Печенья и причины

      Глаза цвета металла вскрывали ложь и безжалостно резали лицемерие. Взгляд, в котором клокотала буря, затыкал двухметровых пьянчуг в баре и пугал спонсоров факультета. Серые льдинки блестели сквозь бурю, грозясь растопить снежинки, преграждающие путь. Но сейчас Леви пытался не смотреть на Эльзу. Профессор научился скрывать чувства непроницаемой маской, но глаза всегда выдавали его.       Аккерман должен был недовольно фыркнуть, процедить сквозь зубы ругательства или сбросить пальцы Эльзы со своего воротника. Но вместо этого в груди закипало тепло, от которого глупый рот грозился разлиться в улыбке, а непослушные ладони хотели притянуть недосягаемую бунтарку к себе.       ДеВитт сорвалась. Нагрубила одногруппникам, подняла на них голос и сжала ладони в кулак так сильно, что на бледной коже прорезались синие линии. Эльза разозлилась. Не на Леви. Из-за Леви.       Замкнутый, нелюдимый подросток на окраине подсознания Леви выл от восторга. Аккерман хотел надавать самому себе пощёчин из-за воодушевления, которое вспыхнуло после срыва подруги. Но мелкие крылатые существа на левом и правом плече сошлись в одном: Эльза неравнодушна к нему.       Мимолётный взгляд на ссутулившийся силуэт отвлек от потока постыдных размышлений.       — Я думал, вы нормально общаетесь с Рал. — Леви перехватил из рук Эльзы крафтовый пакет, намокший под снегопадом. — А ты говорила с ней, как с глупым стажёром.       — Блять, как же она меня бесит! — ДеВитт затараторила, вскрывая затаившуюся на годы обиду. — Мисс ёбаное совершенство! Посмотрите на меня, я пишу никому не всравшуюся кандидатскую и завтракаю в окружении дипломов.       Во время расставания с бывшим в Эльзе бурлил гнев преданной женщины. Сейчас перед Леви всплёскивала руками задетое за живое девчонка.       — Мы с ней срали в один горшок! Я знала всех её тупых крашей! — Носок ботинка разбил ком снега. — Я научила Петру натирать градусник до нужной температуры! Я просила не трындеть про чёртово поступление каждый божий день…       Аккерман понимал, что должен слушать жалобы ДеВитт и сочувствовать её боли. Но вместо этого хотелось покрыть поцелуями раскрасневшиеся щёки, чтобы они ещё больше вспыхнули.       — …Она вообще не понимала меня. Господи, ну она же знала, что происходило дома. — Эльза сняла очки и надавила на веки, пытаясь приглушить нарастающую головную боль. — Петра не поддержала меня, когда я решила поступать туда, куда хотела не семья, а я.       Сквозь злость и негодование пробился образ школьницы с высоким хвостом и нелепой оправой, невыносимо нуждающийся в подруге.       — Леви, она молчала даже на ужинах. Родители ругали меня перед всеми, а заодно тыкали носом в идеальную Петру. — Эльза запахнула пальто и обняла себя руками, пытаясь согреться. — А потом она делала вид, что ничего не было.       Гравитация вновь притянула Аккермана к земле. Срыв в баре был извержением вулкана, кипевшим задолго до появления невыносимого профессора. Он оказался лишь случайным свидетелем, который…       — А ещё они хотели испортить наш план! — ДеВитт в потоке откровений вывалила признание, которое хотела оставить внутри. — Ты вообще слышал их?       Снежинки застыли в воздухе.       — Поменять печенья на мерзкий клуб!       Шуршание снега под ногами слилось в унисон с биением сердца.       — Они забудут про вечер и про тебя, как пройдёт похмелье.       Свет фонарей засиял ярче Вифлеемской звезды.       — А я помню каждую нашу встречу.       Спустя несколько метров Эльза осознала, что стало слишком пусто. Она обернулась и увидела, как Леви остановился посреди тротуара и неотрывно смотрел на неё, слегка приподняв брови. Пауза позволила речи и разуму ДеВитт синхронизироваться, чтобы осознать сказанное. Слишком тёплое. Слишком личное.       За пару шагов ей нужно было выбраться из собственной ловушки. Первый шаг — молчание. Второй шаг — закусанная губа. Третий шаг — покрасневшие щёки. Четвертый шаг — нападение.       — И вообще, меня выбесил твой дурацкий воротник. — Эльза ткнула кончиком пальца в шею Леви, пробравшись до кожи сквозь складки шарфа.       Аккерман аккуратно перехватил её запястье. От прикосновения мурашки прошлись по его позвоночнику, словно трещины по фундаменту. Многолетняя выдержка Леви крошилась, как старая бетонная плита.       — Я думал, ты прогонишь их раньше.       — Чего? — ДеВитт уставилась на Леви, не обратив внимания на захват.       — Когда ты злишься, у тебя кончик носа сильно дёргается. — Профессор слегка притянул Эльзу к себе. — Он зажил своей жизнью, как только твои одногруппники к нам подошли.       — Ты что, с самого начала всё понял? — ДеВитт приподняла подбородок, сощурилась и ещё ближе приблизилась к Аккерману.       — Допустим. — От того, что угрожающий рык Эльзы звучал, как ворчание недовольного котёнка, усмешка на его лице становилась всё больше. — Для поклонницы Маргариты ты слишком мало бушуешь.       — Убью. — Эльза вывернулась из его расслабленной хватки.       На грудь Леви посыпались острые удары кулаков. — Ты самый…       Бум       — Отвратительный…       Тук       — Ужасный…       Бам       — Придурок!       Вшух       Одно быстрое движение — и её тело легло к нему, как кусочек пазла. Тёплая ладонь опустилась на плечо, и Эльза не успела опомниться, как уже оказалась прижатой к Леви. Жёсткое, напряженное тело тут же помягчело под боком у Аккермана.       — И я тебя обожаю. — Профессор запустил пальцы в густую гриву и мягко потрепал ДеВитт по макушке.       — Эй, не кради мои фразы, — пробурчала Эльза, невольно наклоняясь ближе.       Долгое время в их непостижимой дружбе ДеВитт не была уверена, стала ли для Леви по-настоящему близким человеком. Он знал, какие гифки с енотами спасают её от хандры и куда она прячется во время грома. Но ей, отчаянно нуждавшейся в явных доказательствах собственной значимости, этого было мало.       Заткнуть шепчущие голоса мнительности смог краткий, но искренний жест одобрения. Аккерман впервые взъерошил ей волосы, когда Эльза дала отпор коллегам и отказалась работать в выходной. С тех пор она стремилась к его прикосновениям, как к прохладному ручью в зной.       Буря внутри каждого из них стихла, в отличие от метели на улице. Добравшись до магазина, они стряхнули снежные эполеты и устремились к холодильнику с молоком и маслом. Пока Леви тщательно проверял сроки годности, Эльза вышла за пределы оговорённого списка ингредиентов.       — Взбитые сливки? — Не отрываясь от мелкого шрифта, спросил Аккерман.       — Для какао, — невозмутимо отозвалась ДеВитт где-то из-за полок.       — Оно и так сладкое. — Леви вытащил баллончик из корзинки.       — Не мешай мне умереть от передозировки глюкозой. — Сливки полетели обратно, а к ним присоединились красители и сахарная пудра.       — Это ещё зачем?       — На глазурь для печенья.       — Ты издеваешься?       — Без рисунков это обычное скучное печенье, совсем не новогоднее.       Эльза заглядывалась на мороженое. Леви подбирал чай на утро. Колесики тележки грохотали по кафелю. Голоса переплелись намного раньше своих обладателей. Рука к руке, плечо к плечу. И одна мысль на двоих:       Хочу выбирать продукты и спорить об ужине.       Только с ним.       Только с ней.       Аккерман подхватил тяжёлые пакеты и сунул ей в руки лишь взбитые сливки, пробурчав что-то невнятное про диабет и наплевательское отношение к здоровью.       С каждым шагом к дому воспоминания о ссоре и срыве в книжном магазине таяли, как снежинки под горячим дыханием. На расстоянии Леви и Эльза долго подбирали слова и нужный момент, чтобы вернуться в прежний ритм общения. Сейчас им хватило мимолётных прикосновений и крошечных улыбок, которые развеяли сомнения лучше любого длинного сообщения в чате.       Зайдя домой, ДеВитт стянула с себя ботинки, даже не нагибаясь к ним, и помчалась на кухню, выхватив у Аккермана мешок с ингредиентами. Леви закатил глаза, поправил скинутую обувь и направился за вихрем, который грозился разнести его кухню.       Расставив продукты по местам, хозяин квартиры молча влился в процесс. Аккерман, ни с кем не деливший своё личное пространство, считал совместную готовку выдумкой дурацких фильмов. Где влюбленные пары без рецепта делали блюда на уровне шеф-поваров, заливисто смеялись, заменяя сахар приторным хихиканьем, и пачкали носы друг друга в муке. Леви вздохнул, достал миску с полки, снял венчик с крючка…       — Ты что собрался делать? — Эльза завязала волосы в пучок и, сощурившись, посмотрела на Аккермана.       — Готовить. — Леви оскорблённо приподнял бровь, чувствуя, что одним вопросом его способности поставили под сомнение.       — Кухня — место только для одного. — ДеВитт подвинула Аккермана бедром и переставила его посуду так, как ей было удобно.       — Тут поместится ещё десяток таких же несносных выпускниц.       — Ах, у тебя есть ещё кто-то, кроме меня? — Эльза театрально прижала руки к груди, оставляя открытыми ящики с мукой и крупами.       — Я бы точно не выдержал. — Леви нетерпеливо перебирал пальцами по столешнице. — Так ты запрещаешь мне готовить?       — Да.       — На моей кухне?       — Именно. — ДеВитт перевела всё свое внимание на друга и снисходительно улыбнулась. — Готовить вдвоём — утомительно и раздражающе. Мы будем толкаться, спорить о пропорциях и отнимать друг у друга ложки и лопатки. В итоге провозимся вдвое дольше и в придачу поцапаемся.       