Гром среди хлопушек

      Магия рождественской поры пропадает в миг, когда приходит время самостоятельно класть подарки под ёлку. Родительская забота спасает от изнуряющих очередей в торговых центрах. Она ищет те самые стеклянные шары с верхней полки. И решает дилемму: исполнить настоящее желание из письма Санте или выбрать то, что не ударит по семейному бюджету, но сотрёт предвкушающую улыбку.       Многие дети, становясь взрослыми, пытаются вернуть утерянное волшебство. Другие, разучившись мечтать, утаивают праздничное настроение на пыльном чердаке разума и ограждают себя от красно-зелёной суматохи, словно в их мире никто и не слышал про Новый год.       Ёлка, не вмещающаяся в крохотную квартирку. Прокуренный голос дяди, указывающий на карманы зевак во время шумной ярмарки. Тусклые поздравления с Днём Рождения, меркнущие на фоне ослепляющих салютов. Бутылки, гулко катящиеся по паркету ненавистной квартиры.       Шипение масла на сковородке. Тонкие пальцы в муке. Сладковатый запах кленового сиропа. Звуки праздничных мотивов, тёплый треск винила. Тихий напев родного голоса. Мама?..       Мама!       Леви резко открыл глаза, на миг задержав дыхание. Он боялся даже вздохом упустить утекающее тепло, ведь она редко приходила к нему во снах. Повернувшись на бок, профессор уловил шум, вытянувший обратно в реальность. Окончательно его поднял с кровати поток ругательств — то ли из-за проклятой скорлупы, то ли недостаточной жирности молока.       Оперевшись на дверной косяк, Леви сложил руки на груди и пристальным взглядом оценил масштабы бедствия от готовки ДеВитт. Как ни странно, тесто не вытекало за пределы миски, а грязная посуда уже была помыта.       — Кто выдумывает такие идиотские рецепты? Пропорции — полное дерьмо, — проворчала Эльза, но в голосе уже проскользнула усмешка. — Я думала, ты и по дому ходишь в твиде.       — Подобрал образ под тебя. — Небрежным движением руки Леви скинул невидимые пылинки со своей серой футболки, лениво разглядывая её мешковатый свитер и узкие штаны, заляпанные корицей.       — Ты во снах репетируешь колкие фразочки? — На сковородку шлёпнулись три бежевых густых комочка.       — К счастью, у меня не настолько жалкое подсознание. — Аккерман заварил эрл-грей, умолчав о сновидениях, в которых всё чаще мелькала подруга.       Эльза не просила помощи, но её выдал растерянный взгляд из-за заляпанных очков. Леви показал, где лежат салфетки и сироп, расставляя кружки и столовые приборы. Тем временем она переложила панкейки на светлые тарелки, словно завершила сакральный ритуал.       Не успел кубик масла растечься по горячей стопке, как Аккерман уже распробовал небольшой кусочек. Для него еда была топливом, необходимым для поддержания энергии в несовершенном организме. Леви не чувствовал разницы между мишленовским рестораном и университетской столовой, поэтому ничего не ждал от обычного завтрака.       — Никогда не видела, чтобы ты так быстро ел, — удивлённый голос Эльзы резко вытащил Леви из обволакивающих волн дофаминового моря.       Леви моргнул. На тарелке осталась одинокая крошка. Капли сиропа запачкали стол и штаны. Он слопал целую тарелку панкейков за несколько минут.       Если бы не ошарашенная свидетельница с небрежным пучком на голове, то профессор категорически отрицал свою причастность к агрессивному уничтожению блинов. Мучное помутнение оказалось сильнее выученного безразличия. Пальцы машинально подвинули пустую тарелку вперёд, а голос предательски хрипнул:       — Сделаешь ещё?       — Конечно, как раз тесто осталось. — Эльза коротко улыбнулась и выхватила посуду, даже не доев свою порцию. Сдержать восторг помогла вовремя прикушенная губа.       Леви, вцепившись взглядом в суетливую фигуру, лихорадочно анализировал свой неожиданный гастрономический порыв. Разлившийся по кухне аромат перекрывал рациональные мысли, вызывая первобытные инстинкты. Заботься обо мне. Готовь только для меня. Будь только…       — ДеВитт, при чём тут Рождество? — Леви с трудом вытянул себя из сладкого гипноза.       — Весь год дома были скучные завтраки на скорую руку. — Эльза заправила выбившуюся прядь за ухо. — А на праздниках мама не бежала на работу и у неё появлялось время на готовку.       — Ты могла попросить, всё, что угодно, и выбирала панкейки? — Аккерман сразу ощутил недосказанность в коротком ответе.       — Я в детстве видела их в мультфильме.       — В каком?       — Леви…       — Эльза.       — Не скажу.       — Я всё равно узнаю.       — Отстань.       — Мы не выйдем из квартиры, пока не признаешься.       — Телепузики… — тихо пробормотала Эльза.       Лишь звук шкворчащего масла помешал воцариться гробовой тишине.       — Прости, что? — Леви всё слышал, но покрасневшие кончики ушей, торчащие из-под копны шоколадных волос, ещё больше провоцировали на издёвки.       — Ёбаные Телепузики! — громче отозвалась ДеВитт, слишком сосредоточенно размешивая тесто. — Они каждый эпизод ели пузи-блинчики, а меня было легко впечатлить.       Закрыв глаза и мысленно сосчитав до трёх, Аккерман подавил смех, нарастающий где-то под рёбрами. Подтрунивать над человеком, в руках которого находится твоя еда, было опрометчиво, но Леви всего лишь человек.       — А где смайлик на панкейках? — ледяной голос только усилил абсурдность вопроса.       Эльза резко набрала воздух в лёгкие, чтобы выпалить язвительный ответ, но остановилась. Медленно и подозрительно расслабленно она сложила аккуратную стопку, добавила кусочек масла и посыпала блинчики корицей, ставя фирменную подпись семейства ДеВитт.       