Глава 12. Дрожь вопросов

«Не задавай вопросов — не услышишь лжи.»

Английская пословица

Ровена сидела, задумчиво глядя на идеальные лица на обложке журнала «Ведьмин досуг» — семья Блэков. Вся эта семья, если не заглядывать за двери особняка, казалась образцовой: чистокровные супруги из старинных родов, двое красивых сыновей, дом — полная чаша. Показательная картина, достойная витрины. Но стоило заглянуть чуть глубже — и всё рушилось, как зеркало, случайно упавшее со стены. Вечно напряжённая Вальбурга, которая из последних сил пыталась удерживать семью на плечах. Отстранённый, вечно занятый Орион. Старший сын — прирождённый бунтарь, который, едва став на крыло, вылетит из Гнезда совсем не в ту сторону, в какую надеется мать. И младший, который так старается соответствовать её ожиданиям, что ещё немного — и заработает нервный тик. Семья — это сложно. Слишком сложно для Ровены Гарпер. Она тихо вздохнула, закурила и переключила мысли на то, что казалось ей действительно важным. Что она знала сейчас. Кристиан Клаус — полукровка, рождённый от странного союза лепрекона и ирландской ведьмы. Звучит дико, но в магическом мире встречаются и не такие пары. Своё происхождение он скрывал тщательно — в графе «отец» в официальных документах значился прочерк. К тому же, Кристиан Клаус вовсе не значился среди выпускников Хогвартса. До определённого момента его как будто и не существовало: скромный бухгалтер Адриана Гранта с зияющей дырой в биографии. А вот Киан Крейли, некогда работавший в игорном квартале, имел и упоминания о родителях, и запись о том, что окончил Когтевран. Как же Ровене удалось связать этих, на первый взгляд, не имеющих ничего общего людей? Ещё при просмотре документов, добытых Антонином, ей бросилось в глаза имя — редкое, ирландское. Оно стояло в списке сотрудников одного заведения, и напротив него было множество пометок — именно так отмечали тех, кто приносил наибольшую прибыль. Потом всё пошло цепью случайностей. Одного взгляда на фото в кабинете Ориона оказалось достаточно, чтобы узнать его. У Ровены с детства была безупречная память на лица — точнее, это был её способ выживания: наблюдать за мимикой, улавливать жестикуляцию, считывать поведенческие паттерны. И бейдж на груди тоже сыграл свою роль. Нужно отдать должное Долохову — с его напором и упрямством быка он умел добывать любую информацию. Порой он стоил десятерых. Возможно, именно поэтому ему прощались почти все выходки и резкие вспышки. Ровена понимала, что местами играет на его чувствах слишком жестоко, но в её мире не существовало понятий «хорошо» и «плохо» — только «нужно» и «полезно». Она лишь благосклонно принимала его выбор быть рядом и извлекала из этого выгоду. Впрочем, даже Антонину не удалось найти многого о лепреконах, а тем более — о полукровках. Общая информация была скудна: существа, обладающие магией везения, способные притягивать удачу, а вместе с ней — деньги. Их ключевой дар заключался в создании так называемых «удачных контрактов» — магически усиленных сделок, приносящих пользу обеим сторонам, но особенно одной. Даже эти обрывочные сведения уже давали ответы на давно мучившие её вопросы. Как бы она ни уважала деда, как бы ни ценила деловую хватку покойного Адриана Гранта, — в ней всегда жила тень сомнения. Как выходцу из обедневшей семьи, без связей и состояния, удалось построить империю? Ни одной провальной инвестиции. Ни одной сделки в убыток. Это казалось невозможным — пока не всплыла история о лепреконе. И всё встало на свои места. Магия лепрекона идеально заполняла эти пробелы. Даже то, что Адриан всю жизнь активно выступал против предоставления прав великанам и кентаврам, теперь получало новое объяснение. Это не имело отношения к чистокровной идеологии. Это был утончённый жест в защиту друга, потому что у кентавров и великанов были древние территориальные конфликты с лепреконами. Управление таким активом, как наследие Грантов, с каждым днём ощущалось всё больше как обременительная ноша. Даже для неё — привыкшей держать в руках тонкие нити власти. Бесконечные сделки, проверки, бумаги, нужда в стратегической удаче… Ровена прекрасно понимала: не просто нужен исполнитель, нужен тот, кто умеет приумножать, чувствовать момент. Заполучить полукровку-лепрекона — было бы почти выигрышем в собственной игре. И она уже знала, кто именно ей нужен. Но, разумеется, такое существо не спешило бросаться на крючок. Он выслушал её без лишней вежливости, с прищуром профессионального шулера. И, как и следовало ожидать, отказа не последовало — но и согласия тоже. — Я имею право запросить достойную награду за свои услуги, — мягко проговорил он, и его голос напоминал звон монет, упавших на бархат. Золото Ровену не заботило. Его было достаточно — и в Гнезде, и в Совете. Да и она сама давно уже не считала золото настоящей валютой. Интуиция подсказывала: подобные сделки оплачиваются иначе. Возможно, влиянием. Возможно, безопасностью. А возможно — чем-то куда более редким и хрупким, чем всеобщее одобрение или банковский счёт.