Хотя Аккерман изначально не горел желанием лепить имбирных человечков, теперь он чувствовал себя обделённым. Даже не из-за того, что в его собственном доме им помыкала растрёпанная Бестолочь.       Эльза моментально заметила, как искра в серых глазах потускнела. Сделав шаг навстречу, она ткнула указательным пальцем в его плечо, сдаваясь навязчивому желанию касаться Леви как можно чаще.       — Когда я испеку печенье, ты будешь отвечать за их дизайн.       — Я разукрашу их так, что тебе будет стыдно их есть, — усмехнулся Леви, слегка напрягая мышцы под её прикосновением.       — Как с моим финальным эссе по Макиавелли?       — Тогда печенье сразу отправится на помойку.       Заливистый смех разнёсся по квартире, растворяясь у окон эркера. На лекциях Эльза сдерживала хихиканье, пока Аккерман устраивал депрессивный политологический стенд-ап. Теперь она не пыталась сопротивляться и окончательно поддалась очарованию саркастичной язвительности и чёрного юмора.       Леви отступил, но не переставал следить за действиями Эльзы. Совмещённая гостиная с кухней позволяла одновременно ставить пластинки и ворчать из-за беспорядка.       ДеВитт кружилась по кухне, винил вертелся на проигрывателе.       Грязная посуда с грохотом улетела в раковину, у Леви дёрнулся глаз.       Эльза руками вымешивала тесто, длинные мужские пальцы нервно стучали по подлокотнику дивана.       Яйцо растеклось по столешнице. Аккермана всего передёрнуло.       — ДеВитт, убери за собой.       — Закину печенье в духовку и всё вытру.       — А сразу нельзя?       — Я же опять всё испачкаю. Зачем два раза напрягаться?       — Хм, странно, у тебя вроде нос, а не пятачок. Тогда откуда в квартире взялся поросёнок?       — Хрю-хрю.       Бурчание смешалось с хихиканием. Леви злился на Эльзу скорее для вида, иначе он бы окончательно потерял достоинство и право на свою кухню.       Когда дверца духовки захлопнулась за первой партией печенья, в воздухе разлился сладкий аромат. Уголки рта Аккермана еле заметно дёрнулись. Он смирился с тем, что вместе с хаосом приходит жизнь, пахнущая мёдом и корицей. Вместо пыли на полках осел тонкий слой муки, который совсем не хотелось вытирать. А дом превращался в нечто большее, чем набор букв на почтовом ящике.       Эльза намывала тарелки под шероховатые звуки постпанка. Ругаясь на выборочный луддизм, она грозилась подарить Аккерману на следующий День Рождения посудомойку. Приведя ещё один аргумент в пользу новой техники, ДеВитт резко замолчала, услышав гулкую, тянущуюся мелодию. Ложка стукнулась о металлическую раковину, а струя воды забрызгала столешницу.       — Леви? — Эльза обернулась и пристально всмотрелась в профессора.       — М? — Отозвался Аккерман, медленно покачивая головой в такт песни.       — Ты включил Radiohead, — процедила ДеВитт, будто между ней и Томом Йорком шла персональная война.       — Мне же надо подготовиться к разукрашиванию печенья, — пробормотал Леви, перебирая пластинки одну за другой.       — Точно? — Карие глаза изучали его острый профиль, выискивая малейший признак скрытой боли.       — Точно. — Аккерман недоумённо оторвался от очередной обложки, приподняв бровь.       Убедившись, что серые льдинки не пошли трещинами, Эльза вернулась к недомытой посуде. Она протирала гладкую поверхность круг за кругом, даже когда капель не осталось.       Зарождающаяся дружба профессора и бывшей студентки ограничивалась чатами, взаимной подпиской в соцсетях и редкими встречами то в Лондоне, то в Эдинбурге. Голосовые сообщения считались оскорблением, а звонок допускался лишь в случае смертельной угрозы.       Эпидемия COVID-19 разрушила установленные правила. Перед введением карантина Ханджи вместе с коллегами сняла загородный коттедж, устроив в нём научный штаб. Эрвин уехал в горную часть Шотландии к пожилому отцу, так как тот отказался перебраться к сыну в Эдинбург. Друзья звали Леви с собой, но Аккерман не принял их приглашений, отнекиваясь долгожданной тишиной для написания статей.       Эльза, застрявшая в лондонской квартирке вместе с Ником, перешла на круглосуточный режим работы. Сокращения в компании и отсутствие постоянного заработка у Майклсона вынудили её брать больше проектов, оставаясь за экраном ноутбука до глубокой ночи.       В унылый февральский вечер, когда стрелки часов приближались к полуночи, неожиданное уведомление отвлекло ДеВитт от очередного брифа. Короткое сообщение, привычная дерзость. Эльза прикусила губу, поправила очки и свернула документ, полностью погрузившись в переписку: dr.ackerman Опять приносишь себя в жертву капиталистическому Молоху?