Перед Аккерманом возникла образцовая домохозяйка, а не Бестолочь, которой было негде праздновать Новый год. Он понял, что сделал непродуманный шаг, когда Эльза слишком близко наклонилась к нему и поставила на стол горячую тарелку.       — Откуда ты знаешь, как выглядят пузи-блинчики? — Сахарная улыбочка в один миг обернулась хищным оскалом.       — Тц, эти жертвы кислотного бэд-трипа были по всей Великобритании. — Леви отмахнулся, пытаясь сохранить хоть каплю достоинства.       — Получается, тебе было лет семь, когда ты смотрел чудесное шоу? — Эльза поставила руки на стол, подперев ладонью своё ехидное лицо.       — Не смотрел я ничего, — отчеканил Аккерман, с силой сжав вилку.       — Мой любимый телепузик По, — не обращая внимания на сердитого профессора, продолжила ДеВитт. — Дай угадаю, наверняка ты обожал Тинки-Винки.       — Эльза, отъебись, — глухо прорычал Леви.       — И я тебя обожаю. — Она подмигнула и вернулась к остывшим панкейкам.       Издёвки и подколы летали в воздухе, как отравленные дротики. Эльза и Леви изящно уворачивались, отбивая колкие реплики. Но если один из них всё же попадал в цель, яд не ранил — он разливался по венам опьяняющей смесью сладкой боли и азарта.       ДеВитт ускользнула в ванну, пока Аккерман выбирал пластинки для сопровождения плана по спасению Нового года. Кинув взгляд на тумбочку, он заметил винил, по неведомой ему причине привезенный из Лондона. Беглый осмотр выявил, что это необычное издание: вместо тонкой картонки был жёсткий футляр, а потёртые края выдавали многолетнюю историю.       Леви с ухмылкой взял винил в руки. Эльза не могла привезти более новогоднюю пластинку, чем Щелкунчик. Не дожидаясь подруги, он включил проигрыватель и кончиками пальцев достал хрупкий черный круг. Игла в тишине заскользила по еле видимым дорожкам, приоткрывая дверь в сказку. Звуки скрипок, альтов и флейты вихрем закружились по гостиной. Вместо балерин на улице танцевали снежинки, всё плотнее закутывая серый Эдинбург в белое одеяло.       Погрузившись в рождественскую симфонию Чайковского и наблюдая погодную аномалию за окном, Аккерман не заметил, как первая сторона пластинки завершила цикл. Из колонок зазвучал ровный треск пустой дорожки. Лишь мелькнувшее в оконном отражении очертание привлекло его внимание.       Эльза бережно приподняла тонарм и на вытянутых руках перевернула винил, чтобы капли с мокрых волос не упали на проигрыватель. Когда картридж вновь опустился вниз, к инструментам присоединились валторны, арфа и кларнет. Контрастируя со снегом декабря, «Вальс цветов» напоминал о ярких красках весны. Хотя в Шотландии весна — это бесконечный дождь на равнинах и в горах.       — Ты обещала рассказать, зачем её привезла. — Леви опёрся бедрами на подоконник.       Эльза провела кончиком пальца по углу футляра, не отводя взгляда от вертящейся пластинки. На лице вспыхнула тонкая улыбка, которая светила, а не согревала.       — Каждое Рождество дедушка водил бабушку на Щелкунчика. Это началось с первого года их отношений, когда они работали ассистентами в университете. — Вслед за хрустальным перезвоном арфы потянулось тёплое легато виолончелей. — Традиция не прерывалась. Деда занимал у друзей на билет, даже когда на ужин денег не хватало. Ба всегда находила няню для моей мамы, хотя в праздники это практически невозможно.       Эльза поднесла к губам сжатую кисть. Её взгляд расфокусировался, пока она блуждала по уголкам своей памяти. Когда на первом плане зазвучал гобой, ДеВитт усмехнулась и легонько прикусила кончик пальца.       — Один раз дедушка умудрился сломать ногу за две недели до балета! Бабуля и угрожала, и подкупала врачей, чтобы они смогли его хоть немного вылечить. Мы с сестрой тогда хихикали над дедой, пока мама на нас шикала. Сам представь: высокий, статный профессор физики, гроза всего факультета, поправляет бабочку, одёргивает рукава смокинга и… берёт под мышку костыль.       — На твоём выпускном рядом с ним хотелось вытянуться по струнке, — чуть слышно отозвался Леви.       — А мне хотелось провалиться сквозь землю, когда я вас познакомила, и он выпалил «Так вот из-за кого моя внучка не спала по ночам».       Всплывающие образы сдавливали грудь, не давая вдохнуть с полной силой. Эльза оберегала совместные моменты, словно хрупкие ёлочные игрушки. Энтони ДеВитт ушёл из этого мира полгода назад, но его внучка до сих пор шла к осознанию, что новые кадры на их совместной плёнке больше не проявятся.       — Меня восхищало, как они находили силы быть вместе даже в жутких ссорах. — Эльза перекинула волосы на одно плечо, легонько вздрогнув от сквозняка, который прошёлся по мокрой ткани. — Однажды они не разговаривали целый месяц, а общались только через маму и Анну. Но всё равно за час до начала балета стояли внизу и ждали такси.       — Хоть помирились? — Аккерман сделал шаг навстречу ДеВитт, чтобы услышать ответ сквозь нарастающий гул трубы.       — Им обоим так не понравилась Фея Драже, что они половину рождественского ужина ругали её тяжёлые движения. — Эльза покачала головой и поджала губы в кривой улыбке. — Потом деда несколько недель не отходил от ба, не давая ей самой даже чай заварить.       Леви остановился у проигрывателя, постепенно сокращая расстояние между ними. Он не успел вдохнуть, чтобы задать следующий вопрос, как ДеВитт сама начала отвечать на него, будто ловила его мысли в свои мягкие ладони.       — Около тридцати лет назад билеты разобрали слишком быстро. Дедушка бегал по всему Эдинбургу, а бабушка купила пластинку, как запасной план. — Струнные подбирались к апогею, готовые слиться в унисон со всем оркестром. — Мама проболталась, что никогда в жизни не слышала столько грязных слов от родителей. Винил не полетел в окно только из-за соседей, которые помогли с проходками.       Эльза подошла к Леви, прижавшись к нему влажным плечом. С каждой минутой её мокрые волосы спутывались всё сильнее, предвещая неравную борьбу с расчёской, но для ДеВитт время стало надоедливой абстракцией. Её мурашки тянулись к теплу застывшей руки, которая предательски дрогнула под весом расслабленного тела. Валторны, скрипки и флейта слились в кульминации, вскрикнув на пике звоном тарелок.       Тонкие пальцы с обветренной от холода кожей бережно касались выцветших билетов и переворачивали страницы брошюр. Плоская синяя коробка превратилась в календарь, застывший в декабрях десятилетий.       Эльза расшифровывала завитки и штрихи, хоть письмена и не нуждались в переводчике. Нежный голос вёл, будто первая скрипка, возвращаясь в знакомую репризу. Аккерман больше вслушивался в её тёплый тембр, чем в сами слова.       На старой обложке отпечатался круглый след от бокала шампанского. На многих билетах дата и время были обведёны в чернильный овал. Обратная сторона брошюры выступила чертёжной бумагой для схемы концертного зала и линий звуковых волн. Почти на всех программках были комментарии о солистах и дирижёрах: лаконичные и техничные сноски выведены узкими теснящимися буквами, а лиричные заметки занимали куда больше места из-за размашистого округлого почерка.       Леви блуждал по карте трепетной любви мистера и миссис ДеВитт, находя клады и секреты. Для него все эти бумажки, билетики, программки были не простыми артефактами шотландской пары. Всё это служило живым доказательством того, что любящие семьи — реальность, а не красивая выдумка. И Аккерман, мальчик без прошлого и корней, был в мгновении от того, чтобы прикоснуться к продолжению бесконечной преданности и заботы.       —…а перед моим отъездом в Лондон дедушка подарил мне пластинку. — Эльза будничным тоном разбила хрупкий кокон, вытолкнув Леви в холодный мир. — После всего, что случилось, хочу вернуть её бабушке. Она сохранила всё, что связано с дедой…       Серые глаза буравили каждый миллиметр её слишком спокойного лица. Пальцы вцепились в край тумбочки. Звон челесты резал слух, заглушая хруст древесины под его ладонью.       Блять, она серьёзно?       Тошнотворная логическая цепочка моментально выстроилась в разуме профессора. Эльза получила семейную реликвию уже после первой измены Ника. Дедушка вверил внучке сокровище, хотя картонный фасад отношений мог упасть от дуновения ветра. Наверняка ДеВитт фальшиво улыбалась бабуле и дедуле, пока наглые руки Майклсона поглаживали её по талии. Она врала им в лицо, молча приняв священный дар в осквернённый храм.       В этом году она тоже её слушала?!       Прошлое Эльзы жгло Леви изнутри, прокладывая раскалённую тропу к самым тёмным уголкам его сознания. Он упустил контроль лишь на мгновение, и этого было достаточно, чтобы огненный вихрь эмоций снёс хлипкие остатки его выдержки.       Аккерман захотел разозлить ДеВитт. По-настоящему разозлить.       На лекциях он выводил её, чтобы она сбилась и показала свою неготовность. После выпускного подколки стали способом выбить из неё несуразное выражение лица и звуки пыхтящего ежа, которые смешили и очаровывали. Они никогда всерьёз не ссорились, ведь были всего лишь друзьями. Все эти годы Леви становился свидетелем необузданного гнева только на тех, кого она искренне любила.       Он жаждал её ярости. Чтобы она закричала на него, послала куда подальше, утробно зарычала, резко развернулась и устремилась в сторону двери. А он бы молча схватил её за запястье, притянул к себе, смахнул слёзы большим пальцем и заткнул поток ругательств жадным поцелуем. Если Эльза перестанет скрывать свою уязвимость, это будет означать одно: Леви пробрался в её сердце так же глубоко, как она — в его.       Леви понимал — это подло и мерзко. В их истории не было ещё ни одной злобной и низкой провокации. Но он больше не выдерживал тоски по другому мужчине, звуков виниловой пластинки и семейного тепла, в котором для него не было места.       — ДеВитт, какая трогательная история. Твой дедушка задал высокую планку в отношениях. — Изогнутая бровь подчёркивала презрительный холод в его глазах. — В следующий раз попробуй выбрать партнёра, который действительно ей соответствует.       Эльза оторвала взгляд от билетов и медленно перевела взгляд на Леви. В ту же секунду Аккерман захотел вырвать себе язык и затолкать в рот кучу песка.       Ёбаный я мудак.       Вдоль позвоночника ДеВитт прокатился ледяной поток, мгновенно сменившийся обжигающим пламенем. Непонимание, ярость и боль смешались в одном котле и вскипели, требуя вырваться наружу. Эльза раскрыла шкатулку с драгоценными воспоминаниями, а Аккерман одной фразой выбил её из рук.       Кончик носа задёргался, губы слились в тонкую полоску. Всё тело сжалось перед разрушительным броском.       Да пошёл ты нах…       Острые зубы закусили кончик языка. Секундная боль дала разуму передышку, чтобы просчитать последствия собственных слов. Она сорвётся, закричит, проклянёт его. И что дальше?       Он уйдёт.       