Вторая глава. Плюнь мне в рот и зашей мои губы.

      Он ведь хотел внимания?       Встреча Вальпургиевых. Два дня спустя. Гарри, весь задушенный тисками нормального социального поведения, пережатый в руках, ногах, груди, стоит в углу под мантией-невидимкой.       Они говорят об очередном ужине у Слагхорна. О слухах, что успели подцепить. Том кажется скучающим. Гарри обходит по большому кругу, приближаясь к креслу у камина.       Когда он наклонится и вдохнёт ничего не произойдёт. А если Том заметит, то не сможет ничего сделать. План? План.       Гарри кладёт корпус на спинку кресла, аккуратно. Спускает голову ниже, время тянется, руки дрожат. Дыхание спирает, глотка горит, в груди тарабанит сердце. Он почти давится органами, останавливаясь в секунде от впечатывания носом в чёрные волосы Реддла.       Никто не видит. Не знает. Гарри заставляет себя дышать ровно и тихо. Раз через раз он облизывает губы. Так удручает не чувствовать вкус лишь одними губами, лишь в одной окружающей Тома пыли.       Он скорбит уже, потому как вскоре нужно отстраниться и бросить это положение. И холодный пот на лбу, и больной тремор в пальцах на задней стороне обивки. Никаких лишних движений. Это рай, что должен сжечь. Это боль, обещанная. Он наказан сам собой за пожар, что раздует в себе.       Том пахнет свежестью и чистотой.       А ещё тем самым, могильным. Не влажной землёй. Клеткой, в которую Гарри садится с ушами и хвостом. Запах кожи, запах тела. Запах пота и себума того, кто выдерживал диету и пил соки, вместо чая. Сладкий. Как цветок.       Том Реддл пахнет медом.       Гарри шатает, он задевает носом затылок, и Реддл не чувствует.       Хочется наглеть.              — Том.              Гарри выдыхает, у волос, призрачно.              — Том. Том, — зовёт.       — Да, я думаю мы справимся.       — Рад, что мы солидарны.       — Том, — Гарри шепчет, уткнувшись ртом в кресло. Никто не может этого слышать.              Но как же очевидно это напряжение в теле Тома. Как же опасно.       Он на краю, на лезвии.       И Реддл…       Откидывается назад.       Волосы его пахнут гелем для укладки. Он не может не чувствовать ошарашенное лицо Гарри сейчас. Очевидная, мягкая щека под тканью мантии, прижата к голове Реддла.              — Желаю всем выспаться. Пожалуйста, держите себя в руках на дуэлях. Мы всего лишь ученики. Свободны.       — Да, милорд.              Давно не ощущал он того ужаса. Адреналин снова носится по телу. Том знает. Том слышал. Узнал ли?       Его не отпустят. Рыцарям дали отбой на полчаса раньше положенного. Это часть невербального диалога, очевидная в интерпретации. Гарри не может остановиться дышать. Волосы Реддла так близко вероятно в последний раз.       Соскребав храбрость, размазанную разбухшим телом стыда в тонкий слой, Гарри позволяет себе поводить головой из стороны в сторону. Впитать ощущение. Он спрятанный здесь, при свете, с пылающим лицом. Жарко настолько, что колет всё, но в груди холодно. И он примерзает к полу.       И даже в таком состоянии Том двигает рукой медленнее, чем Гарри перехватывает. Рука, обмотанная в мантию резко прижимает запястье Реддла вниз, в подлокотник.              — Не смотри.       — Ты змееуст? Кто ты?              Гарри ликует, потому что вот оно, спасение.              — Открыл комнату. Салазар?       — Его потомок. Ты призрак?              Том шепчет. Боится, не понимает. Ведётся. Гарри вдыхает полной грудью. Явно вжимаясь носом чуть позади ушной раковины. Если укусит, будет излишне, и Гарри терпит. Пальцы разжимаются, он заставляет себя отстраниться.              — Ты накормил нас. Мы лишь хотели проверить, тот ли ты, за кого себя выдаёшь, Наследник.       — Накормил?       — Девчонка от воронов.              Миртл. Он поймёт, не станет допытываться. Никто не мог знать этого, кроме духа, правда? Гарри делает шаг назад. Том сидит прямо, не шевелясь.              — Закрой глаза.              Какой послушной делается самодовольная морда милорда.       Гарри отходит, делает вид, что ушёл из общей гостиной, за портрет. С навешанной на шаги глушилкой добегает до своей кровати. Максимально быстро, бесшумно.       Алиби. Алиби.              Гарри оставляет записку. Конечно же, Том достаточно умён, чтобы понять, что его обманули. Уже к утру охота начнётся.       Кто-то, кто выставил его дураком перед самим собой? Кто-то, кто знал о его преступлении? Для больного мозга Реддла то было лишь загадкой в игре с высокими ставками. Гарри, может зря, решил добавить ещё один факт на поле. Больше для собственного удовольствия. Для радости видеть угль азарта впечатанным в трупный снег лица.       Младшекурсницы нашли лист пергамента, подписанный именем Реддла. Притом открыть его не смогли, и передали, краснея, на завтраке. Содержимое листа казалось обычным конспектом по рунам. Никто не обратил внимания. О происходящем вокруг их Лорда давно было принято не задавать вопросов. Надо, значит было сделано.       Внизу страницы буквы из цепочки рун собрались и перемешались.       