***

— Знаешь, всегда восхищалась твоей одержимостью, — тихо сказала Ровена, проходя между колонн тренировочного зала. — Уж если ты чего-то хочешь, идёшь к этому напролом. Без колебаний. Без страха. Без оглядки. Том довольно улыбнулся, усаживаясь в высокое чёрное кресло, больше напоминающее трон. Его взгляд не отрывался от неё. Он наблюдал, как Ровена двигалась: плавно, сосредоточенно, будто считывая структуру пространства. Она останавливалась у снарядов, слегка касалась их пальцами, будто проверяя баланс магии. — Считай, что я впечатлена, — произнесла она, наконец, не оборачиваясь. — Только не понимаю, зачем я здесь. Сначала ты демонстрируешь мне живой ритуал принятия метки, потом — ностальгическую квартиру, а теперь вот это… На её губах мелькнула лёгкая полуулыбка. Позади неё бесшумно выросло кресло, обитое светлым бархатом. Она села в него, не спеша, с грацией, в которой было больше вызова, чем уюта. Том наклонился вперёд, щёлкнул пальцами — в воздухе вспыхнула крошечная искра и вспорхнула к ней, ровно в тот момент, когда она достала сигарету. Она приняла огонь без слов, с лёгким кивком, и сделала первую затяжку. — Хотел, чтобы ты оценила потенциал, — ответил он просто. — И, может быть, вспомнила. Она выпустила струйку дыма и оглядела зал. Он действительно был впечатляющим: просторный, грамотно спроектированный, оборудованный на уровне лучших авроратских баз. Это был не стиль Гнезда, где тренировались в полевых условиях, но ей пришлось признать — он всё просчитал. — Ты готовишься к войне, — сказала она ровно, как будто речь шла о погоде. — Вернее, ты её уже начал. Просто Министерство делает вид, что не замечает. Он усмехнулся, ловя взглядом каждое её движение. В сигаретном дыме, в изгибе мундштука в её пальцах было что-то до боли знакомое. Он смотрел — и чувствовал странное спокойствие. Почти забыл, каким оно бывает. Потому что, даже сейчас, он не мог прочесть ни одной её мысли. — Вижу, ты всё ещё читаешь газеты, — заметил он с лёгкой насмешкой. — И что ты обо всём этом думаешь? Ровена молча откинулась в кресле, затушила сигарету — та исчезла, даже не оставив пепла. — Не важно, что думаю я, — ответила она. — Важно, куда ты идёшь. И кого готов увлечь за собой. Он встал. Спонтанно, не обдуманно. Подошёл к ней, встал за спинкой кресла. Руки едва коснулись дерева. Его голос стал ниже, мягче: — Ты же понимаешь, зачем я всё это показал. Это не просто демонстрация силы. Это предложение. Возможность. Путь, по которому мы могли бы пройти вместе. Если бы в Гнезде хватило решимости… Она молчала. Он ждал. И тишина, повисшая между ними, стала почти физической. Наконец она повернула голову чуть в сторону — не к нему, а просто в сторону, словно прислушиваясь к своим мыслям. — Зал и правда впечатляющий, — спокойно произнесла она. — Но знаешь, что мне сейчас действительно хочется? Она медленно повернулась к нему, приблизилась, останавливаясь почти вплотную. Глаза подняты, голос мягкий, как шёлк, но с поддёвкой: — Кофе. Того самого. С ликёром и орехами. Сваренного твоими руками. Между ними повисла пауза — слишком долгая, чтобы быть невинной. Она смотрела на него с полуулыбкой, как будто давала выбор.