elsa_dewitttt

Зато моя бессонница пополняет счёт в банке

dr.ackerman Ты же сейчас не работаешь.

elsa_dewitttt

…нет

dr.ackerman Тогда иди спать.

elsa_dewitttt

Эй, это ты меня отвлёк! *гифка с падающим енотом*

dr.ackerman Опять винишь других в своих бедах.

elsa_dewitttt

Не виню, а делегирую ответственность

dr.ackerman Очень эффективно.

elsa_dewitttt

Если ты так переживаешь за мою продуктивность — рискни, позвони. Я расшарю экран, а ты снова будешь ворчать, как на третьем курсе

      Увидев мгновенно прочитанное сообщение, Эльза крепче сжала мышку. Пять минут молчания тянулись, как липкая патока. ДеВитт тяжело вздохнула и, пытаясь заглушить тихую свербящую тоску в груди, вновь открыла рабочие файлы.       От звонка в Zoom она чуть не уронила стакан с водой. Распустив волосы и натянув кофту, Эльза ответила на вызов.       — Искал наушники, — пробормотал Леви, вглядываясь в экран. — Показывай, кто из клиентов на этот раз вынужден работать с тобой.       Оба притворились, что это ничего не значит. Просто спонтанный порыв.       С того дня в Эдинбурге и Лондоне кружки с чаем ждали своих хозяев в одиннадцать часов вечера. Друзья смотрели фильмы. Организовали книжный клуб на двоих. Пытались выучить испанский. Спорили из-за мер правительства по восстановлению экономики. Готовили пироги и один раз умудрились напиться, повторяя уроки барменов на YouTube.       Леви видел, как гасло мерцание в карих глазах после немых ссор Эльзы и Ника. ДеВитт слышала, как во время прощания в голосе Аккермана прорывалось тягостное одиночество.       В лондонской квартире между хаотичными дедлайнами и неясными вспышками близости с бывшим у Эльзы не оставалось времени и сил на самокопание. В Эдинбурге, когда онлайн-пары заканчивались и оценки были проставлены, Леви оставался наедине с собой. В своём жилище, из которого спустя столько лет будто не выветрился запах дешёвого алкоголя и незнакомых людей.       Аккерман убирался в квартире так часто, что перчатки не спасали руки от хлорки. Тиканье часов отмеряло ночные минуты без сна, даже когда батарейки лежали в ящиках. Стены давили в темноте, шепча, что профессор не достоин этой жизни.       Карантин прошёл хуже, чем ожидал Леви. Он первым вернулся в университет, заставляя Эрвина вывести весь факультет на очные занятия. Спустя несколько месяцев, когда тёплая пустота заползала в его сны, Шотландия ввела самый строгий локдаун.       Теперь каждую ночь Аккерман видел их. Слышал.       Голос мамы, смех дяди, силуэт отца. Крик Кушель, кашель Кенни, гудки на другом конце провода. Слёзы мамы, ругань дяди, басы подпольного клуба. Тишина, одиночество, завещание, кастет. Серые глаза, похороны, концерты, спирт. Драки. Кровь. Пепел.       Образы были слишком живыми. Они вскрывали сердце консервным ножом, разбирали душу на части и исчезали к утру, оставляя Леви опустошенным. День перестал казаться реальным. Из сновидений невозможно было сбежать.       С каждым сантиметром щетины на щеках Аккермана Эльза всё яснее понимала — с другом что-то происходит. Прямые вопросы разбивались о сарказм и грубые отмашки, намёки упорно игнорировались. В попытках помочь ему ДеВитт стала чаще звонить, отправлять голосовые и требовать селфи. Хитростью выудив его адрес, она начала посылать курьеров с едой, книгами и редкими сортами чая. Но на расстоянии забота грела не камином, а свечой, теряя в каждом километре частичку тепла.       В одну из особенно тёмных ночей Леви не позвонил, хотя всегда делал это первым. ДеВитт набрала его по видеосвязи. Нет ответа. Брови сошлись на переносице. Нет ответа. Воздух с трудом пробрался в лёгкие. Нет ответа. Грудь царапнуло изнутри ржавым гвоздём.       Ответил.       Леви молчал и не смотрел в камеру. Пряди падали на лоб. Костяшки пальцев покраснели. Круги под глазами выделялись на побледневшей коже. Ворот футболки растянулся. На заднем фоне скрипела пластинка Radiohead.       