"Каждый сошедший с земли и в землю,

Был болен и слаб.

Ты змея,

Что повелась с Богом"

      Кто?       Том не поднимает глаз с листа, пока не сворачивает его аккуратно запихивая к остальным в сумке. Лишь после он осматривается, выглядя собранным.       Утыкается в глаза Гарри. Тот поднимает бровь.              — Всё в порядке?       — Да. Просто удивлён, что что-то забыл.       — Спать нужно больше, твой гений уже с ног падает. Скоро будем на руках из кабинета в кабинет носить, — Бурчит Нотт. Он обеспокоен.       — Палочки вам на что?              За столом смеются. Гарри хмыкает, не упуская взгляд, что задерживает на нём Том.       Неделя проходит неспешно. Неподалёку друг от друга, они всё же наращивают расстояние. Реддл думает. Гарри слышит шёпот Василиска в трубах. Тревожно.              Они разбирают действие Амортенции. Гарри отходит набрать ингредиентов, задумчивый, влетает в спину Ориона.              — Прости, прости.       — Тоже не выспался?              Гарри отмахивается, отходя к полкам. Орион прислоняется к дверному косяку.              — Задумался тогда. О девушке?       — Что?       — Ты знаешь о чём все будут говорить с такой-то темой.       — Я заинтересован в практических вопросах. Не личной жизни.       — Ух, ужас, кто ж на тебя так влияет. Скоро уйдёшь из квиддича ради уделения времени на исследования, да, учёный?       — И что за вопрос?              Том вырастает позади Ориона. Последний кажется расслабленным, но проводит своего милейшего Лорда с толикой испуга во взгляде. Перед тем, как оставить их наедине, он показывает Гарри на Тома, и выводит ртом беззвучное "пиздец сегодня".       "Пиздец" был не только сегодня. После записки тот в целом стал похожим на восковую фигуру. Улыбка чуть хищнее, цвет кожи чуть белее. По ночам он стал исчезать в библиотеке. Гарри отчаянно не хотелось признавать свою ошибку. Одержимость им не хотелось делить со своим альтер-эго.              — Я подумал, чем бы пах человек, принявший Амортенцию в больших количествах. Или искупавшийся в ней. Или рождённый под действием.              Гарри чешет затылок, смотря на верхнюю полку. Стремянку лень тащить. Том подходит сзади и совсем уж по-бытовому спускает лепестки роз на верх стопки в руках Поттера. Тот фыркает, сдувая упавшую на глаза чёлку.              — Спасибо.              Ощущение близкого присутствия бок о бок в каморке заставляет мозг взорвать себя приступом эйфории в кашу. Из серой структурированной слизи в серую и перевозбуждённую.              — Я могу поискать.       — Легче провести эксперимент, нет?       — Доброволец — ты, Гарри?       — Бери Малфоя. Он поэтичней будет.       — Подумаю. И ты тоже подумай. Вдруг в тебе сидит нераскрытый талант.       — Нет, знаешь что, бери Слагхорна.              Том выдыхает смешок, пока Гарри стискивает себя в прямую стойку оловянного солдатика и прыгает к своему месту.              Он начинает ходить по ночам в библиотеку. Том закончил с фантомами, духами, призраками, и добрался к отделу пророческих видений. Мило, как он искал предзнаменования. Особенно учитывая, что во второй стопке были сборники отслеживающих чар. Обнаруживающих, раскрывающих.       Потом змеи. На четвертый день наблюдения они дошли до ограниченного количества литературы о парселтанге. Смешно. Том знал всё наизусть, Гарри был уверен.       Иногда в такие дни он спускался в Тайную Комнату, что останавливало слежку. Гарри возвращался в общежитие.       Сегодня же Том метнулся так резко, из библиотеки добираясь к Василиску. Гарри не мог не последовать.       