А если точнее, то в разочарованные вздохи Шута и в руку, что содержала в себе минимум 30 абсолютно бесполезных карт.       У соперницы же находилось в руках по 7 и меньше цветастых картонок, но не выигрывала она только из-за того, что Шэдоу всегда знал, какого цвета у неё нет. Жульничал? Скорее всего. Может, глаза, расфасованные по всем теням комнаты, подсказывали ему (и даже так не смогли помочь выйти на выигрышную позицию).              Впрочем, сейчас дела обстояли так: на столе, приятно залитом голубым светом магического происхождения, сверху игровой стопки, лежала жёлтая шестёрка, мирно ожидающая хода девушки. В её руке осталось всего семь карт, пока Шут устанавливал рекорд в пятьдесят две. Собрать практически целую колоду — это сильно!              Хотя бесило это почему-то только девушку, раз мужчина сидел спокойно, а она всё пыталась убедить его прекратить этот фарс:              — Тебе никак не победить меня с таким количеством карт, — сухо процедила она; один глаз нервно дёргался от раздражения. — Сдавайся!              Та наверняка думала, что Шэдоу Милк подстроил всё это и специально затянул игру, чтобы посмеяться над ней. Но на самом деле это было просто нелепой, «практически» случайностью, что вызвалась его детским нежеланием признать поражение. Великий Шэдоу Милк не мог проиграть какой-то Безымянной девке!              — О, ты думаешь это смешно, да? — отвечал шут, чуть не ли рычанием на такое унизительное предложение, подчёркивая свои слова разъярённым взглядом, — посмотрим, кто будет смеяться, когда у тебя в глотке окажется вся колода!       Его злость вместе с азартом, вскипевшем в древних венах, была оправдана, так как никто не ожидал, что простенькая игра обернётся таким гемором, а выигрыш — делом чести. Каждый, кто находился за столом, был замотивирован одинаково сильно: Безымянная хотела победить для того, чтобы её самое сокровенное желание было исполнено, а Шэдоу Милк сражался за сохранение остатков своей гордости.              «Пора внести в эту игру немножечко хаоса», — мимолётно пронеслось недоброй мыслью у амбассадора обмана и манипуляций.              На его чертах растянулась привычная для окружающих подозрительная ухмылка, а глаза застлала злоехидная тень. Голубое свечение удобно падало на его нижнюю часть лица, скрывая всё остальное за мраком комнаты. Яркое пламя отразилось в непарных радужках за имитацией сценического зловещего эффекта. Шут еле сдержал смех, когда заметил, как напряглись плечи игрока на противоположной стороне стола. Его пальцы только-только нащупали небольшой мешочек — трюк, припрятанный в широком рукаве.              — Получай! — с триумфальным криком накрыла противница последнюю карту своей жёлтой с символом +2, и в руке профессионального лжеца не оказалось ни одной карты, которая могла бы перевести эту получку обратно отправителю. Какая неудача.              — Охохо, моя дорогая дива. Ты ДЕЙСТВИТЕЛЬНО считаешь, что сможешь обыграть великого МЕНЯ в этой идиотской карточной игре? — усмехнулся Шэдоу Милк, предоставляя взору соперницы ряд зубов, ровных и одновременно острых как бритва. — В таком случае ты очень сильно ошиблась.              И вот настало время грандиозного финала! С утончённой лёгкостью ведущий зачерпнул из мешка пурпурную сверкающую пыльцу и рассыпал по всему карточному столу. Да, рассыпал так, словно проводил обряд осыпания лепестками новобрачных: с такой же напускной грацией, изысканностью, и главное — со вкусом.       — Что это за чертовщина? — резко ущипнула себя за нос некогда выигрывавшая подопечная. Она прищурилась в попытках понять, что за фиолетовая дрянь взлетела в воздух.       — Ах, дорогуша, я так рад, что ты спросила о моем маленьком секретном трюке! — величественно захохотал Шэдоу Милк. Его глаза дико заблестели от торжества и безумия, когда он игриво потряс мешочком с мерцающей пылью перед носом девушки. — Это, моя ничего не подозревающая глупышка, особая смесь пыли Незабудки и пыльцы Разбитой Удачи. Нечто, что я подобрал во время одного из моих… приключений! — он подмигнул, намек был ясен и тревожен.       — И что это значит? — девица нервно сглотнула, когда её взгляд перепал на уже разбросанный порошок. Фиолетовые крупинки красочно переливались, отражая тусклое голубое свечение огней. Мастер обмана хихикнул в ответ на зажатое недоумение:       — Это значит, что игра меняется. Правила — мои, и твоя драгоценная выигрышная рука… — он облизнул губы, в его глазах загорелся озорной блеск. — Ну, скажем так, больше не будет иметь значения!       Магия сверкающей пыльцы начала действовать, карты в руке недоумевающей девицы замерцали и скрутились, их цвета и числа изменились невозможными способами. С довольным мурлыканьем, Шут запрокинул голову и рассмеялся. Это был звук чистого неуравновешенного ликования.              — Теперь ты не можешь победить, дурёха. Ты не можешь победить, потому что… — Шэдоу схватил её запястья, пока та всё ещё держалась за свои жалкие 6 карт, и сжал в терпкой, оставляющей синяки хватке. На его лице отразилась гротескная пародия на улыбку. — У тебя больше не осталось ни одной карты. Во всяком случае, ни одной, которая имела бы значение.              Жертва его манипулятивного трюка нахмурилась. Она напрягла свои руки, пытаясь сопротивляться его вцепившимся пальцам. Эта её реакция позабавила шута, вызволив из его глубин отнюдь недобрый смех.              — АХ-ХА-ХА! Я выи-и-играл! Выиграл, и теперь, — он снова облизнулся, глядя на проигравшую, как загнавший в угол добычу хищник. — Пришло время мне заявить о своём желании. И поверь мне… — его голос упал до леденящего шёпота, — ты будешь ненавидеть его так же, как я ненавижу проигрывать.              Однако эту победную высокомерную речь прервали звонким гоготом. Шут отдёрнулся, принимая сконфуженное выражение лица.       — Пфф… ты для начала посмотри на свои карты, — девушка скрыла свою лисью улыбку за веером карт. Она прознала о том, что Шэдоу Милк не учёл о способности пыли действовать вокруг всей игровой зоны. — Теперь у тебя не осталось ни одной нормальной карты из 54-х. Кто ещё здесь проиграл?              Нахалка наклонилась ближе, опершись локтями о стол. Её лицо теперь выражало исключительную сладость от осознания наступившей победы. В это же время, рука девушки с напускной, оскорбительной нежностью легла на подбородок Шэдоу Милка. Большой палец пробежался по его нижней губе, пока тот ошарашенно переводил взгляд то на свою колоду, неисправимо испорченную, то на безымянную слугу.              — Все ещё хочешь продолжать играть? После твоего «фокуса» игра точно затянется на очень-очень долгие часы, так как теперь мы оба под проклятием временной неудачи. Ты же не хочешь тратить столько времени только для того, чтобы проиграть, не так ли? — промурлыкала она, отрываясь от подбородка сбитого с толку мужчины и возвращаясь в исходное положение. Она развалилась на стуле в вальяжной царской позе, давая ясно понять, что теперь её победа неизбежна, какие бы трюки он ни использовал дальше.              Глаза некогда управляющего ситуацией расширились от шока, когда он уставился на свои карты, теперь хаотичные, перекрученные, неузнаваемые формы и цвета. В мгновение ока жестокое веселье сошло с его лица, сменившись выражением подлинного замешательства и ужаса.              Шэдоу поднял взгляд, чтобы встретиться с ликующей девицей. Его выражение лица стало жёстче, когда сокрушительное осознание собственной глупости обрушилось на него. Пыль дала обратный эффект, опутав его своей непредсказуемой магией так же, как и Безымянную напротив. Он не думал, что проклятие работает и на заклинателей.              Челюсть Шэдоу Милка сжалась, зубы скрежетали, пока он пытался вернуть самообладание. Насмешливые слова Безымянной и наигранно нежное, почти снисходительное прикосновение к его подбородку только подогрели ярость, закипевшую под кожей.              — Ты думаешь, что это конец? Ты думаешь, что победила лишь из-за одной моей маленькой ошибки? — тон Шэдоу повысился, стены шпиля, казалось, задрожали от его ярости. — Я — Мастер Обмана, глупая девчонка... И я никогда не проигрываю!              