***

— Просто уходишь? Том стоял, облокотившись о перила лестницы у самой двери, глядя на то, как Ровена поправляет шляпу с широкими полями, разглядывая себя в зеркале. — А что ещё? — она сделала вид, что ничего не понимает. — Ах да… кофе был, как всегда, великолепным. Ведьма хитро улыбнулась. Она словно спешила, но нарочно чуть задерживалась рядом с ним, давая понять, что уходит не сразу. — Ты так и не дала ответ, — он продолжал без нажима, но уверенно, ведя разговор туда, куда хотел. — Ты так и не ответила на мой вопрос. — Вопрос?.. Ах, вопрос… — Ровена слегка коснулась пальцем красной помады на губах. — Ты уверен, что действительно хочешь знать ответы на свои вопросы? Она коротко усмехнулась, прищурившись — как человек, который пытается уйти от ответа, но не желает показаться невежливым. — Так какой именно вопрос тебя интересует? — спросила она и тут же сделала шаг к двери, будто разговор уже подходил к логическому завершению. Том шагнул вперёд, преграждая ей путь. — Ровена, я бы не советовал играть со мной. Я давно не мальчик. И даже тогда я прекрасно знал твои хитрости. Просто ответь. Ещё одна улыбка — лёгкая, чуть ироничная. Глаза опущены. Она кладёт руки ему на плечи и поднимает голову, встречаясь с ним взглядом. Он, почти по привычке, опускает ладони ей на талию. — Том, Том, Том… — её голос стал мягче, почти шёпотом. — Я могу ответить лишь на один твой вопрос. И тебе придётся выбрать. Первый — буду ли я с тобой в этой войне. Второй — останусь ли я сегодня у тебя на ночь. На какой вопрос мне стоит ответить? Его пальцы на талии сжались так, что ткань её платья натянулась. Он сделал шаг вперёд, загоняя её между собой и дверью. Она не отступила — лишь приподняла подбородок, и их дыхания смешались. Взгляд Тома скользнул по её губам, задержался на шее, вернулся к глазам. Он накрыл её рот поцелуем — резким, голодным. Ровена сначала замерла, позволив ему взять всё, что он хотел, а потом ответила, прижимаясь к нему так близко, что между ними не осталось ни миллиметра воздуха. Его руки скользнули по её спине, сжимая, удерживая, будто боясь, что она снова уйдёт. Её пальцы впились в его волосы, а поцелуй стал медленнее, глубже — тем самым, от которого кровь стучит в висках и забываются все вопросы. Когда он оторвался, их лбы ещё соприкасались, дыхание было сбивчивым. — Кажется, я получил ответ, — тихо сказал он.

***

Кристиан Клаус молча смотрел на неё, словно чего-то ждал. Ровена сидела напротив, за круглым столом на его кухне. Вязаная скатерть, белоснежные чашки с блюдцами, запах чая с мелиссой — всё казалось слишком уютным для разговора, который должен был состояться. Она не прикоснулась к чашке. Не из вежливости — из недоверия. Из гостиной раздался щелчок: часы пробили семь. — Мистер Клаус, вы обдумали моё предложение? — её голос был ровным, но в нём чувствовалась нетерпимость к молчанию. Он отставил чашку точно по центру блюдца и только тогда заговорил: — Мисс Гарпер, продолжить дело вашего деда — честь для меня. Но, как вы понимаете, в моей магии есть особенности. Я не могу заключать договоры просто так. Ни золото, ни благодарности мне не подходят. Мне нужно нечто значимое. Для вас — или для меня. — Назовите цену, мистер Клаус, — коротко бросила Ровена. Она не видела смысла ходить вокруг да около. Клаус чуть улыбнулся. В деловой хватке Гарпер и впрямь было что-то от её деда. — Знаете ли вы, Ровена, — начал он, — много лет назад мистер Грант передал мне один контракт. Попросил изучить возможность его расторжения. Необычное дело. Не по форме, а по происхождению. Контракт был заключён в крайне редком месте и скреплён древней магией, которую сейчас почти не встретишь. Он сделал паузу, словно давая ей время переварить сказанное. — Это был брачный договор ваших родителей. Заключённый в Кроатоне — городе, о котором рассказывают в сказках и который принято считать вымыслом. Ровена едва заметно изогнула бровь. Она никогда не слышала, чтобы между её матерью и отцом был официальный брак. Возможно, они просто начали жить вместе после того, как Маргарет Грант сбежала из дома. Такие формальности для неё ничего не значили и ничего не меняли. — К чему вы клоните, мистер Клаус? — спросила она, по-прежнему спокойно. Он чуть наклонился вперёд, сцепив пальцы на столе. — Меня поразила сама природа контракта. Изящная, выверенная... совершенно не похожая на то, что создают сегодня. И тогда я начал собирать сведения о Кроатоне. Постепенно, год за годом. Сказки, дневники, письма, протоколы — почти всё фрагментарно, недостоверно. Но вместе они складывались в нечто цельное. — Всё это, конечно, занимательно, — холодно отозвалась Ровена, не сводя с него взгляда. Сейчас существо, сидящее перед ней, казалось особенно двойственным. Возможно, она раньше просто не замечала. — Связь самая прямая, — произнёс Клаус. В его взгляде на мгновение мелькнула нечто вроде одержимости. — Среди моих находок особенно запомнилась одна легенда. О зеркале. Его якобы создали три женщины: одна знала правду, другая слышала сердце, третья говорила на языке вещей. Зеркало исполняло не просьбы — желания. Истинные. Те, что лежат глубоко. Без масок. Без самообмана. — Никогда не слышала о таком, — честно сказала Ровена. Несмотря на то что она имела дело с артефактами и не раз бывала в Кроатоне, это зеркало упоминалось впервые. Но ведьма понимала: Клаус — полукровка, наполовину леприкон — прекрасно знал, кто она такая. Иначе бы не заговорил ни о Кроатоне, ни о зеркале. Вряд ли это было случайно. Он был рядом с её дедом ещё до того, как Маргарет Грант ушла с её отцом. А значит, знал больше, чем говорил. — Это не важно. Я хочу зеркало. И знаю, что вы — та, кто может его достать, — произнёс он твёрдо. Ровена чуть наклонила голову. Если такой артефакт и существовал, то наверняка имел сложную, запутанную природу. А если в нём была сила — значит, была и теневая сторона. — Почему? Зачем оно вам? — Я хочу его, — отрезал Клаус. — Это моё единственное условие.