Аккерман поднял взгляд. Устало выругался. И рассказал. Let me back, let me back, I promise to be good       О снах, в которых он задыхается. Don't look in the mirror at the face you don't recognize       Про мнимый контроль и случайности, вытащившие его на поверхность. Help me call the doctor, put me inside       О маме и её последней сказке. Put me inside, put me inside       Про детский дом, улицы и совсем немного про Кенни. Put me inside, put me inside       Аккерман признался, что тотальное одиночество, о котором он мечтал, оказалось пыткой. I keep the wolf from the door But he calls me up, calls me on the phone...       Эльза не смела даже глубоко вздохнуть. Она слушала его до первых гудков лондонских пробок. После ДеВитт невпопад отвечала коллегам и пропустила пару встреч, раз за разом прокручивая монолог Леви. Она осознала — в ночном разговоре не было и десятой доли того, что медленно сжигало его изнутри. А каждое признание звучало воем дикого зверя, чью плоть разрывают зубья капкана.       Спустя неделю карантин ослабили. Эльза взяла отпуск за свой счёт и купила ближайший билет до Эдинбурга. Семья обрадовалась её приезду, Ник затеял ссору. А Леви округлил глаза, когда на пороге кафедры очутилась Бестолочь с коробками китайской еды и дешёвым пивом. С той ночи, лишь заслышав голос Йорк, она собирала вещи и мчала в Шотландию.       — ДеВитт? ...Tells me all the ways that he's gonna mess me up.       — Я выставлю тебе счёт за горячую воду. — Леви подошёл к раковине, немного удивлённый заторможенной реакцией.       Эльза моргнула, тряхнула головой и наконец закрыла кран, разложив мокрую посуду в сушилке.       — Ты выбрал фильм? — Эльза убедилась, что на проигрывателе крутилась другая пластинка, и присела перед духовкой проверить печенье.       — Смотрим «Рождественскую историю». — Леви поставил на стол миски, красители и сахарную пудру.       — Скрудж мне кое-кого напоминает. — Эльза достала поднос с печеньем и положила его на плиту остывать, кивнув Аккерману, что пора делать глазурь.       — Не понимаю, о чём ты. — Он мельком взглянул на простой, по его мнению, рецепт.       — Ты хоть и не чёрствый мудак, но тоже не любишь праздники. — Вторая партия печенья отправилась пропекаться. — Раз я возрождаю твою веру в Рождество, то на какого призрака я похожа?       — На полтергейста, — Аккерман нарочито медленно провёл тяжелым взглядом по кухне, которая даже после первого этапа уборки была завалена посудой и покрыта липкими пятнами.       — Левиафан, ты такой… — Эльза замерла, прищурившись. На столе не было ожидаемой новогодней палитры: ни зелёного, ни красного, ни белого цветов. Оттолкнувшись от столешницы бёдрами, она подошла к Леви. — Ты смотрел рецепт перед тем, как добавлять красители?       — Тц, я не твой стажёр, не занимайся микроменеджментом. — Леви с мрачной сосредоточенностью выдавливал цветную жидкость, израсходовав уже половину тюбиков.       Пропустив резкость мимо ушей, ДеВитт взяла одну из тарелок и долго не отводила от неё взгляда.       — Кажется, ты открыл новый оттенок, — пробормотала она, разглядывая серо-коричневую жижу. — Цвет осеннего навоза. Или песка, рассыпанного по асфальту.       — Дай сюда. — Леви выхватил миску, не доверяя экспертности подруги. Но поджатые губы выдали его согласие с неутешительными выводами.       — Сколько капель красителя ты добавил?       — Капель?..       — Блять, Аккерман. Как ты с такой внимательностью выигрываешь гранты?       — Я не вчитываюсь в текст, когда с первых слов всё понятно.       — Ты не силён в цифрах и математике.       — Отъебись, — пробурчал Леви и отодвинул миски с глазурью непонятного цвета.       — Тебе помочь? — Эльза присела, облокотилась на стол и положила подбородок на сцепленные пальцы.       