Четвёртая глава. Часть третья, катарсис. Моя ярость твоей подобна.

      — Что они так от тебя шарахаются?       — Я нарушил что-то аристократское?       — Только лексику.       — Иди ты.              Орион треплет его по голове, бьёт по плечу и уходит в душевые.              С того безумства в лесу прошла неделя. Медик из Хогсмида зашил парней как смог, за пару часов. Постарался хорошо, качественно, надавал рекомендаций и остался сидеть в Кабаньей Голове. За сумму, отваленную ему, он может пить ещё месяц, не задумываясь о сдаче.       Всё время Гарри тратит на зелья. В первые дни они готовят вместе. Том не смотрит, не касается, говорит редко, в сторону. Чаще стоит и ждёт, пока Гарри достигнет просветления и поймёт сам.       Трое жертв теперь вздрагивают от них обоих. Гарри совсем слегка кусает эту власть, чтобы распробовать что-то настояще ценное. Когда Том его простит, их боль станет хорошим напоминанием о месте Гарри в пищевой цепи и отобьёт желание распространяться. Пока что его место в ногах, макушкой в пол.       После похмелья наступил стыд.       Он избил троих, лишь бы не думать о своих чувствах? Тоже может быть правдой, но настоящий вес был отдан стыду. Страху замарать Тома, как всегда. Быть увиденным — ужас.       Именно поэтому он и решил ухудшить ситуацию, наглядно продемонстрировав свою жестокость, свою слабость, несдержанность. Идиот. Наказывать себя самого времени не было. Самокопания, трудоголизм, недоедания в сторону. Основной фокус на прощении.       Но это стухшее, гнилое нутро, просящее больше и больше. Вечно алчущее яда.       Рон бы понял, Гермиона бы поняла. Они помогли бы удержаться, станцевать на лезвии и выйти при голове.       Том не понимает, он будет толкать его дальше, с края в тьму. К себе.              Гарри вздыхает. Ему не хватало кого-то, кто пережил войну и был готов бороться, не идя на поводу у гадкого существа под кожей. Кого-то…       Дурной мыслью он чуть не заворачивает к Дамблдору.              Шатаясь за Реддлом он отыгрывает себя же из прошедших хороших недель. Даже не стесняется смотреть на венку на шее. И взгляда не следует, и ухмылок нет, и боль в голове растёт. Гарри с замиранием сердца ждёт день, когда шрам начнёт колоть. Когда выстроенная система приоритетов дойдёт до казни. Список закончится, оставив свободное место под долгое искупление. Достаточное количество пустоты, чтобы наполниться яростью.       У него есть подозрения, что наказание не сведётся к игнорированию, это лишь подготовка. Единственный правильный подход, чтобы сконцентрировать ожидание. Это правда угнетает.              Парни перестают хромать через три дня, спокойно дышат, но пальцы Лейстренджа моторику не вернули. Потому Гарри по собственной воле приходит перед сном к нему, разминая. Том ничего не говорит (хотя знает, Гарри уверен, что это лишь ещё один инструмент запугивания). Та же игра, что ведёт Бог. Я даю, я забираю, я творю.       Пальцы Лейстренджа не были его, так как оригиналы пожрал лес. Новые — от обычной лягушки. Приживутся, ничего.       Шрамы Малфоя Гарри также смазывал сам. Вызывал змею, чтобы собрать яда как последний ингредиент в мази, мешал, наносил. Пульс трепещет, будто Гарри царапает по сердцу когтём, каждый раз как он гладит шею. Малфой всегда закрывает глаза или смотрит в потолок.       На пятый день Гарри впервые с происшествия заговаривает с ними. Поглаживает глубокие красные рубцы на шее Малфоя. Вздыхает, ловит взгляд, наклоняет голову. Изучает. Его боятся, и это умиляет больше, чем будит жажду.              — Пожалуйста, не говорите такого больше. Я не терплю досрочных предположений и ложных обвинений. И не хочу делать вам больно.              Розье и Блэка в комнате нет. Лейстрендж и Малфой заткнуты в кровати. Они не отвечают, ожидая, пока он исчезнет.              — Вас поцеловать на ночь, мальчики?       — Уйди, Поттер, прошу, уйди.              Уходит.       В соседней спальне Мальсибер, Нотт и Эйвери. Помимо последнего, все в его спальне с ним молчат. Гарри занимает своё место, приветливо подмигивает Мальсиберу. Он хороший боец, и боли почти не помнил от алкоголя, поэтому отвечает тем же. Часто трёт грудь напротив сердца. Успокаивает тревогу, которой не может вспомнить причин.              На шестой день от него ничего не требуют, и даже отгоняют плавным жестом. Гарри не отходит ежесекундно, всё так же следует за Реддлом. Как это было раньше. Но после исчезает в библиотеке. Сидит там до отбоя.       В коридоре ожидаемо встречает патрулирующего Реддла. Недолго смотрит, а после начинает обыскивать себя. На глазах он снимает с себя несколько следилок. Ворсинка, булавка, бумажка, комок ниток. Бросает ему под ноги. Не резко. Так, выкладывает факты.              — Искусно.              Гарри совсем не язвит, но Реддл холодный. Каменный. Шагает ближе.       Как же плавит. Щёки горят. От недосказанности, от долгого ожидания. Тепло факелов по сторонам от лица Реддла рябит, трепещет вместе с мыслями.       В волосы тянется рука, скользнув моментом по лицу. Гарри не чувствует кожу, он чувствует перчатки, скрытые чарами. И рад, и нет. Главное, ему комфортно, главное, он готов тронуть, главное…              — Спасибо.              Перед глазами вырастает травинка. Сухая, тонкая.       Прямо в волосах. Он не замечал её весь день?       Гарри хлопает глазами. Пропускает секунду, когда Том склоняется чуть ближе. Волны огня создают неровные круги света, качают как на палубе. Почему-то они молчат, но стоят рядом. Голодный пик. Загипнотизированный, он приближается к Гарри ещё немного, ближе к плечу. Подражая собачьей привычке тянет воздух. Пахнет Хогвартсом. Слишком далеко, чтобы услышать хоть ноту кожи.       Гарри так сильно сжимается внутренне, что начинает тошнить. Не от своей реакции на Реддла, а от своей власти над ним. От доказательства взаимности. Не только рационального интереса, не только приятного сосуществования, не только понимания болей и болезней другого. Том близко. Тело его не хочется сравнить с драгоценным камнем. Он живой. Гарри сам по себе улыбается, рассматривая эту жизнь, пока Том позволяет.       Потом он, конечно, отступает, снимает десять баллов со Слизерина и отправляет Гарри спать, но тепло факелов, момент затишья остаётся и во сне.       Обернувшись в мантию-невидимку он спит на диване, что так и не был заставлен книгами обратно.              Седьмой день. Воскресенье.       Тренировка, идущая весь день. Орион, заметивший новый цикл особого отношения к Гарри. Если подумать, вопрос был задан не о пострадавшей троице, а о Блэке самом.              "Нужно ли мне тоже относиться к тебе с опаской?"              Над полем сгущаются тучи. Дожди будут долгими и вымоют траву в слякоть, но кому это важно? Кубок школы совсем рядом.       Гарри уже предвкушает ноющие мышцы. Ноющие гораздо сильнее, чем сейчас. Он тянется, бьёт себя по плечам и бедрам, прежде чем массировать. Сегодня ловить пришлось совсем недолго, поставили на замену отравившемуся нападающему. К концу тренировки вся команда больше игралась, чем играла. Кувыркались в землю, делали трюки, сталкивали друг друга с мётел.       Где-то вдалеке, над лесом, слышится гром.       Надо было починить зрение до того, как пришло осознание будущих капель, моросящих по очкам.              Он дожидается, пока Орион выйдет из душевых. Ночь кусается прохладой. В душе жарко, и Гарри лишь добавляет пара. Мыло, грязь из-под ногтей, за ушами, меж пальцев. Подняв лицо к воде, смывает шампунь.       Рука на пояснице.       Удар по воздуху. Сзади не оказывается никого, но Гарри знает, когда его обманывают глаза. Он встревожен так, как должен быть человек с голой жопой.       