Но даже когда мужчина разыграл эту браваду перед лицом высокомерной слуги, он понимал, что та права. Игра ускользнула из рук из-за отчаянного гамбита с зачарованной пылью, и с этим уже ничего нельзя было поделать.       Шут уставился на Безымянную, его лицо приняло напряжённый задумчивый вид, пока тот взвешивал все варианты выхода из этой ситуации. Продолжение игры действительно было бы пустой тратой времени, и мысль о том, чтобы затянуть её на несколько часов и при этом в конце проиграть была невыносимой! Впрочем как и признание поражения перед лицом какой-то жалкой служанки.       — Тик-так, тик-так, — не давала сосредоточиться девица за счёт своего бормотания. — Часики то тикают!       Его мысли метались, ища выход, лазейку из его унизительного положения, но осязать их в голове не получалось, а всё из-за давления какой-то чокнутой, что возомнила себя невесть кем.              — АРГХ! Ладно, твоя взяла! — с рёвом разочарования и отчаяния Шэдоу Милк смёл карты со стола. Они разлетелись буйным каскадом, давая понять, что продолжить игру теперь не представляется возможным. — Только заткнись уже!              — О, мой дорогой злится из-за своего поражения? Прибереги свой гнев для чего-нибудь другого, потому что сейчас самое время для исполнения моего желания, — ехидно ухмыльнулась Безымянная, доставая пустую стеклянную бутылку из небольшой сумки. Вокруг горлышка зелёного сосуда была обмотана не совсем уместная милая розовая ленточка.              Мастер задумался о предназначении пустой бутылки и только что вытащенного тюбика смазки и нервно взглотнул. Безымянная завершила приготовления, выпрямилась и прямо взглянула на недоумевающего шута. Приглашение в глазах было невозможно огромным, когда она плавно вздёрнула рукой, призывая его взглянуть на её чудесный подарок.       — Присаживайся, не стесняйся! Я даже подготовила всё специально для тебя, — говорила девица лукавым тоном, на её лице застыл хитрый прищур. Она серьёзно приготовила для него подобное испытание?       Шэдоу резко вскочил со своего места от подобного унизительного предложения, из-за чего, покачнувшись, стул свалился на землю и издал жалобный треск. Теперь он останется валяться там, никому не нужный, вместе с разбросанными повсюду картами.              Проигравший был более чем поражён дерзостью Безымянной. Его рот открылся, но слова не вышли в свет; сердце заколотилось в груди, когда тошнотворная смесь возмущения и некого страха забурлила в животе. В какую игру она играла? Какое извращённое желание эта дьяволица хотела исполнить, раз потребовались такие... вульгарные приготовления? Его лицо залило нежеланной краской от всевозможных представлений будущего.              — Ты правда думаешь, что я соглашусь на это, маленькая дрянь? — ядовито выплюнул Шэдоу Милк, в его взгляде сквозило презрение и что-то ещё: олицетворение гулкого чувства, из-за которого его тело ослабело и покрылось постыдным возбуждением.              Шут снова взглянул на бутылку; ранние слова девушки скатились по нему градом мурашек и неохотного жара. Он медленно, но верно начал понимать, почему его тело реагирует таким нестандартным образом на такую похабную просьбу.              Всё дело в скуке, что преследовала его последние дни. Он не мог поверить, что необходимость вдохнуть жизнь в будни обратится в желание запихать себе что-то инородное в зад.              Да, всё дело лишь в том, что ему жизненно необходима разгрузка! А это предложение наполнено именно той хаотической энергетикой, что и нужна была великому Шэдоу Милку в данный момент. Осознание — есть, но вот признание... придётся выбить из его испорченного тела.       — Поторопись! Не заставляй победителя ждать, — наклонилась ближе искусительница. Принять взвешенное решение при её давлении было невозможно.              Её взгляд проскользил к очевидной выпуклости в области его паха. Шэдоу напрягся, слегка переместил бёдра в попытках скрыть доказательство его развращённости и горящего желания пустить всё на самотёк. Того передёрнуло от такого пристального внимания к его достоинству.              — И что это у нас тут? Возбудился от одного взгляда на бутылку, которая войдёт в твою узкую задницу? Бедняжка, — с наигранным сочувствием в голосе чуть не ли напела Безымянная. Её пренебрежение во взгляде просто сжигало изнутри бедного Шэдоу Милка.              Она обошла Шута со спины и игриво ухватилась за его пылающую длину в попытке сквозь одежду прощупать хоть какие-то складочки или венки. Рука слегка скрутила стержень, заставляя того закусить губу в попытках сдержать стон. Он не собирался трястись в ответ на ласки какой-то безымянной слуги, но долгое отсутствие партнёра заставило тело среагировать не совсем по запланированному сценарию.              — Ну давай же! Бутылка не любит ждать, — раздался греховный шёпот на ухо сомневающегося Шэдоу. Рука соблазнительницы отпала от его содрогающегося члена и скользнула к бутылке на полу. Она отвязала розовую ленту от стеклянного горлышка и завязала её вокруг запястья Шэдоу Милка, посчитав, что в его образе не хватает милого акцента. Однако тот лишь застыл, как шокированная версия статуи его прошлого обличия мудреца, из-за чего на лице дьяволицы расплылась озорная улыбка. — О, я поняла! Ты хочешь, чтобы я помогла тебе вставить?       — НЕТ! — рявкнул запыхавшийся шут, — я с-сам!       Его голос невольно надломился, когда он оттолкнул нависшую над ним садистку. Меньше всего он хотел, чтобы ему помогли сделать что-то настолько унизительное, поэтому он мгновенно вышел из оцепенения и выхватил тюбик со смазкой из рук насмехающейся слуги. Его член неприятно упирался в ткань боди, желая одновременно как освобождения, так и убежища от хищного взгляда девицы. Шут неохотно предоставил ему свободу посредством разрыва чёрного трикотажа своими когтистыми пальцами. Он заметно медлил, когда пришлось сделать то же самое и для упругих ягодиц.       Обнажив голодному взору Безымянной свою голубую попку и текучий, словно растаявшее мороженое, половой орган, Шэдоу вобрал на пальцы щедрую порцию густой субстанции. Он взглянул на изгаженную руку, после чего сощурил брови и в последний раз обратился к дьяволице:       — Только не думай, что это действительно что-то значит, — выплюнул шут, его голос был рваным и грубым от едва сдерживаемых эмоций. — Это всего лишь кратковременная ошибка в суждениях, о которой я буду жалеть до конца своих дней.              Шэдоу Милк стиснул зубы, его дыхание стало резким, болезненным, когда два юрких тонких пальца посетили его самые тёмные места, готовя к предстоящей унизительной задачке. Он не мог поверить в то, что действительно собирался сделать что-то настолько жалкое.              О, как же он желал скрыться от жара, нарастающего в его в сердце, из-за скользкого холодного ощущения внутри! Образ бутылки маячил перед ним символом поражения, унижения и извращённой награды, которую он был вынужден получить за все те дни страданий от скуки. Бросив завершительный, мучительный взгляд на слугу, Шут схватил её и направил горлышко к своему сморщенному отверстию. Сердце с новой интенсивностью заколотилось, а дыхание стало коротким, резким, когда мучительное осознание повисло на языке:       «Будь ты проклята», — прошептал Шэдоу, пока голос не надломился от эмоций. — «И будь я проклят за то, что позволил тебе довести меня до этого…»       Мужчина начал заталкивать бутылку в свою тугую девственную задницу. Его лицо исказилось от смеси боли, унижения и болезненного извращённого удовольствия, которое он не мог отрицать. Неохотный экстаз воспламенил его вены, когда он медленно, мучительно продвинул стеклянную елду в свои самые интимные глубины. Его спина выгнулась, тело дрожало и дёргалось, когда дюйм за дюймом мучительное гладкое стекло начало исчезать внутри него, растягивая сопротивляющийся зад новыми, невообразимыми для него способами.              