Первая глава. Почеши меня за ушком.

      Он дрожал.       Каждый день был мукой.       Эти собственнические тенденции совсем не были к лицу его репутации. Хотелось многого.              Так осторожно он подкрадывался к Реддлу. Сдержанно, тихо. Надо было лишь сместить курс его плана по захвату власти. Показать, что путь меньшего сопротивления не значит лёгкую победу. Что менять нужно с фундамента, что проблема не в необразованном налёте, а в тех, кто этот налёт не снял, чтобы оголить золотую крошку.       Это же всё магия.       Убивать её глупость, когда нас меньше. Нужно лишь преумножать, а не закрываться.       А достижение бессмертия Реддлом не было чем-то пугающим.       Пусть. Пара крестражей это ничего.       Главное не дать создать больше.       Вот. Вся тактика.       Политическая дальновидность Гарри была бытовой и практической. Большего он дать не мог, но отчаянно скрывал это.       Старался. Немного таинственности тут и там. Вот, смотри, я сильный.       Уже хочешь поговорить со мной?              И Том хотел.       Гарри всё боялся, что когда их выставят на дуэль друг против друга, он не сможет сдержаться.       Раскроет избыток силы. Из собеседника станет желаемым оружием. Опять.       Но всё было цивильно. На уровне выпускного курса. Том ведь тоже следил за собой, примерялся.              И тогда желание обострилось.       Вывести его из себя стало целью. Любая попытка, к сожалению, была безуспешна. Импульсивность его старшей версии и рядом не стояла с размеренной холодностью Реддла сороковых.       Он слушал, переспрашивал, завлекал. В каждом диалоге выходило так, что из болванистой грубости Гарри переходил на полноценную аргументацию. И Том слушал. Будто издевался. Дело было не совсем в неуверенности из-за перевеса знаний. Сложно было поверить в искренний интерес от кого-то настолько обособленного.       Чувствуя себя дураком, пялясь в чёрноту глаз, Гарри замыкался, как только поток иссякал.       Пару раз Том согласился с его словами напрямую, а не просто хмыкнул.              Такие моменты лелеялись тоже.       В конце концов всё свелось к одному.       Реддл никого не трогал. А Гарри особо ни с кем и не общался и… Он сам не любил излишне тактильных в последнее время. Эти весёлые лица, тёплые руки.       Пальцы Тома были бледные и хрупкие. Выглядели хрупко. Как крылья божьей коровки под защитной окраской. Он с лёгкостью мог представить, как эти пальцы сжимаются вокруг горла, как Том дергает жертву из стороны в сторону, избивая об пол или стену.       Приходилось жмуриться. Зубы от таких фантазий сжимались, во всём теле поднималось напряжение. Ожидание бури, прыжка.              Само понятие возбуждения не было применимо к ощущению соседствования в клетке с хищником. Со временем выброс адреналина при близком к нему нахождении не становился меньше. Гарри сам себя подвесил за лопатки на скотобойне и ждал, когда же мясник придёт по его уставшее мясо.              Том в перчатках.       Зимой, при походе в Хогсмид, он всё же тронул пару людей, когда те падали. Через одежду. Через чёрную кожу перчаток. Мягкую.       Зубы опять сжимались.       Гарри думал план. Теперь не остановить Реддла стало целью. И даже не дотронуться. Нет.       Он хотел спровоцировать это касание. Получить добровольно.       Он видел, как его получали другие.              В общей гостиной, когда Вальбурга уговорила Ориона принять членство. Том, может от избытка довольства, провёл пальцем по её ладони, когда все уходили. Будто лишь привлечь внимание для благодарного кивка.       Но Гарри видел закономерности.       Когда Абраксас принёс эскиз меток. Том сидел в своём кресле у камина, будто читая, лишь изредка бросая взгляд на лист с первым чистовым вариантом. Он не перелистывал страницу уже полчаса, когда змея выползла из черепа, ровными линиями скользя по странице. Тогда он похлопал Малфоя по руке. Тепло.              Какая-то часть Гарри, под плащом-невидимкой, наблюдая это, хотела припасть к его ногам. Его лоб, уткнувшийся в чёрную брючину, и — представить сложно — рука Тома в своих волосах.              Спустя недолгие размышления, Гарри пришёл к тому, что это не было поиском лидера. Но он хотел освободиться. Разжать не зубы, но тиски самоедения.       Сдаться.       Хотелось многого.              Умное, сильное существо, ненавидящее всех.       Сколько цены было в одном взгляде. В интересе.       По ночам эти пальцы снились. На загривке поднимались табуны. Он дрожал.       Дрожал, представляя ногти, царапающие скальп. Руку на подбородке, прижимающую лохматую голову к твёрдой грудной клетке позади.              Выходя из душа после тренировки, Гарри смотрел на себя в зеркало. Он правда был ниже, чем хотелось. Но мышцы на загорелой коже, но шрамы, но здоровый цвет лица. Румяный. Горячий как пёс под шерстью.       Было ли это фетишизмом, просыпаться от ощущения костей и холода на своём теле? Желать себя нагим и бесстыдным, не подчинённым, но придавленным в пол ногой. Фигуральной или буквальной.       Полный костюм, мантия, всё до последней пуговицы застёгнуто. Перчатки. Всё к его уязвимости. Сверху вниз на него.       