Щурясь в пар, он напряжённо выискивает очертания человека. Там, где блики немного неправильны, искажаются в местах сгиба.              — Чего ты хочешь? — перед собой.       — Ничего. — совсем рядом, сбоку.              О.       Гарри кладёт руки на лицо и трёт. Сильно.              — Ты мне кажешься?       — Нет.       — Я не вижу дезиллюминационных.       — Это не они.              И снова. О.              — Ты копался в моих вещах.       — Как и ты в моих. Да, Гарри?              Да, это его имя, скажи так ещё раз.              — Рад, что ты разделяешь моё мнение по их статусу.       — Спиной.              Слишком быстро он виляет хвостом. Глупо, но как же хочется. Руки он ставит перед собой.              — Отшлёпаешь?       — Знаешь, чем пахнет ребёнок, рождённый под Амортенцией?       — Смертью.              К спине прислоняется что-то тонкое и твердое.              — Да ну? — издевательски тянет Гарри.              У самого внутри всё стягивает. Ещё немного, и он начнёт молить о боли. Он хочет. Впору тереться о стену. Биться головой.       Рука на румяной коже холодная, в перчатке, спускается с лопаток до поясницы. Снова, снова. Гладит.              — Ты можешь отказать мне.       — Это розга.       — Сделанная мной. Лично, Гарри.              Ну что это. Хриплая, бархатная сторона, полная прелюдии, но никогда секса. Как человек, ненавидящий всех, был способен отрастить столько нужды к чужому телу. К чужой голове.              — Ты даёшь мне выбор?       — В каком-то смысле.       — То есть?       — Твоё наказание необязательно.              Вода течёт вниз по спине, рука останавливается на пояснице, перебирается вперёд. Гарри поджимает живот.              — Ты можешь принять его в любой форме, или не принимать вовсе.       — Если я откажусь от…порки?       — Попрошу дойти голым до общежития. В мантии, конечно.       — Мерзкий.       — У тебя член дёрнулся.       — Пытается сбежать.       — Вижу.       — У нас тренировки всю неделю. Раны не стянутся.       — Колдомедицину внезапно запретили.       — Ты считаешь, что я стану избавляться от таких шрамов добровольно?       — Кто из нас мерзкий?              Гарри разжимает зубы, чтобы прикусить язык.              — Если я скажу нет? На всё.       — Как думаешь?       — Ты будешь ещё раздражительнее.       — Вероятно.       — И не сможешь избавиться от ощущения, что я пошатнул твоё положение над ними.       — Не надо быть таким самодовольным.       — Почему ты ещё не взял это в свои руки? Где моя публичная казнь, правда?       — Я сразу сказал, что этого не произойдёт. Не только тебе одному нравится наблюдать.       — Спасибо.       — Не нужно.              Кремовый кафель перед ним запотевший. Гарри смазывает капли, чтобы посмотреть на своё мутное, кривое отражение.              — Тебе не отвратительны мои эмоции? Одержимость тебя не смущает, я понял, но вот… Э… Ну, я не уверен сам. Насчёт влюблённости.       — Это не обязательно.       — Конечно. Но есть большая вероятность. Мой вопрос остаётся.       — Нет. Это меня не отвращает. Ни твоя одержимость, ни возможная влюблённость, ни ревность, ни желание прогнуться.       — Что насчёт моего желания тебя убить?       — А оно есть?              Гарри смеётся, повернув голову вбок, на источник звука. Смотрит вниз. С ресниц срываются капельки.              — Однажды я тебе покажу.       — За что?       — Просто, — Гарри поджимает губы, дёргает головой. — Ты уйдёшь. Изменишься. Покажешь новую сторону, что я не смогу принять. Не хочу ни разочарования, ни избегания. Легче убить, пока ты мне дорог.       — Мерзкий, мерзкий.              Том где-то у уха, вдыхает волосы. Шампунь, трава, кожа.              — Укуси меня.       — Нет.       — Ты хочешь.       — Нет.       — Пожалуйста, — Гарри убирает волосы в сторону, кладёт голову на плечо. Второе плечо опускает, открывая шею.       — Я не могу.       — А что ты можешь?       — Тебе нужна отметина или боль?       — Всё.              Нужно кричать. В горле щекотно от желания. Он жмурит глаза, вслушиваясь в шевеление позади.       Перстень прижимается к шее, резко царапая вниз на пару пальцев. Гарри стоит, не шевелясь. Просто тихо дышит через рот.              — Сильнее.       — Молчи.              Медленно, на короткой амплитуде, вперёд-назад выступы перстня царапают кожу на задней стороне шеи. Минута за минутой больнее. Гарри шипит, выдахая резко через зубы. Направление меняется, линия вверху первой, горизонтально. Короче предыдущей.              Т.              Когда на расцарапанное место, разодранную кожу, на будущий шрам ложится ладонь, Гарри смеётся.              — Банальщина.       — Не волнуйся. На спине расчерчу тебе карту Лондона.       — Хорошо.              Гарри смотрит через плечо, туда, где должно быть лицо Тома.              — Давай.       — Останавливаться я не буду.       — Я остановлю.       — Вряд ли.       — Так мне будет легче, чем быть отпущенным просто так. Я сам себя не прощу.       — Тебе их жалко, — выдыхает Том. Опять эта удивлённая интонация.       — Разочарован?       — Наоборот. Мне казалось ты пытался вырвать их почву. Добить то, что осталось от эго. Оставить в живых часто совсем не милосердно.       — Это брошенные парни, которых подхватил ураган. У них нет надежды, кроме скуки. Ты открыл магию тем, кто магию жрал с детства. Они любят твоё величие, и сами в нём купаются, будто становятся выше. Я лишь скорректировал поведение. Чем больше они позволяют своей гордости управлять, тем тупее они становятся. Они возомнят себя хищником, и забудут, что из клыков у них только две пары.       — Хорошие, но недостаточно для тебя. И для меня.       — Не мои слова.       — То что ты сказал, но без размазывания.       — Спасибо.       — Я не пытаюсь обидеть. Суть лишь в том, что ты считаешь себя недостойным меня, но их недостойными тебя. Как же они могут мнить себя моими друзьями, равными?              За спиной становится пусто. Розга спускается по плечу с нижней стороны, подбивая руку повыше у локтя. Гарри выпрямляется. Ноги на ширине плеч, голова опущена вниз, ладони на стене, достаточно далеко друг от друга, чтобы позволить спине раскрыться.              — Сделаем мыслительную конструкцию ещё проще. Ты фанатик.       — Похоже на то, — шепчет Гарри.              После первого удара начинается новая игра. Сможет ли он домолчать до конца.       Не сможет.       Стонать он начинает на десятом, когда начинаются поглаживания. Расцарапывание кончиком розги по взбухнувшей коже.       Звуки эти на стоны похожи мало, конечно, но Гарри знает. То тонкое, сдавленное скуление, перемежающееся сухими всхлипами, которые он носил с собой весь год. Месяц за месяцем, пока дыра в груди росла. Сам довёл себя до этого состояния, сам сбрасывал с хвоста любой флирт. Никто, кроме Тома.       Проходит пять минут. Всё это время Гарри считает, а по спине танцует, царапает. Он представляет нож в руках Тома. Тонкие надрезы, становящиеся глубже, глубже, пока не застревают меж ребрами, позвонками. Пока лезвие, проскользнув сквозь плоть, не разрежет органы, и оставит зарубку на тазу.              — Может Круцио попробуешь, раз устал?       — Не соблазняй, — голос Тома спотыкается охрипнув. Тихий, глубокий. В том же трансе, что поглотил Гарри.              Что представляет себе он?              — С чего ты взял, что это не просьба?       — Гарри, — удар сверху, почти по шее. Лёгкий, чтобы задеть выцарапанную Т.       — Ты тренировался, да? Сколько ты думал об этом?       — Не так давно, как ты хотел бы.       — Не говори, что мы закончили.       — Хочешь крови?       — А там… Мы близко к крови?       — Удивлён, что ты не чувствуешь этого сам.              Палец Тома давит на точку, где удары наложились друг на друга, и кожа порвалась. Он подносит палец к кафелю перед ними, размазывая по стене каплю. Розовый.              — Мило.       — Ты сломал Малфою обе руки.              Неожиданно. Из бездумного состояния, покрытого медом, его вырывают быстро. Спина чешется и горит.       Холодно, по ногам сквозит, пальцы немеют.       Жарко. Горячая вода течёт на ссадины.              — Почему?       — Он рисует левой. Она всегда занята, а правая ближе к проходу, когда…       — Когда я прохожу. Ты жалкий. Ты оторвёшь ребёнку голову, если я поглажу его за хорошую работу, или это распространяется только на моих людей?       — На твоих.       — Всё моё делится на двоих в твоей голове?       — Нет.       — Тогда всё твоё? И я тоже.       — К чему мы сейчас идём? — физическое не так страшно пережить, как ту ловушку, в которую Гарри пытаются загнать.       — Противоречишь сам себе, а признать не можешь. Сокрытие это ложь.              Вот оно что. Можно пропустить пару ненужных оборотов.              — Я не считаю тебя своей собственностью.              Том громко смеётся, кашляет.              — Вот оно! Теперь ты врёшь прямо. Хоть что-то точное. Ты не сможешь запутать меня. Одни твои слова — хороший анализ и факты с какой-никакой моралью, но остальное, — несильный удар по боку. — то что внутри, не показываешь.       — Мы опять здесь.       — Да, давай отойдём. Примешь за двоих?              Вскрикивает. Он вскрикивает на ударе, сжимает зубы на последующих, утыкается лбом в стену, скулит, рычит и улыбается. Смеётся, дрожит.       Потому что правда больно. И Том злой давно, и думал, и сделал сам. Пришёл, выследив, украл мантию, подготовился. И возвращается к одному и тому же вопросу. Допрашивает, тянет информацию, предоставил иллюзию выбора. И всё из-за него?       Для него.       Впору плакать, и Гарри плачет, потому что счастлив, как грешник, бежавший за дьяволом. Отдавший душу без сделки, лишь бы оказаться среди тех, кого будет пытать сгоревшая рука.       Плачет и смеётся. Удар на удар. Он ойкает, но стоит ровно.       Не двигается совсем.       Когда бы Том не собирался останавливаться, это явно будет не из-за слома воли. Пусть он увидит белый под красным. Гарри не может правильно дышать. Ноги слабеют.              На той стороне явно не лучше. Если он повернётся, увидит закатанные рукава и растрёпанные волосы.       Без этого они бы не смогли оба. Спрыгнули бы с края где-то в другом месте. С кем-то, кто в сухом остатке не более оболочки для мяса. Кого не было бы жалко сложить и скинуть в реку.              Но то, как уносит Тома.       Блять.       Особо крепкий удар, Гарри подтягивает руку, чтобы скулить со своей кожей в зубах.       Вода почти перекрывает злобные хрипы позади. Том дышит глубоко, лицо его расслабленно. Лишь рот открыт, и брови иногда дёргаются, когда пот падает на глаза.       Даже не замечает, как перестаёт контролировать себя. Кроме крови на спине нет ничего. Вода на полу красится розовым, потом алеет. Он только ускоряется. Это лишь кожа, он исправит, исправит. Ему нужно…       Сейчас, немного.       Разминает шею. Всё внутри прыгает, перед глазами только то, как покачивается Гарри, баюкая сам себя в ритме. Как несется вниз кровь, смываемая.       Том хватает его за бок, оттаскивая из-под душа. Кровь выступает, медленно собираясь в полосы. Стекая по ногам, не теряет насыщенности. Под стопами собираются кровавые излишки. Переборщил.              — Гарри…              Он мотает головой.              — Ты же не прекратишь?              Это надежда в голосе.       