За нишей в ногах основателя был скрыт проход, который вёл в мастерские, кабинет, лаборатории и библиотеку. Всё использовалось и было прибрано, Гарри видел. Василиск мирно спал, и лишь сощурился, чуть сильнее нужного мотнул головой, проводя взглядом Говорящего и нематериальную тень позади.              — Оно, — шепчет Реддл.              По полу книги, друг за другом. Том на коленях, ползает меж ними, листая то одну, то другую. В пятой пересмотренной книженции, толстой и пожелтевшей, убористым почерком выписано заклинание. Определение змееуста. Оно явно не законченно, но Том пробует десять разных вариаций взмахов палочки, тридцать окончаний. После совсем уж меняет буквы местами, сходясь на шипение.       Что-то работает. Комната загорается вспышкой. Гарри держится ровно за спиной Тома, и, когда линия света проходит к его груди, он не может знать, что вторая слилась с первой воедино. Что та, вторая, проткнула его насквозь, указывая на Гарри.       Свет тухнет. В тёмной, холодной комнате с высоченным потолком становится ещё неуютнее. Том встаёт, отряхивая пыль с брюк. Захватывает сброшенную мантию, уходит в общежития.       Как же больно оставлять его без ответа.       Гарри не держит дистанцию, когда мимо него проносится Том. Позволяет услышать шорох ткани, дыхание.              — Ты чувствуешь? — шипит Том Василиску.       — Да. Кто-то, — Василиск смотрит в спину прозрачному Гарри. — Пахнет Смертью, Говорящий.       — Он живой?              Гарри чуть не вскрикивает, ускоряя шаг. Арка, туннель, подъём вверх.       Арка, туннель…              — Он сбегает.              Том направляет палочку вперёд, начинает произносить разоблачающее. Не работает. Древняя магия мантии защищает достаточно хорошо.              — Человек, — шипит Василиск.              Следующий удар отталкивающим. Гарри несёт в стену, где он благополучно ломает нос. Прыгнув в сторону, он уворачивается от следующей заклинания. Арка.       Туннель. Извилистый и тёмный, но знакомый. Он добирается до лестницы, бежит по ней, хватаясь руками за ступени впереди. Мантия зажата в зубах на лице, чтобы быть уверенным в её местоположении. Паника, Том внизу. Шипит, и ступени втягивает в стены. Гарри упирается ногами и руками в трубу.              — Открой путь.              Ступени возвращаются, Гарри преодолевает последние пару метров зайцем.       Выбравшись из туалета он забивается в первую попавшуюся нишу.       Всё лицо в крови и поту. Он дрожит.       Но как же это вкусно.       Смеясь, Гарри снова сбивается в спотыкающийся бег. Нужно оказаться у себя до утра. Реддловская шайка будет рада сообщить о его отсутствии.              Утром он чувствует себя избитым. От вправки носа до чистки заклинаниями — ничего из ночных процедур нельзя было назвать расслабляющими. Тело ноет, под глазами круги синее обычного, но Гарри лишь треплет себе волосы сильнее.              — Что ты делал всю ночь?       — Вспоминал твою задницу.              Нотт машет на него рукой, мол, дурачьё. Реддл становится ещё мрачнее.       Сил на пикировку нет, но весь день Гарри с удовольствием ловит каждое движение. Злой, аж в затылке сжимает.       Том так угрожающе общается с начавшими драку четверокурсниками, что пальцы ног в туфлях сжимаются. Гарри готов стонать, правда. Жалкий, но счастливый в своей одержимости. Это самое лучшее развлечение за такое долгое время. С политики на примитивность. Никакой возвышенности.              

"Лорд снова упустил Золото?"