Снизу вверх, упираясь своим восхищением в потолок вычерченного лица над ним.       Прикосновение к плечу, вниз по позвоночнику. Руки свободны, но разрешения двигаться нет.       Он молчит, как когда сосредоточение не даёт ему сил оторваться от вида на формирование слов с языка.       Гарри дрожит. Спина его, потная, напряжённая. Мышцы под кожей двигаются, изгибаются. Лишь слегка, лишь незаметно. Хочется отпустить себя. Лицом в пол, со сбитым с ног Реддлом под собой. Просто обнять. Вдохнуть.       Волосы у виска. У милого завитка у уха. И ниже, ниже к шее.       И спать. С подмятым под собой. Костлявым и колким.              Это богохульство, так размышлять. Неприкосновенность Реддла для Гарри была непоколебимой константой. От того страшнее было видеть очевидно слепых к презрению сокурсников. Они смели касаться его, пусть осторожно, в уважении, в страхе перед красотой.       Редко кто — в страхе перед болью.       И совсем никогда никто не коснулся его в страхе перед касанием.       Перед пройденной границей.       Они боялись быть отверженными, но даже не знали, что их отвергает. Как их отвергают. Сбрасывают изящным жестом с предплечья, на котором они повисли.              Вот он, в зеркале после душа. Последний на поле, последний на выход.       Дыхание ровное. Руки в перчатках на его животе. Вверх, только кончиками пальцев. Снова шея. Просчитанный размер ладони, с четко проступающими костями, накрывает сплошной полосой. Гарри откидывает голову Реддлу на плечо. Его смуглые руки, пальцы с мозолями и сухой кожей, сжимаются на белом запястье. Глаза упорно на отражении фантомного лица. Реддл даже не улыбается, наблюдая за краснеющим лицом. Всё равно что опытный лепидоптерофил, проткнувший очередную бабочку.       Рука сама дёргается. По щеке, несколько раз, всё сильнее и сильнее бьётся пощечина. Гарри то ли рычит, то ли задыхается. Открывает глаза в слив.       Холодная вода топит его голову, пока губы не немеют. Поднявшись, он смотрит.       Он смотрит себе в глаза.       От мыслей зрачок ширится, и это тоже часть удовольствия. Своя реакция на мысль. В кои-то веки только он виновен в дерьме, в котором оказался. Зависимый.              В реальности они ходят по грани. Том ходит, сам того не зная.       Несмотря на вполне разумное подозрение, что за ним ведётся слежка, Гарри чувствует себя плохим парнем во всей ситуации. Боль и предательство не будут значить ничего. Справится.       А желая нарушить любое правило, стереть любую надежду на удобное существование Реддла, Гарри пачкается об себя же.              Секс.       Даже не думает об этом.       После некоторых ночных встреч Вальпургиевых Рыцарей, Гарри прокрадывается в гостиную и сидит на кресле Тома. Дышит тем же воздухом, в той же позе.       Наклонив голову к подлокотнику, он утыкается носом туда, где лежала худая рука. Где бледные пальцы могли бы вцепиться в его щеки.       Похлопать по лицу легонько. Тепло.              Вокруг Тома люди. Много. Он очарователен, пусть сдержан.       Когда Гарри решает отдохнуть, дать разгрузку от адреналиновых приходов, оказывается, что внимание в свою сторону он получал не в качестве социального перекидывания. Не ради поддержания образа. Том находит его в нише, в которой Гарри часто разглядывает лес.       И просто сидит, тихо. Читает тут, на камне подоконника, а не библиотечном диване.       Зачем он здесь?              — Ты меня избегаешь.              Ой, да ладно.              — Настолько хорошо читаешь мысли?       — Нет надобности.       — Я просто устал, думаю.              Хмыкает. Откладывает книгу.              — И всё же. Ты следишь за мной.       — Да.       — Почему?       — С тобой приятно. За тобой приятно наблюдать.       — А передо мной?       — Бери выше.       — На мне?       — Совсем высоко.       — Я бы хотел, чтобы ты обратил внимание на остальных.              Гарри поднимает бровь, но возмутиться не может. Вот. Его уже отвергают.       Он даже не коснулся.              — Если я навязал тебе свою компанию…       — Я этого не говорил.       — То я с радостью исправлю свою ошибку. Прости, не хотел…       — Гарри, послушай.       — Нет, я понимаю. Правда. Я же вижу, как ты работаешь. У тебя достаточно отвлечений. Я рад, что ты приходил поговорить.       — Я и буду приходить.       — Да?       — Да.       — Хорошо.              Губы такие невкусные. Слюна водяная.              — Они меня не интересуют.       — Лестно.              Ноги их относительно близко. Бедро в дюйме от бедра. Гарри расцарапывает себе внутреннюю сторону ладони, сжимая кулак в кармане мантии. Это бессмысленно. Он никогда не позволит. Гарри сам себе не позволит.              — Мне нужно начинать обход через полчаса. Не попадайся.       — Почему ты решил спросить? Я тебя нервирую? Моё внимание.       — С чего ты взял? Нет. Твоё отсутствие нервировало больше. Наблюдай за мной с близкого расстояния.       — Под твоей кроватью есть место?       — Можно и ближе.       — На кровати?       — Да, в ногах.       — Я не собака.       — Спорно.              Гарри фыркает.