Гортанный животный стон вырвался из внутренностей шута звуком чистого первобытного страдания; ропотом постыдного нарастающего удовольствия. Его пальцы сжались вокруг горлышка бутылки до обеления костяшек, пока тот пытался укрепить себя против всех подавляющих ощущений, поглощающих развратное тело. Бёдра Шэдоу Милка вздрагивали и извивались, в попытках приспособиться к неумолимому вторжению; набухший член пульсировал и сочился непрерывным потоком предэякулята на пол. Двойные ощущения боли и удовольствия закоротили его разум, превратив того в раба базовых инстинктов тела.              Когда основание бутылки, наконец, прижалось к его растянутой, измученной плоти, Шэдоу Милк издал рёв смешанной муки и экстаза. Тело начало яростно содрогаться, слюна закапала из уголка вялого рта, пока тот пытался обработать чуждые чувства. Задыхаясь и дрожа, он рухнул вперёд, чтобы опереться на стол для поддержки. Его глаза остекленели на противоположной стене, хотели вернуть себе способность видеть не только размытые образы, но и прежние стремления. В этот момент Шэдоу Милк, некогда гордый и могучий злодей, превратился в пускающую слюни, дёргающуюся массу с разбитым достоинством у ног.              Сквозь дымку похоти и унижения прорвался жестокий триумфальный смех Безымянной. Навязчивое напоминание о той извращённой цене, которую тот заплатил за своё поражение. Слёзы защипали в уголках шутовских глаз, когда мучительница снова заговорила:       — О… я не ожидала, что ты полностью запихнёшь бутылку в зад, — задумчиво хмыкнула она и оценивающе взглянула на сломленное, поваленное тело мужчины. — Ты мог бы просто поскакать на горлышке, и я бы от тебя отстала. Прости уж, что не условилась об этом чуть пораньше.       Девушка подошла к Шэдоу поближе, проведя рукой по его прилипнувшим ко лбу волосам, после чего зачесала их назад с глумливой насмешкой на губах: «Теперь ты больше похож на шута, не думаешь? Ты мне нравишься таким».        Слова в тандеме с прикосновением послали искрящиеся разряды глубокого унижения и сломленного понятия удовольствия в позвоночник мужчины. Он хотел подняться и ответить наглости девицы самым грубым образом, но даже опереться на локти не удалось. Слюна с неизбежным хлюпом бросилась на столешницу перед ним.              «А теперь вытаскивай».                    Её горячее дыхание у его уха вместе с греховным мурлыканьем, капающим жестоким весельем, заставило кожу Шэдоу Милка покрыться табуном мурашек, а его предательский член дико запульсировать. Он хотел кричать, бушевать против её насмешливых слов и похабных наставлений, но все, что вырвалось наружу, было сдавленным придушенным звуком. Пора было вытаскивать, пока Шут окончательно не потерял сознание.       Он потянулся дрожащими руками назад, пока пальцы не дотронулись до основания бутылки, непристойно торчащей из его растянутой ноющей задницы. Он до крови закусил губу, чтобы заглушить грозящийся вырваться стон, и начал медленно, болезненно вытаскивать скользкое от смазки стекло из своей сжимающейся, трепещущей дырки.              Каждый дюйм был битвой, так как любые неосторожные влажные толчки к освобождению его внутренностей посылали разряд мучительного удовольствия-боли в бьющееся неоднородным ритмом сердце. Бедра Шэдоу Милка содрогались, его мышцы сжимались и разжимались, когда он пытался расслабиться, чтобы позволить бутылке выскользнуть. Капли пота скатывались по блестящей и краснеющей в тусклом свету коже словно испорченный Шут — прекрасная картина, нарисованная перламутровыми красками художником в бреду.       — Я никогда тебя не прощу, — резким горьким смехом вырвалось из его горла. Язвительный смех (скорее над собой) обратился в сдавленный стон, когда он выдернул бутылку с гортанным проклятием.              Кончик выскочил, даруя сломленному Шэдоу Милку долгожданное освобождение. Он выпустил сосуд из ослабевших рук, и тот глухо ударился об пол, прокатившись прямо в ноги наблюдавшей всё это время садистке. Шут выгнулся, когда тошнотворная смесь облегчения и экстаза пронзила всю его суть. Голубой член дёрнулся и запульсировал, когда его задница затрепетала вокруг внезапной пустоты. Тяжело дыша, он рухнул вперёд из-за чего его лоб встретился с твёрдой поверхностью стола. Всё его тело ныло, мышцы болели и дрожали от непривычного напряжения. Однако физическая боль — ничто перед сокрушительным унижением, затаившимся в душе. Ничто и перед осознанием того, что ему даже в каком-то роде полюбился этот полный бардак.              