***

Большой викторианский дом внешне отличался безупречной отделкой, аккуратным садом и выгодным расположением в самом центре Лондона. Всё в нём кричало о вкусе, статусе, уверенности владельца. И только внутри — пустота. Мебель накрыта тканью, словно саваном. Паутина тянется между лепными карнизами. Пыль на канделябрах слежалась, как пепел. Тишина здесь была неестественной — мёртвой. Одна свеча дрожала на обеденном столе, словно ей тоже хотелось сбежать. В углу — человек. Сгорбленный. Скрученный в груде тряпья, рядом с пустой бутылкой. Барни Винсон. Щелчок двери. Холодный воздух. Барни дёрнулся и в ту же секунду оказался на коленях, опустив голову. — Повелитель, — хрипло. Ответа не было. Только шаги — мерные, выверенные. Лорд неторопливо прошёл мимо, даже не взглянув на него. Коснулся столешницы. Пыль налипла на пальцы. — Ты живёшь в доме, которому не принадлежишь, — сказал он почти шепотом. — Даже крысы в подвалах знают, кто здесь хозяин. Он обошёл стол, не спеша. Заглянул в сторону камина — давно потухшего. — Она не уедет. Ты сделаешь всё, чтобы её связали здесь по рукам и ногам. Поднимешь старые земельные дела. Найдёшь ошибки в кадастре. Организуешь комиссию. Пусть назначат проверки. Пусть Министерство вонзит в её плечи свои канцелярские зубы. Ты знаешь, как это делается. Ты работал с их бумагами. Барни кивнул, не поднимая головы. — Если потребуется, отправь жалобу от имени соседа. Протолкни дело в Комитет по сохранению архитектурного и магического наследия. Придумай нарушение. Построй из воздуха целую цепочку — и пусть она задыхается в ней. Я хочу, чтобы Лондон стал для неё клеткой. Он подошёл ближе, наклонился. — Ты мне служишь, Винсон. Не из благодарности. Не из верности. А потому что больше некому. Ты — грязнокровный отброс, и даже твоя жалкая шкура — моя собственность. Понял? — Да, Повелитель, — сдавленно. — Замечательно. Лорд распрямился. Прогулялся взглядом по комнате. — Удивительно, как быстро гниёт роскошь, если ею не живут, — тихо. — Ты будешь спать в углу. Ты не откроешь шторы. Ты не смеешь сидеть за этим столом. Он направился к выходу, остановившись у зеркала, запылённого, как всё здесь. Пальцем провёл по стеклу — оставив чёткую линию, будто рассёк гниль. — И убери здесь. — Вдруг Ровена решит навестить тебя. Пусть видит, как ты живёшь. Пусть верит, что ты всё ещё человек. Дверь закрылась. А свеча на столе дрожала ещё долго.