Леви отдалялся от тех, кто посмел нарушить границы эмоциональным давлением. Аккерман был безжалостен к тем, кто показывал свою слабость. Его бывшая студентка не раз видела это в стенах университета. Одногруппница запнулась во время спора — Леви игнорировал её до конца курса. Аспирант повысил голос на предзащите — и больше его никто не видел на факультете. Отличник, выпрашивающий баллы, встал на колени — Аккерман публично разрушил его репутацию.       Эльза не хотела вставать с ними в один ряд. Она была самой несносной, яркой и уникальной студенткой. Бестолочью, которая могла противостоять Левиафану и выходить из каждой дискуссии с высоко поднятой головой. Она стремилась стать идеальной подругой, с кем Леви мог расслабиться, не забивать голову проблемами и разборками. ДеВитт и без того каждый день ругала свою излишнюю откровенность, когда вывалила на Аккермана поток нытья и слёз из-за бывшего.       ДеВитт могла бы поддаться мимолётной вспышке и сорваться. Только вместо боли Леви увидел бы не силу, а слабость и безволие. И тогда она бы лишилась не просто близкого друга — единственного человека, с которым ей хотелось быть днями и ночами. Хмурого профессора, не покидающего её мысли. Мужчину, в чьих стальных глазах она тонула и находила своё отражение. За этот год Эльза пережила предательство, болезнь и смерть самых близких людей. Но если она потеряет Леви — идти вперёд уже будет незачем.       Легкий наклон головы. Очки взлетели обратно на переносицу. Поджатые губы расслабились в усталой усмешке.       — Аккерман, откуда мне знать о высоких стандартах? Отец сильно занизил уровень, когда свалил из семьи, — слова зависли в воздухе вместе с треском иглы на пустой дорожке винила.       Леви был готов к настоящей пощёчине, но не к моральному удару под дых. Воздух вышел из лёгких, оборвав глухой стон в горле. Он был противен самому себе, позволив неуверенности взять верх. Вместо опоры он стал ревнивым мальчишкой, отчаянно жаждущим подтверждения своей важности.       Шорох из колонок проигрывателя увяз в тягучей тишине. ДеВитт почувствовала, как влажные волосы превратились в спутанную мочалку, а футболка промокла неравномерными кривыми пятнами. Остатки корицы впитались в ткань штанов, и яркие носки выделялись на фоне тёмного паркета.       — Я пойду, приведу себя в порядок, — Эльза ровным голосом уведомила Леви, словно ничего не случилось.       В спальне Аккерман застёгивал белую рубашку, избегая собственного отражения в зеркале. Натянув первый попавшийся свитер, он сел на кровать, упёрся локтями в колени и закрыл ладонями лицо. В темноте промелькнула исчезающая фигура, оставившая за собой огрызки подарочной упаковки и спутанную гирлянду. Профессор неминуемо ждал одного звука — удара входной двери.       В ванной ДеВитт проводила феном по одной и той же пряди. Хотелось спрятаться за слоями макияжа и ссутулившимися плечами. Закупоренная злость не находила выхода наружу и разъедала всё изнутри.       Сдержаться было верным решением.       За спиной щёлкнула застежка.       Такие девушки ему и нравятся.       На плечи опустилось длинное шерстяное платье.       Высокие, холодные, роковые.       Эльза машинально встала на носочки.       С плоскими задницами.       Руки резко одёрнули ткань.       Оставив уязвимость и искренность в окружении холодного кафеля, Эльза заглянула в спальню.       — Не думала, что ты собираешься дольше меня. — Металлическая оправа и волнистая укладка стали маской, скрывающей остатки обиды. — Мы так не успеем дойти до магазина.       Леви, перекинув ногу на ногу, старался не задерживать взгляд на притягательных изгибах. Вместо этого он жадно всматривался в лицо подруги, пытаясь понять её настроение. Кончик носа не ходил ходуном, губы разомкнули узкую линию. Значит, у него ещё есть шанс.       — Походы в книжный тоже были вашей семейной традицией? — Аккерман встал с кровати и направился в гостиную, аккуратно обходя ДеВитт.       — Ага. Мама водила меня и разрешала брать всё, что я хотела. Обычно мне покупали классическую литературу или книги для школы. — Эльза последовала за другом, присев на подлокотник дивана. — А вот под Новый год я отрывалась и набирала себе комиксов. И потом прятала их от бабушки.       Шутка про самого скучного ребёнка и ювенальную юстицию чуть не выскользнула изо рта Леви. Он крепко сжал челюсть, не дав грубой подколке сорваться с губ. Эльза и так решила остаться, хотя могла избавиться от головной боли по фамилии Аккерман. И за это её хотелось окружить теплом и благодарностью, а не отравлять сарказмом.       — После книжного зайдём в продуктовый, — бросил Леви через плечо, собирая рюкзак.       — Да, конечно. Мне ещё нужно купить масло и тростниковый сахар для печенья. — ДеВитт отсутствующим взглядом смотрела в окно.       — Купи побольше ингредиентов. — Аккерману пришлось сделать паузу и глубоко вдохнуть. — Ты очень вкусно готовишь.       Эльза тут же посмотрела на силуэт, который упорно не хотел поворачиваться в её сторону. Обычный комплимент из уст Леви был песчинкой золота на дне бурной реки. От этих слов сердце застучало так громко, что заглушило голос разума. Гордость ещё упиралась, но закрыла глаза на снисхождение.       — Если продолжишь налегать на мои десерты, то потом не вылезешь из зала. — Из последних сил Эльза подавила уголки губ, грозящие взметнуться вверх.       — Ты же сама говорила, что я… — Леви прочистил горло и с невозмутимым видом передразнил подругу: —…«ведьма, которой напрасно выдали дар жрать, как конь, и не полнеть».       — Эй, я не так пискляво разговариваю! — ДеВитт скрестила руки на груди, стараясь задушить смех, рвущийся из недр диафрагмы.       — Когда мы были в зоопарке, летучие мыши точно понимали твою речь.       — Заткнись! — расхохоталась Эльза и кинула в Аккермана маленькую подушку. — Я сделаю очень много печенья, чтобы запихнуть их в твой рот.       — Договорились. — Леви перехватил мягкий снаряд и слегка ухмыльнулся. Раз она смеётся и грозит своей выпечкой, то ещё не всё потеряно.       Несмотря на метель, скользящую по узким улицам, друзья шли до магазина пешком. С каждым днём приближение Нового года ощущалось всё ярче: пабы гудели с самого утра, кривые снеговики заполонили тротуары, а машины больше никуда не торопились.       Если по вечерам ноги вели их в Nobles, то днём дороги приводили Эльзу и Леви в книжный магазин Waterstones. Многие приходили туда не только за свежими изданиями и потрёпанной букинистикой, но и ради ошеломляющего пейзажа.       Перешагнув границу холода и тепла, очки ДеВитт моментально запотели. Зимой перепады температур бесили её: толстые стёкла не оберегали, а закрывали обзор. Как только Леви заметил, что шаги подруги замедлились, он протянул ей тряпочку, сложенную в ровный квадратик. Эльза коротко улыбнулась, протёрла линзы и тут же вернула ткань обратно — её карман был бездной, где всё терялось.       Когда край бежевого пальто скрылся за полками, Леви направился к прилавку с кофе на третьем этаже. Почти все места были заняты, но его взгляд выцепил единственный свободный столик у окна — тот самый, который Эльза выбирала ради уединённости и вида на Эдинбургский замок. Он кинул шарф на стул и направился к барной стойке. Аккерман нетерпеливо заказал эспрессо, латте с карамельным сиропом, а также сливочный круассан. Как только всё было готово, он выхватил поднос из рук бариста и быстрым шагом направился к столику. Краем глаза профессор заметил слащавую парочку, которая тоже посмела позариться на укромный уголок.       Леви проскользнул между глазеющими посетителями, столкнулся плечом с консультантом, снёс пару зонтиков и с грохотом поставил поднос на гладкую поверхность прямо перед носом случайных соперников. Если бы Аккерман был котом, он бы распугал половину этажа утробным рычанием. Но вместо этого он прожёг взглядом парня, который посмел претендовать на территорию, и прошипел:       — Тут занято.       Проигнорировав возмущённое бормотание, Аккерман сел за стол и задумчиво посмотрел в окно. В последнее время профессор непозволительно часто витал в облаках. Воображение, силу которого он успешно подавлял последние пару лет, взыграло в полную силу. Леви больше не поставит Эльзе оценку и не будет успокаивать её после ссоры с белобрысой сволочью. Объективных факторов, сдерживающих его от следующего шага, больше не осталось. Образы бьющегося сердца под ладонями сменялись пронзительным взглядом, полным ненависти. Домашние вечера на пледе мгновенно растворялись в звуках гудков на другом конце провода. Можно же быть рядом, не чувствуя вкус её губ. Или это уже невозможно?       Щёлк.       Белая вспышка прервала душевные метания. Леви, закатив глаза, перевёл взгляд на своего личного фотографа.       — Опять тратишь плёнку на очередную фотографию моей спины?       — Во-первых, не спины, а профиля. — Эльза положила на столик две книги. — Во-вторых, это всё из-за красивого фона.       ДеВитт мгновенно заметила стакан кофе и тарелку с круассаном. Она вопросительно подняла бровь, но в ответ Леви только взглянул на неё с выражением «Прекрати пялиться и ешь давай». Эльза снисходительно приняла дань от провинившегося друга и откусила кусочек выпечки.       — Что на этот раз купила? — Леви уже перелистывал страницы черно-белого графического романа.       — «Персеполис». Комикс про девушку из Ирана, которая уехала после… — Эльза сузила глаза в ответ на недовольное цоканье. — Опять ты за своё.       — Ты первая начала.       — А ты до сих пор дуешься, что Нанаба была моим научным руководителем?       — Мне плевать. — Леви откинулся на спинку стула. — Ты сама выбрала Ближний Восток.       — Мне хотелось написать интересный диплом! А не в очередной раз сравнивать Гоббса с Руссо или критиковать бюрократизацию Евросоюза.       — Тц, сравнила классику с тупым боевиком.       — Если бы ты стал моим научником, то мы бы не дожили даже до предзащиты.       — Зато тебя ждала академическая Вальгалла. — Леви отложил комикс и взял в руки слегка потрёпанную книгу. — «Мастер и Маргарита»? Ты же читала её.       — Естественно читала. — Эльза аккуратно взяла томик из рук Аккермана, ненароком проведя кончиками пальцев по его костяшкам. — Когда я съезжала от семьи, у нас была война за книги из библиотеки. Булгакова отстоять не удалось.       Гул голосов, треск переламывающихся кофейных зёрен и шуршание бумаги заглушали бархатистый голос, поэтому ДеВитт придвинула стул поближе к другу. Или же сквозняк из щелей деревянного панорамного окна заставил Эльзу искать тепло под боком у профессора.       — А у меня могло быть другое имя. — Она искоса взглянула на Леви. — Маргарет ДеВитт.       — Бабушка настолько впечатлилась советской литературой?       — По нам можно определить вехи её научных интересов. Её дочка Джульетта — шекспировский период. Мы с Анной появились во времена исследований русской классики.       