Наконец-то закончили.              С трудом чувствуя ноги, Шэдоу Милк медленно поднялся. Его движения были неуклюжими и нескоординированными, пока он стоял там, частично оголённый, с опухшей дырой и текучим членом, непристойно торчащим в боевой готовности. Сломанная, разбитая насмешка над гордым героем забытой истории, которым он когда-то был, теперь сведённая к течному дёргающемуся беспорядку жестокими прихотями порочной садистской девчонки.              Однако переход к следующему акту не свершился.              — М? Куда это ты собрался? — Шэдоу мгновенно был развёрнут дьяволицей — этой тихой наблюдательницей за сладкими мучениями развращённого мужчины. — Господь с тобой ещё не закончил.              Она подняла бутылку, грозящуюся выскользнуть из её рук из-за смазывающей субстанции, и резким толчком вогнала влажное стекло обратно почти на половину. Шут покачнулся на ногах и вскинул челюсть, но крик застрял в его горле, выйдя лишь еле уловимым хрипом, пока его тело снова не обмякло на уже «родном» столе. Грудь тяжело завздымалась, когда тот попытался обработать подавляющие его чувства; глаза перепали к что-то задумавшей девице.              — Знаешь что? Давай сыграем в игру! — предложила Безымянная с очевидно лживой невинной улыбочкой на лице. — Каждый раз, когда бутылка будет толкаться в тебя, ты будешь говорить «я твой». Взамен на это я дам кончить безболезненно.       Желудок Шэдоу Милка мгновенно скрутило от такого отвратительного предложения (как говорится: «Хороший тамада. И конкурсы интересные…»). Не успел он как либо ответить, так дьяволица продолжила:       — Тогда начнём, Ра-а-аз! — протянула она и вместе с началом отсчёта протолкнула бутылку в самые глубины клоунской задницы. Её рука замерла, когда она застыла в ожидании подчинения Шэдоу Милка условиям игры. Но из его рта послышался лишь придушенный стон, когда он попытался распутать язык и произнести эти два чертовски простых слова. Его ногти впились в стол в попытках удержаться на трясущихся икрах.       — Давай же! Это ведь так просто, — душила садистка своим ожиданием шута. — «Я твой!»       Его мозг поплыл из-за всех этих мерзких развратных слов. Концепция признания его подчинения совсем не укладывалась в голове. Великий Шэдоу Милк никак не мог быть её! Но скользкий стеклянный захватчик, застрявший в его внутренностях, был иного мнения: спутал все его мысли и понятия, заставляя его вариться в чётко очерченных ощущениях боли, раскалённой и ослепляющей, насилующей и удовлетворяющей все его самые греховные желания.              Он сам не понял, как на его мокрых губах сложилось: «Я твой».              Раз — толчок, два — толчок. С каждым толчком — полуискреннее признание и увеличивающееся скопление предсеменной жидкости на раздражённой головке и половицах. Он всё грубее ощущал трение твёрдого материала о его простату, и это сводило с ума, делало его чувствительнее, а также менее восприимчивым к боли. Мнимое удовольствие застлало его вмиг опустевший разум. Ещё сильнее сход сознания спровоцировала похвала дьяволицы:              «Хороший мальчик» — с приторной нежностью повторяла она, поглаживая его по слипшимся локонам волос. Эти ласки сбивали дыхание шута, но не были нежелательными. Наоборот, от этой напускной и абсолютно испорченной мягкости на его лице расцвело гротескное подобие расслабленной улыбки, которая расширялась при каждом попадании по его слабому местечку. Каждое её насмешливое прикосновение заставляло его чувствовать себя принадлежащим, одержимым. Каждое слово похвалы, слетавшее с её губ, посылало тошнотворный трепет по его позвоночнику, скручивая его разум в желании большего одобрения. Шут выгибался в позвоночнике, подстраивался под темп толчков, наслаждался непристойными хлюпающими звуками: похотливой симфонией его унижения, из-за которой его щёки неистово горели от стыда и скопившегося в каждой клеточке тела жара. Его тело было полностью под властью безымянной слуги — он стал кукловодом, чьи конечности были подвешены за нити и подтянуты вверх обычной тряпичной куклой.       