Аккерман оторвал взгляд от неудавшегося кондитерского эксперимента. Он не выносил собственной слабости, будь то дурацкая глазурь или глаза цвета поздней осенней листвы. Лишний стук сердца, расслабленная осанка, и уже не заметил, как вручил себя во власть другого.       Но вкрадчивый голос Эльзы, растекающийся по Леви сладостью кленового сиропа и тёплым жжением виски, будто не замечал преград. Она не обижалась на его грубость и не злилась, когда Аккерман прятался в молчании, как дикий зверь в тёмной норе. На её месте любой адекватный человек пытался бы переделать профессора или держался подальше от него, следуя инстинкту самосохранения. А ДеВитт упорно пробиралась к его сути — не напролом, не разрушая стены и не оставляя после себя дым и пепел. Она умело перебирала колкости, шутки, мягкий тембр и томный взгляд, как отмычки к сейфу.       Аккерман уставился на Эльзу, не понимая, как та до сих пор его выдержала. Но он не видел раздражения в её глазах, а лишь понимание без жалости и снисхождения. Вместо этого Леви заметил вязкий комок в её непослушной гриве.       — Нет, сам справлюсь. Ты же говорила, что кухня только для одного. — Его пальцы потянулись к тёмной волнистой пряди. Аккуратно, стараясь не цеплять волосы, Аккерман ухватил застрявший кусочек теста и протянул его вдоль локона, едва касаясь костяшками её кожи. — Лучше завари чай. В самом большом чайнике, чтобы потом не мельтешить перед экраном.       Одно прикосновение — и Эльза моментально вспомнила игру. Она прошла всего лишь вчера, но ДеВитт уже не думала ни про бывшего, ни про осколки стакана, ни про триумф мести. В её мыслях только пальцы, которые беззастенчиво скользили по щеке.       Эльза едва удержалась от порыва подставить скулу под его руку и довольно замурлыкать. Она встала и отвернулась от Леви, положив ладонь на трепещущее сердце.       — Двух или трёх капель красителя будет достаточно, — тихо бросила ДеВитт через плечо, стараясь удержать ровный голос.       На этот раз глазурь подчинилась — густая, блестящая, с праздничными переливами. Эльза разложила на столе все партии имбирного печенья, Леви разлил сладкие краски по кондитерским мешкам. Пришло время профессору стать художником.       Вихрь хаоса перелетел из кухни в гостиную. ДеВитт заварила два чайника с чёрным и фруктовым чаем, поставила кружки на столик, не забыв про подставки, и нашла в шкафу пару пледов. Даже в квартире, высеченной из металла и дерева, она смогла сделать тёплую нору. Пока что без гирлянд, ёлки и украшений, но с треском огня в камине, рождественскими звуками винила и свечами, заменившими яркий свет.       Когда всё было готово, Эльза кинула взгляд на Аккермана и печенье. ДеВитт ожидала увидеть улыбающиеся пряники, зелёные ёлочки или простые яркие кружочки. Она наклонилась поближе к другу, еле сдерживая смех.       — Леви.       — М? — Сосредоточенно ответил Аккерман, разукрашивая очередного бедолагу.       — Почему человечки в болотных штанишках?       — У них плохой вкус.       — И нет желания жить. — Эльза тыкнула в печенье, проверяя, засохла ли глазурь. — Они все с выражением лица, как у эмодзи камня.       — И с галстуками, — хмыкнул Леви, вырисовывая последние завитки.       — А это что… бейджи? — ДеВитт присмотрелась к особо несчастному человечку. — Аккерман, это работники корпораций?       — Угу. — Профессор закончил свой пряничный перфоманс, устало проведя ладонью по лбу. — Избавить от страданий получится только откусив голову.       — Я даже не хочу смотреть, что ты сделал с ёлками и шариками.       — Тебя никто не просит на них смотреть. Их надо есть. И вообще… — Леви встал из-за стола, нарочито серьёзно разглядывая Эльзу. — Если тебе не нравится, я сам всё съем.       — Я вообще-то тоже их готовила! — ДеВитт потянулась за печеньем, но Аккерман шлёпнул её по ладони.       — Тц, не лезь раньше времени, а то испортишь глазурь. — В серых глазах проскочила тень озорного бесёнка.       — Ты одинаково невыносим: и когда ненавидишь праздники, и когда готовишься к ним, — проворчала Эльза, не сдерживая искренней улыбки.       Леви отошёл к раковине, чтобы вымыть руки и вновь протереть столешницу. Перед ДеВитт растянулись ряды несуразной выпечки: края смешались с заливкой, насыщенные цвета контрастировали с мутными пятнами, а часть человечков уже лежала без головы. И они были прекраснее всех идеальных прошлогодних печенек, которые красовались в её аккаунтах с вымученной подписью и создавали иллюзию тепла в угасающих отношениях.       Глазурь застыла плотным слоем на пряниках, а с ароматом мёда и корицы смешался запах чая, карамели и горящих дров. Эльза устроилась на диване и мгновенно укуталась в плед. Леви поставил между ними тарелку с печеньем, сел рядом и выбрал из множества экранизаций «Рождественской истории» самую точную и мрачную. Но даже если на экране Боба Крэтчита играл бы Лягушонок Кермит, парочка не обратила на это особого внимания.       — Эльза, откуда на полках свечки?       — Закинула их в чемодан ещё в Лондоне.       Леви развернулся всем телом к ДеВитт и облокотился локтем на спинку дивана:       — Получается, ты в отчаянии, злости и желании уничтожить бывшего заодно со всем миром, прихватила в Шотландию пару штанов, косметичку и свечи?       — И с таким набором я смогла отомстить. — Эльза горделивым движением руки откинула волосы назад.       — Это точно не заслуга воска с пачули, — усмехнулся Леви, приподнимая брови. Он демонстративно перекинул ногу на ногу, намекая на ключевую роль в удавшемся возмездии.       — Не зазнавайся, Аккерман. — ДеВитт высунула ступню из-под пледа и легонько пнула друга по коленке. Увернувшись от цепких пальцев, она вытянула и вторую ногу, придвинувшись навстречу теплу, как кошка.       Тень от пламени, выплясывающая на светлых стенах и бледном лице, напомнила Леви, как долго он не разжигал камин. И подтолкнула к осознанию — впервые другой человек разобрался в хитрой системе воздуховодов и не запустил золу в комнату. Благодаря Эльзе, которая не спрашивала и не навязывалась, в доме вспыхнул свет. А тепло лилось на Аккермана не только от горящих поленьев, но и проникало через случайные прикосновения с ДеВитт, когда они одновременно тянулись за печеньем.       Из телевизора доносился диалог Скруджа с клерком, которого начальник еле отпустил провести Рождество с семьёй, не забыв вычесть деньги из его жалования. Леви услышал, как сбоку от него раздался тяжёлый вздох.       — Малютку Тимми даже не показали, а то уже сопишь.       — Крэтчит прямо как я. — Эльза поджала колени к груди и положила на них подбородок. — Только у меня отпуск оплачиваемый.       — Ты же сама рвалась в бизнес, бросив академию, — фыркнул Аккерман.       — Мне нравится работа. — ДеВитт даже не посмотрела на друга, продолжая следить за происходящим на экране. — Я достигаю быстрого результата, вижу влияние моих проектов на людей, а не горблюсь над многолетними исследованиями, которые всё равно будут пылиться на полках.       — Тогда увольняйся. — Леви искренне не понимал, почему белые воротнички превращают смену работы в трагедию.       — Я не могу взять и уйти, у меня проект в самом разгаре.       — В Англии, кажется, рабство пока не ввели.         — Аккерман, я недавно получила повышение. —  Эльза перевела взгляд на Леви, попутно закатив глаза. — У меня теперь собственная команда, я разработала и защитила концепцию ребрендинга самого крупного клиента. Уйти посреди проекта — это то же самое, как поменять университет во время исследования, которым ты руководишь. Как думаешь, какая бы репутация закрепилась за тобой в академической среде?       По искусанным губам и тяжёлому взгляду Аккерман понял, что не игриво царапнул броню ДеВитт, а вскрыл её до крови.       — Нерелевантное сравнение и ложная дихотомия. — Леви надеялся вытащить Эльзу из спирали тревоги своей фирменной фразой, выводившей ДеВитт из себя на лекциях. — Ты работала с множеством компаний и приносила им деньги. Они точно заберут тебя к себе.       — Мой босс мудак. Постоянно кичится тем, как бухает с клиентами. Если он разболтает, какая я сука, меня никто не возьмёт. Даже если я увеличу им выручку на сто процентов. — Пальцы сжали плед, а за стёклами очков сверкнул яростный блеск. — Ёбаный нетворкинг. Один обед, и ты не профессионал, а трудный кадр.       Эльза тряхнула головой, обеими руками заправила пряди за уши и сосредоточилась на фильме. Мысль о том, что уже через пару дней её ждёт возвращение в нелюбимый город и бесконечные поездки к небоскрёбам Сити, растекалась липкой тенью по сознанию и мешала наслаждаться остатками зимних праздников. ДеВитт каждый день уговаривала себя, что выбрала верный путь, но впервые дверь к её истинным желаниям приоткрыли слова Аккермана.       Духи прошлого, настоящего и будущего сменяли друг друга на экране, а в это время печенье на тарелке заметно убывало. Пока Эльза с интересом смотрела фильм, Леви всматривался в приоткрытые губы, ухмылялся от её неусидчивости и подавлял желание положить свою руку на спинку дивана. На каждое печенье, которое съедала ДеВитт, Аккерман уничтожал четырёх имбирных человечков. Осталась ещё треть кино, а на тарелке сиротливо лежал одинокий пряник. Карие глаза метнулись от серых льдинок к коричным крошкам.       Эльза всегда забирала себе последний кусочек еды. С детства семья привыкла к причуде младшего ребёнка, а во времена бессонной молодости друзья помнили, у кого нельзя отбирать оставшийся сырный шарик. ДеВитт не копалась в себе, чтобы разобраться с этим заскоком. Он был с ней с самого рождения, как странное родимое пятно.       Ник, в отличие от близких Эльзы, отказывался принимать её особенность. В начале отношений он мягко подтрунивал над этим, но постепенно подколки сменились непониманием, возмущением и ссорами. Майклсон требовал объяснений, почему ДеВитт не оставляет для него последний кусок пиццы или вишнёвого пирога. Аргументы Эльзы не убедили бывшего, поэтому он игнорировал эту просьбу.       Ведь других просьб в их отношениях почти не было. ДеВитт мало что просила у Ника: по утрам её не ждали цветы на столе, смартфоны Эльза покупала сама, а в ресторане счёт всегда делился пополам. Хоть втайне она ждала букет розовых пионов, прежде всего она ожидала безоговорочную поддержку, а не дорогих подарков. Поэтому ДеВитт казалось, что оставить за ней возможность доесть любое блюдо было посильным усилием для Майклсона. Что некоторые глупости в любимом человеке можно принять безусловно, без рационализации и нескончаемых споров.       За всё время их дружбы Леви ни разу не спросил Эльзу о причинах странного пристрастия к последним кусочкам. Он лишь пожал плечами и каждую встречу следил, чтобы единственный орешек или картошка фри всегда доставались только ДеВитт.       Сейчас Леви, как и раньше, придвинул тарелку с печеньем Эльзе.       — Ешь. А то потом будешь жаловаться, что не успела их распробовать.       ДеВитт уставилась на несуразного имбирного человечка с отломанной ножкой и пурпурным галстуком. Она будто заново осознала, что именно Аккерман усердно замешивал глазурь. Что именно он предложил вместе отпраздновать Новый год.       Эльза вспомнила яркие вспышки, которые озаряли её жизнь проблесками света. Бесконечные ночные разговоры. Долгожданные поездки в Эдинбург. Столик у витражных окон. Дорогие подарки и несуразные открытки. Искренний смех, глухие слёзы, свет серых глаз и жар внизу живота. Непреодолимое желание провести пальцем по выбритому затылку и уткнуться в шею, вдохнув аромат бумаги и дерева. Игра, благодаря которой ДеВитт вырвалась из дурного навязчивого сна. И…       — Нет. Забирай последнее печенье, Леви.