Леви подпёр ладонью лицо, заодно прикрыв пальцами рот, чтобы не съязвить о том, что называть внучку в честь персонажа, прыгнувшего под поезд, не лучшая идея.       — И всё же, почему не Маргарет?       — Мама упёрлась, что не будет называть и вторую дочку в честь виндзорских принцесс.       — И назвала в честь диснеевской. — На этот раз Аккерман поддался низменному порыву, готовый принять мгновенное наказание.       — Левиафан, тебе жить надоело? — Эльза со всей силы ткнула Леви локтем под рёбра.       — Если когда-нибудь решу свести счёты с жизнью, просто подарю тебе голубое платье. — Профессор слегка поморщился от вероломного нападения. — Ладно, рассказывай, зачем купила книгу?       — Захотела перечитать любимый роман. — Не отрывая взгляда от страниц, ДеВитт вмиг нашла отрывок, который знала наизусть.       Пальцы скользили по буквам, выбитым печатной машинкой. Карандаш на полях выцвел, оставив тусклые чёрточки. Пока за окном кружил снег, по ту сторону листов отчаявшаяся героиня летела по ночной Москве, неся разрушение, возмездие и спасение.       — Больше всего меня поразила Маргарита. Она такая сильная и несгибаемая, — речь Эльзы стала более торопливой. — Ей плевать на последствия. Она всегда шла вперёд за своим Мастером и не оглядывалась назад.       — И превратилась в ведьму. Прекрасная ролевая модель для девочки-подростка, — беззлобно усмехнулся Леви.       — Но она стала ей не ради себя. — ДеВитт пропустила сарказм мимо ушей. — Насколько глубокими и искренними были её чувства, что она отказалась от спасения и отдала себя во власть Сатане?       Бледные щеки покраснели. Шершавые губы приоткрылись. Карие глаза стали почти чёрными. Мысли пронеслись за тысячи километров и сквозь десятилетия.       — Мастер пропал, он перестал выходить на связь. Почти любая женщина подумала бы, что её бросили. Но Маргарита была готова отдать душу дьяволу только ради одного: узнать, жив ли её любимый. Он мог быть в объятиях другой или вообще забыть про мимолётную любовницу. Но для неё любовь всегда была сильнее страха.       На последней фразе Эльза резко остановилась. Она много лет восхищалась смелостью, при этом находясь во власти сомнений. Маргарита всегда казалась далёким образом из книги, а теперь спустилась с полки, подталкивая разрушить внутренние оковы. Уродливый панцирь сплёлся из мучающих вопросов: а вдруг и он меня предаст? А вдруг я просто ищу замену? А вдруг всё это — бегство от боли, а не движение к любви? Теперь по этому куполу пошли трещины, и обломки падали на терзающие вопросы, размалывая их в пыль.       ДеВитт протолкнула ком в горле большим глотком кофе.       — Я так злилась на королеву бала, когда она выбрала не себя, не Мастера, а Фриду. — Грустная усмешка вторила сосредоточенному взгляду. — Но сейчас я понимаю, что милосердие позволило ей остаться человеком даже в аду. И только такая героиня любит по-настоящему, до самого конца.       Эльза глубоко вздохнула и осмелилась оторваться от книги. Леви приблизился к ней, будто её слова были шёпотом морской ракушки.       У него всегда были крапинки вокруг зрачков?       Если провести пальцами по щеке, она улыбнётся?       ДеВитт слегка наклонила голову вбок, её взгляд метался между глазами и губами. Руки Аккермана расплелись из узла на груди и медленно опали на стол, едва прикоснувшись к серебряным кольцам на тонких пальцах. Колено Эльзы скользнуло вплотную к его колену. Через пару секунд к нему прижалось её бедро. Жить под диктатом страха становилось невыносимо.       — Эльза? Профессор Аккерман? — высокий мягкий голос вонзился стрелой между друзьями.       ДеВитт тут же отпрянула от Леви, подобрав под себя ноги. Сантиметры расстояния стали пропастью, в которую хлынула пустота.       Когда-то она мчалась на этот голос по зелёной траве без оглядки. Теперь тот же оклик вызывал лишь раздражение.       — Ты приехала на праздники, Петра? — Эльза через силу встала со стула, увидев, что одногруппница стремится обнять её. Почти не касаясь её спины, ДеВитт села обратно и оглядела зал, в надежде не увидеть свободных кресел.       — Да, мы давно не виделись с папой. Хоть Берлин рядом, вырваться с пар очень сложно.       — Ты ещё не начала лекции читать про свою диссертацию? — хмыкнул Оруо, волоча два стула.       — Мне нравится моя работа. — Рал и с Бозардом умудрялась быть добродушной. — Ты же постоянно присылаешь мне свои статьи.       ДеВитт кинула короткий взгляд на Аккермана, слегка закатив глаза из-за появления непрошенных собеседников. Но на удивление, Леви не отреагировал в ответ, даже не цокнул языком.       — Эльза, расскажи, как ты? Мы так давно не виделись! — Петра слегка улыбнулась. — Наши родители переписываются чаще, чем мы с тобой.       — Всё так же, как и четыре года назад. — Пальцы, от мизинца до большого, поочерёдно постукивали по столешнице. — Лондон, маркетинг, работа.       — А Ник? Он уже в Эдинбурге?       — Мы расстались. — Хотелось ногтем выдавить миленькую ямочку со щеки Рал.       — Ох, извини, я… я не знала… — Петра начала рассеянно перебирать пуговицы на манжете. — Как ты себя чувствуешь?       — Нормально, — бросила ДеВитт, переведя взгляд на древнюю каменную стену замка за окном.       Оруо, незнакомый с концепций эмоционального интеллекта, вклинился в разговор.       — Профессор, Эльза вам угрожает? Вы сидите рядом и не рявкаете друг на друга. — Он мечтательно посмотрел вдаль. — Эх, золотые времена были в университете. Без тупых главредов, чехарды в правительстве и дорогущей аренды.       — Мистер Бозард, вы хотите вновь вернуться на мои пары? — Леви аккуратно увёл тему разговора. — Ностальгия — первая ступень к ресентименту. А он ни к чему хорошему не приводит.       — Лучше сотни раз написать для вас эссе, чем просидеть на планёрке в нашей редакции. — Оруо положил руку на сердце, словно принося клятву. — Так всё-таки, вы держите связь после университета?       — Да прикуси уже язык, — зашипела Петра. — Профессор — друг её семьи, мы пересеклись с ним на похоронах…       Эльза медленно повернулась в сторону Рал. В детстве дурацкая привычка подруги взболтнуть лишнего была главной причиной их ссор, которые быстро забывались за играми. Сейчас пальцы ДеВитт сжали ткань платья, чтобы не ущипнуть Петру. Тяжело выдохнув, она собиралась ответить, но Леви её опередил.       — Да, теперь мы общаемся. Человеческие взаимоотношения, к счастью, не относятся к статичным системам. — Под столом его колено слегка прикоснулось к ноге Эльзы в попытке усмирить нарастающий гнев. — Кстати, мисс Рал, вам ещё понадобятся мои консультации по поводу методологии исследования?       Отпрянув от Леви, ДеВитт сложила руки на груди и отстранённо наблюдала за механическими действиями баристы у кофемашины. В памяти с визгом заскрежетала катушка киноплёнки, показывающая тщательно запрятанные кадры.       Родившись в один год, Эльза и Петра были обречены стать подругами. Несколько поколений академических семейств дружили друг с другом, окончательно закрепив свою связь во время крестин новорождённых. Крёстные сестры вместе учили буквы, пачкались в грязи и делились секретами под шатром из одеял. Когда им пришлось пойти в разные школы, ДеВитт устроила маме и бабушке истерику, заявив, что она достаточно взрослая для самостоятельного пути до гимназии на другом конце города.       Карие глаза из-под очков невольно задерживались на лице Рал, когда та с воодушевлением рассказывала про будни аспиранта в Берлине. В последних классах школы Эльза безмолвно завидовала огню, который загорался в Петре, грезившей академической карьерой. И глотала слёзы, выслушивая поток нотаций от семьи, пока подругу крепко обнимали родители.       — Что читаете? — Петра наклонила голову, пытаясь разглядеть название книги. Она старалась вернуть ДеВитт в разговор.       — «Мастера и Маргариту», — коротко бросил Аккерман. Он краем глаза отметил, как похолодел голос подруги.       — Обсуждаете репрессии?       — Типа того, — опередила Эльза, не позволив раскрыть даже частичку себя.       — Как банально, — фыркнул Оруо. — А вот кот Бегемот…       — Бозард! — рявкнула Рал, теряя самообладание. Когда одногруппник утих под её осуждающим взглядом, Петра вгляделась во вторую обложку: — Комикс? Купила подарок племяннику на Новый год?       Эльза упёрлась локтями на стол, сложила пальцы в замок и положила на них подбородок. Улыбка на лице расползлась оскалом венериной мухоловки. Из-за тусклого света казалось, что зрачки в тёмных глазах вытянулись в узкие вертикальные линии.       — Нет, Петра. — Язвительность медленно растеклась по столу, будто густая смола, впитываясь в переплёт и древесину. — Это историческая справка. Для тех, кто думает, что все жители Ирана встречали революцию с цветами в руках.       Семейная радость достигла пика, когда фамилии Рал и ДеВитт оказались рядом в списках абитуриентов. С первого дня учёбы Петра с головой погрузилась в книги, эссе и исследования. Эльза же не прикладывала усилий, довольствуясь шестьюдесятью процентами. Лишь на некоторых предметах энтузиазм прорывался сквозь разочарование. Соперничество с бывшей подругой разгоралось только на занятиях профессора Аккермана и дисциплинах о политике Ближнего Востока, которые давались Петре с трудом.       Отторжение к учебе подпитывалось упрёками за неидеальные оценки и постоянным сравнением с лучшей студенткой факультета. Семейные ужины сопровождались допросами об успехах любимой крестницы, за которыми следовал извечный вопрос «А почему ты не дотянула до «отлично?». Даже восемьдесят пять процентов у самого требовательного преподавателя Великобритании не впечатляли родителей, ведь совершенства они ждали по каждому предмету.       По вечерам в своей комнате Эльза писала эссе и время от времени протирала очки от мутных капель слёз. Она не могла понять семью, одержимую цифрами на полях. Главной ценностью для младшей ДеВитт стали редкие искры эйфории, случайно вспыхивающие среди академической пустоты её факультета.       Петра заправила прядь за ухо и, не глядя, медленно убрала руки со стола, будто отступая от атаки. Эльза глумливо ухмыльнулась и поправила средним пальцем очки на переносице. Для Оруо повисшая тишина стала приглашением к его монологу.       — Мне Иран снился в кошмарах после пар профессора Нанабы. — Бозард нагнулся над столиком и прошептал, будто рассказывал жутко непристойный анекдот: — Помните, как Абель подготовил доклад про израильско-пакистанский конфликт? До него дошло, только когда Эльза пыталась успокоить угорающую Нифу, а потом сама начала гоготать чайкой.       Неуместные реплики Бозарда изредка спасали положение. Леви слегка приподнял брови с выражением снисходительного презрения, Петра прыснула в сжатый кулак, а Эльза поджала губы. Воспоминания об учёбе завертелись, словно кто-то перемотал кассету в старом плеере. Наэлектризованность в воздухе разрядилась. Вместо неё в словах ДеВитт появилась отстранённость, которую упустили все, кроме Аккермана.       