      Новая записка, подкинутая прямо в дневник Реддла.       О, он выглядит как человек на грани. Щеки его слегка краснеют, рот дёргается, пальцы барабанят по столу.       Они сидят в библиотеке за домашним заданием. Гарри прилежно молчит, смотря на свою жертву сквозь чёлку.              — Я пойду, прогуляюсь.       — До Больничного Крыла?       — Почему?       — У тебя болит голова.              Том резко светлеет, даже улыбается уголком губ. Находит забавным. Гарри сглатывает, отрываясь от скульптурного лица в книгу.              — На последней тренировке я вспахал собой землю. Могу составить компанию.       Проходы кажутся короткими. Несправедливо.       Гарри держит себя раздолбаем, с руками в карманах и косым галстуком. Очки забыты где-то на лбу. Он кажется себе настолько неподходящим к пороку, созданному Аполоном и Эросом, что идёт рядом.       Как он бы стоял на коленях, простирая руки выше, утягивая к себе. Как бы он вылизывал это лицо. Гарри откровенно забывает о беззаботном пофигизме, что должно поддерживать уставшее тело, и не сводит взгляд исподлобья с профиля Реддла.       Под пальцами с грубой и горячей кожей холод фарфоровых щек. Язык опускается во впадину над верхней губой. Выше. Кончик носа. Выше. Кожа, скрывающая хрящ. Выше, до нежного перепада плоскостей, до горбинки, до переносицы, до лба. От нижней челюсти к глазу, там, окружив к виску, снова до лба. Прикусить бровь, поцеловать…              — Я нашёл записи, что Амортенцию использовали в качестве духов до семнадцатого века. После такую практику запретили.       — И кому вреда было больше?       — Тем, кто наносил на себя, конечно. Но пахли они приятно.       — Не сомневаюсь.       — Что насчёт детей…              Том делает паузу. Смотрит только вперёд. Они проходят лестницы, пару поворотов. Гарри не может унять зуд на языке.              — Пахнут смертью.              Это заставляет Тома хмыкнуть.              — Уже прочитал, значит?       — Нет. Предположение. Рождён без любви, значит эффект может быть обратным. Не знаю, как сформулировать. Ты знаешь, как пахнет разлагающийся труп в первые дни? Сладковато.       — Не сказал бы.       — Или гниющая на человеке конечность.       — Это тоже предположения? — Гарри смотрит вперёд, они приближаются к дверям Больничного. Улыбку Тома он всё равно видит.       — Я тебя умоляю.              Том выдыхает смешок, по обыкновению собранный.              — Занятное хобби.       — Я просто понюхал тебя, — буркает Гарри, как бы в шутку.              Щеки вновь пылают. И он упорно не оборачивается, зная, что себя выдал.       Может он и хочет быть пойманным.       Намазанный от синяков, Гарри собирается подорваться быстрее Тома, что не срабатывает. Тот ждёт у дверей.              — Как ты понял?       — Что ты пахнешь мертвечиной?       — Что у меня болит голова.              Гарри пожимает плечами, жуёт истерзанную губу.              — Ты массируешь шею, когда это приступ мигрени. Если ты в силах злиться, но сутулишься, то это начало головной боли, как раз от сильной эмоции.       — Удивительно.              И интонация не задумчивая, а покровительствующая, сытая. Будто Гарри проходит выдуманный тест на выдуманных условиях, и всё же остаётся на линии правильных ответов.       Каждый раз.              — Я просто наблюдателен.       — К тому, что тебе интересно.       — Мы уже говорили об этом.       — И что ты ещё знаешь?       — Том.       — Да?              Гарри останавливается у окна. Так не пойдёт. Слишком прямо.       Может это понимает и Реддл, рассматривающий снегопад за толстым стеклом. Переходит в нападение, но даёт шанс отступить.              — Ты часто исчезаешь по ночам.       — Я клаустрофоб.       — Солидарен. Лес говорит громче под луной.       — Настолько одинок? — Гарри цокает. — У тебя на языке белый налёт.       — Это ты тоже наблюдаешь?       — В лесу ведь нужно чем-то греться.       — Курить можно и здесь.       — Можно.              Снегопад превращается в сплошной белый поток. Еле виднеются серые очертания Запретного Леса.              — Но достаточно ли здесь одиноко?       — Достаточно ли здесь собеседников? Замок под луной спит, всё же.       — Всё же.       Перед обходом, Том доводит Гарри до общежитий.              — Раз уж в моих ногах не вышло, может ты согласишься…       — Без поводка, да.       — Без? Уверен?       — Через сколько?       — В лесу, у упавшей ели. Через два часа. Принеси свои.              Гарри кивает и ныряет за портрет.       В ванной он драит себя, избавляясь от алчущего возбуждения. Смотря на себя в зеркало, бьёт по щекам. Приседает, отжимается, делает растяжку. Снова душ, холодный, горячий, холодный, горячий.       Не помогает.       С сигаретами он стоит за полчаса, под мантией. Укуриваясь невидимой фигурой в темноте. Дым, текущий из воздуха.              Ему сложно описать это чувство. Вожделение в нервных окончаниях, сплошное счастье при виде Тома. То, как легко было впасть в этот восхваляющий бред. Бесконечная тоска за несоблюдённые другими правила. Тоска за невозможность открыто выполнять свою часть контракта, ещё не составленного, не предложенного. Быть убитым, быть погребённым в силе, в царствовании Его.       Гарри облизывает зубы.       Тушит сигарету,