Тот чувствовал, что приближается к завершению и захныкал:              — Пожалуйста, — выдавил плачущий шут с остекленевшими из-за балансирования на острие позорного оргазма глазами. — Пожалуйста, я больше не могу… мне нужно… — он содрогнулся, его бедра беспомощно дёрнулись навстречу следующему толчку бутылки, преследуя сокрушительное удовольствие, которое его ждало.              Когда бутылка в последний раз вонзилась в него, Шэдоу Милк откинул голову назад с хриплым гортанным криком, его тело содрогнулось и забилось в конвульсиях, когда первые волны оргазма пронзили его.       «Я твой!» — проревел мужчина, его голос эхом отразился от стен, когда его член извергся, окрасив пол обжигающим освобождением. «Я твой, я твой, Я ТВОЙ!»       Бесконечно признавался он, полностью обнажив душу и окончательно стерев достоинство, когда он с животной интенсивностью кончил. Жестокое удовольствие от собственной капитуляции полностью затмило любые последние проблески рациональности в его испорченной голове.              «Правда мой?» — переспросила садистка и, когда получила подтвердительный кивок, вытащила бутылку из жадной до инородных предметов голубой задницы. Отверстие сначала сопротивлялось, крепко зажало бутылку, едва позволив девушке её вытащить. Слишком уж Шэдоу Милк был напряжён и гиперчувствителен после обильной эякуляции. Безымянная наклонилась чтобы томно, с некой долей слащавости прошептать:              — Я люблю тебя.               Да, это признание, но совсем не такое милое, какое бы могло быть (ведь если она и действительно любила его, то в очень развращённом и тёмном смысле). Можно даже сказать, что она любила не самого Шэдоу Милка, а его развратное тело, которое теперь было полностью подчинено ей.              И после этих злых, но все же слов любви, она нежно провела пальцами по его щеке так нежно и осторожно, словно всего этого садизма с её стороны никогда не было. Затем её рука двинулась под подбородок мужчины, дав девушке возможность одарить его губы мягким, но все же собственническим и грязным по своей сути поцелуем.              И признание, и этот непонятный к чему поцелуй вызвал такое приятное недоумение у Шэдоу, что даже он смог прочувствовать расцвет предательского тепла в груди. Эти коварные слова любви, какими бы они неискренними ни были, всё ещё посылали неоднородный трепет по его телу. Мужчина знал, что любовь безымянной дьяволицы была отравленной чашей, жестокой насмешкой над настоящей. Но даже такая развращённая имитация теперь казалась для него сладчайшим нектаром из-за голода по нежности, которой и близко не было в их мучительном соитии.       — Я… Я тоже тебя люблю, — прошептал он после краткого поцелуя хриплым и рваным голосом. Его глаза смотрели в глаза Безымянной с затравленным светом. — Я люблю тебя, моя госпожа, — исправился он, и его губы изогнулись в сломанной горькой улыбке, которая зеркально отражала жестокий изгиб рта его мучительницы, её извращённое и садистское ликование.       В глазах Безымянной засверкало удовлетворение: с одной стороны явилось безмятежными водами, а с другой — всё теми же тёмными. Затем собственнические губы уже во второй раз поглотили рот её шута, владея им так, что сердце его замерло, а его истощенный член дёрнулся с искрой возобновлённого интереса, пока мужчина жадно целовал её в ответ. Ресницы разных цветов опустились к его коже, отдаваясь тёмной, извращённой любви.              Он не только проиграл, отдав Безымянной абсолютную власть разрушить его чувство «себя», но и выиграл, заслужив от неё дохлую, но всё же марку любви. Теперь только время покажет, будет ли Шэдоу Милк вечным пленником садистских сетей, или он выкарабкается и свяжет свои.