Рядом сидела не озорная и язвительная Бестолочь, а шарнирная кукла. Эльза слушала реплики собеседников, но её немигающий взгляд устремился вдаль. Уголки губ невпопад подлетали вверх. Односложные ответы разрушали мосты, перекинутые через ров отчуждённости. Она никогда не была такой с Леви, и в неловких разговорах, и в период вынужденного отдаления. Когда ДеВитт в пятый раз за минуту взглянула на часы, то профессор осознал, что пора завершать незапланированную встречу выпускников. Причины ядовитой холодности к одногруппникам стали для Леви загадкой, и он собирался разгадать её позже.       — А какие у вас дальше планы? — с искренним любопытством спросила Петра.       — Пойдёмте с нами в бар! — хлопнул Бозард ладонями по столу. Заметив, как профессор закатил глаза, он запустил пальцы в свою шевелюру и нарочито низким голосом продолжил: — К нам присоединятся Эрд и Гюнтер. Выпустились за год до нас.       — Не получится, — оборвал нарастающее воодушевление Леви.       — Ну пожалуйста! Профессор, на выпускном вы исчезли и не выпили с нами. — Рал перевела умоляющий взгляд с Аккермана на ДеВитт. — А с тобой мы тогда даже не потанцевали.       — В другой раз, — процедила Эльза сквозь зубы. — У нас планы.       Петра всегда знала, как правильно проводить время.       Смотреть на полумёртвых рыб в океанариуме? Конечно! Лучше смеяться над тупой комедией в кинотеатре, ведь триллер можно и дома посмотреть. Никакого страшного грима на Хеллоуин, только блёстки и крылышки. В детстве Эльза шла следом за Петрой, чтобы не тратить лишнее время на бесполезные споры. Но сейчас…       — Поменяйте их, — небрежно бросил Бозард.       — Правда, когда ещё так получится встретиться? — Рал выпятила нижнюю губу.       Эльза стиснула челюсть. Настойчивый гомон зазвучал голосами прошлого.       «Маркетинг — это не наука!».       «Ну сделай нам тоже презентацию, у тебя так хорошо получается».       «Да брось, в Лондоне больше возможностей, чем в Эдинбурге».       «Обзвони базу бывших клиентов и предложи им рекламную кампанию бренда по скидке. Нет, это не ждёт. Продажники в отпуске».       Давление на Эльзу усиливалось со всех сторон. Галдёж Оруо слышался ей жужжанием роя шершней. Мимолётный наклон Петры в сторону Леви вспыхнул пеклом в груди. Распалённую ДеВитт выводило из себя даже их дыхание.       — Ну брось ломаться. — Блеснул кафельными зубами Бозард. — Ты же так тусовалась на первом курсе!       — Вы в последнее время не появляетесь на конференциях. — Рал прищурилась. — Я расскажу вам про перестановки в ректоратах.       ДеВитт судорожно протирала очки, пытаясь стереть раздражение вместе с невидимыми пылинками. Равнодушный голос Аккермана был лишь хлипкой дамбой для неудержимого потока её гнева.       — Эй, после расставания тебе надо развеяться. У Эрда в партии есть пара свободных коллег… — Эльза была готова засунуть в задницу Оруо каждого непрошеного кавалера.       — Я бы обсудила с вами соавторство статьи, профессор… — ДеВитт мысленно оттаскивала Петру от Леви за волосы.       Почему я всегда делаю то, что хотят другие?       — Вы глухие? — угрожающий голос Эльзы пронёсся в воздухе ударом хлыста, оборвав фразы собеседников.       Почему я слушаюсь остальных и не думаю о себе?       — Странно, как вы закончили университет, не понимая значение фразы «У нас есть дела». — Её взгляд буравил одногруппников с такой яростью, что казалось стёкла очков вот-вот расплавятся.       В жопу идеальность. Я мучилась столько лет и к чему это привело?       — Мы не будем двигать наши планы с Леви. — Последнее слово стало меткой, доказывающей её исключительное право на профессора.       Хочу быть злой, мерзкой, ревнивой и прилипчивой.       — Мы идём готовить приторные имбирные печенья. — Эльза резко встала, оттолкнувшись от стола и накренив его. Сумка Петры соскользнула на пол, и застёжка не выдержала — содержимое рассыпалось в разные стороны.       Я буду делать то, что хочу. И насрать, что обо мне подумают.       — И вы не приглашены. — ДеВитт одним движением схватила пакет с книгами и пальто. Каждый шаг по паркету звенел пронзительным выстрелом.       На секунду замешкавшись, Леви потянулся вниз за рассыпанными вещами. Но увидев, как Оруо бросился их собирать, понял, что Петре не нужна помощь. Аккерман последовал за Эльзой, коротко кивнув ошарашенным выпускникам. Под его подошвой хрустнула мятная конфета, рядом валялась треснувшая ручка. Поравнявшись с ДеВитт у лестницы, профессор уже собирался буркнуть, что не подпустит её к банке с сахаром…       Холодные костяшки скользнули по его шее, пальцы пригладили топорщащийся воротник рубашки. От прикосновения его зрачки расширились во всю радужку, а свет и звуки будто выкрутили до предела.       Эльза приструнила взбунтовавшуюся ткань, словно и она претендовала на внимание Леви. ДеВитт было плевать, даже если весь книжный, включая Петру и Оруо, возмущённо глазели на неё. Но, встретившись взглядом с Аккерманом, она осознала, что натворила.       Натягивая пальто на ходу, Эльза выскочила из магазина — не застёгнутая, без шарфа. Скрип снега позади звучал, как неумолимый приговор. Леви догнал её и шёл рядом, выдерживая расстояние. Адреналин выходил из лёгких, растворяясь в морозном воздухе облаками пара. Смелость, не позволившая заткнуть собственные желания, сдалась перед взглядом Аккермана. Он смотрел прямо, не глядя на подругу. Его молчаливые, уверенные движения резали ДеВитт отточенным лезвием. И только снежинки знали, как сильно Эльза дрожит внутри.