Том отшатывается назад. Буквально отходит к противоположной стене душевой и чуть ли не рвёт волосы.              — Я тебя убью.       — Моя идея.       — Жадный. Лишь бы оторвать кусок больше, и не важно чего.       — Разве я не перешёл границу? Разве ты перестал злиться?       — Ты это не излечишь.       — Может. Но не отпускать же тебя голодным.              Том вздыхает. Крутит головой из стороны в сторону. Рука устала, но это хорошая боль. Сводит, ну и пусть.       Он взвешивает розгу в руке.              — И как бы ты меня убил?       — Ножом в горло насквозь, — начинает сразу, спотыкаясь. Ответ с поверхности. — Пришпилил бы и пил. Потом, привязанного, выходил бы и снова пил. Хочу подержать твои органы в руках. Хочу зарыться лицом в твои лёгкие.       — Молчи.       — У тебя встал?              Он тянет его за волосы назад, оказывается лицом к лицу, и Гарри сглатывает от страха. Потому что глаза у Тома красные, лицо серое. Мертвый снова. То, как тьма уже отравила его, не должно было заводить сильнее.       Когда его прибивают щекой вперёд и наклоняются к уху, Гарри даже не слушает. Лишь наблюдает за изменением цвета. Как острые скулы размягчает жир, мышцы восполняются, красный исчезает под карим. Он снова живой.       Том ловит своё поражённое отражение в зелёном.       Гарри выглядит как эпитомия блуда. Лицо чистое. Никакой тревоги, ясность, доверие, просьба лечь под себя.       Он же правда способен на убийство.       Том смотрит на то, как кафель прижал щеку Гарри, как прокушенная нижняя губа оттопырилась, как блестит слюна.              — Хочешь…       — Да. Да.              Том бьёт ему по лицу пощечину. Сильно, сам не до конца понимая, что делает. Кажется, они шипят одни и те же маты.       Гарри поднимает лицо и смотрит. Просит.              — К стене.              Он собирает кровь с раны. На темной перчатке она кажется каплей глазури.              — А я бы пятки тебе рассёк.       — Приятно знать.       — И носил бы на руках.              Удар.       Стон.              — Из кровати в ванную и обратно.              Удар.       Как входить в реку трижды. Как вытирать соль. Как дёргать за нерв. Гарри всхлипывает.              Том не останавливает себя. С каждым ударом он убивает в Гарри ту часть, что проецирует стыд.       Ему не нужно бить сильно, на разорванной коже достаточно поддерживать ритм. Кровь течёт, а тело ломит глубже. Он выслушивает описание своей красоты, от лодыжек до подбородка.       То как он говорит. Мягко, как молитву. Как исповедь. Он выталкивает из груди весь грех, что, странно до смешного лишь любовь.              Разве они не разделяют и это?       Амортенция пахнет смертью.              Он бросает розгу на пол и сам отпускается на колени перед Гарри. Прижавшись лицом в раны он пьёт. Руки на животе, обнимают, прижимают к себе, назад.       Язык проходит в приподнятой буграми коже. Перед глазами всё белое. Как свет струится из ран.       Это жарко. Как пламя.       Безумие. Анималистическая философия. Люди — животные. Подверженные той же жажде. В Гарри он никак не видит жертву, не видит партнёра.       Себя.       И тут уже очередь Тома стыдиться и прятать. Они не равны и секунды, лишь катятся по спирали, меняясь отношением друг к другу. Без контекста пола и потолка они лишь связаны, и движения нет.              Пламя.       Оно жжёт, и Том отползает под душ сам, сплевывая то, что слизал. Пытаясь смыть. Мокрой головой он высовывается из-под душа, убирая волосы с лица.       Гарри смотрит как-то запуганно. Пытается сесть.              — Нет.              Сглатывает, останавливается.              — Я наверно сильно кричал.       — Я не…не слышал.              Они хватаются друг за друга. Том поднимается, укладывая руки Гарри на лицо по обе стороны. Оба выпотрошенные на кафеле.              — Я тебя помою.