так глупо, но

прямо себе в рот.

      Какая это стадия?              Том появляется из-за спины. Вовремя.       В перчатках.       Они курят, молча наблюдая тени живности. Замершие, как продолжения отмокающего под слоем снега ствола ели.              — Власть или правда? — шепчет Гарри, комкая в голой руке снег.              Надеется быть неуслышанным столь же, сколь хочет ответа.              — Что хочешь.       — Щедро.       — Ты всегда звучишь так уверено, будто я уже давал себе разорваться в этом выборе. Будто я имею власть.       — Том.       — Школьную, Гарри, да. Но в сухом остатке я лишь староста. И мы лишь дети.       — Не ты ли посадил ребёнка в Азкабан.       — Вот оно что. Изволь, я сделал свой выбор в сторону правды.       — Можно мы договоримся на правду и сейчас?       — Ты веришь Дамблдору.       — Я знаю.       — Знаешь.              Лицо у него хмурое, раздосадованное. Почти не поменявшись, выражает весь коктейль. Или это луна?              — Я не шпион.              Том хмыкает, но горько. Прощается. Уже строит мосты. Уже выбирает землю помягче для любимой бродяжки в стае. Скоро она станет совсем бешеной, придётся стрелять.              — Мне всё равно, что ты делал. Я ненавижу лжецов, ненавижу топорную чернь. Бомбы. Тиранов. Издевательства над слабыми. Но хорошая манипуляция, какой бы отравленной не была, остаётся искусством. Ты страшен, но умнее. Больше своей ненависти.       — Но сам ты ни сколь не тонок. Напролом и к цели.       — Я устал. Мой выбор правда. Мой выбор тот, что удержит у жизни.       — Мой тоже.       — Я понимаю.              Гарри чешет воспалённый язык о зубы, лопая волдырь от уголька бычка.              — Я не трофей на стене, Гарри, чтобы мной любоваться.       — Никогда не был. Ты кузнец. Я лишь прошу изящности в кинжале, не кувалды. Играй в огне, я в тебя верю.       — С чего бы.       — Мой главный страх смотреть на гниющий ум и силу. Не останавливайся, но не сходи с пути.       — Команды.       — Никогда. Мольба, разве что. Нам тут, снизу, иногда виднее.       — Гарри, — улыбается Том.       — Что?              Том загадочно докуривает сигарету, и Гарри молчит. Ждёт.              — Ты смешная душа.       — Спасибо?       — Да. Спасибо.              Он уходит, оставляя Гарри опускать себя руками и лицом в снег самостоятельно.       Через пару мгновений, конечно же, мантия-невидимка разложена на плечах снова. Гарри провожает Тома к Хогвартсу, и преследует до самой постели в комнате старосты.       Пока есть время и ванна за дверью шумит водой, тёплая мантия сворачивается и стелется под кроватью. Обувь прячется там же. Укутанный в невидимость, а с тем и безнаказанность, Гарри разглядывает влажную после душа кожу. Хрупкость, вены под тонкой кожей. Пижама. Гарри всё же опускает взгляд в пол, когда Том натягивает штаны.       Раскрытая книга, минуты чтения и записей в дневник. Такой педантичный. Обязательный.       Гарри засыпает головой улёгшись на кровать Тома. В ногах. Как собака.