Четвертая глава. Часть вторая, длинная. Я отрёк себя от миски и уже через неделю недосчитался ноги.

      Ночи. Дни. Всё мерзко.       Гарри заводит свой дневник. Один раз он кромсает лист пером. Тот, в подтёках от чернил, с продавленными до дыр буквами, догорает в камине после первого прочтения.              Я бы сорвал кожу губ твоих зубами,       как вишневая мякоть плоть.       Я бы вырвал твои глаза, и с концами сожрал каждый нерв и крови поток,       я бы снял с нас кожу. Местами,       поменял бы границы тел.       Мне нет места без пламени твоей ненависти к будню, к бесценности,       тщетности дел.       И сути нет в муках людей, если рядом нет стона, что слышно в замке.       Сорви эту дверь с петель.              Подо мной смог и свирепые стаи,       сижу, вцепившись в сундук,       прыгаю на каждом завывании.              Везде слышу стук.       Никого не впускаю.              Мои псы опасны и не ластятся даже ко мне,       но я понял, что никогда им не был хозяином.       Рвались к тебе.              Ты боль, и солнце на исходе дня —       Глаза слепит, и я, не видя, тебя провожаю.       Когда дверь откроется, псы сбегут.       Побегу и я!              Никогда не прощай меня.       

***

             — Как ты так нажрался, Поттер?       — Меня застаивили! Поймоали! Пот-ик!-Потттер.       — Флимонт?       — Пф.              Гарри валится на стену, Нотт удерживает его с другой стороны. Кабанья голова провожает их перегаром.              — Ты хуёвый шпион, — хихикает Гарри на ухо Нотту. После чего довольно икает и хлопает карманы.              Что правда. Вальпургиева братия таскалась за ним по всему Хогсмиду, передавая эстафету. В последние ночи Гарри не бывал ни в своей спальне, ни в спальне старосты.       Укрывшись мантией-невидимкой он летал над замком.       Так что теперь, пригнувшись под густым недовольством Тома, они активно пытались вытянуть благосклонность обратно на себя. Гарри же активно прыгал на их головах.       Сначала они не смогли окружить и выцепить его для совместного похода в Хогсмид. После не смогли организовать тихий уголок для Милорда. Поттер был мутным. И, очевидно, нуждался в дополнительных разговорах. В кругу Рыцарей не было идиотов. Гарри Поттер был опасностью, которая вот-вот должна была встать на их сторону.       Каким бы скрытным он ни был.       Весь день проведя в провале за провалом, Нотт чуть не взорвался, наткнувшись на потерянного Поттера.       Тот двигал фишки к себе под довольный свист толпы. Заигравшись в покер с магглотолерантным отребьем, Гарри даже не возмутился, когда его сорвали со стула и поволокли назад. Нотт пыхтел, что вызывало лишь недоумение. Когда Гарри стало совсем жалко стройные аристократские мышцы, он соизволил двигаться к выходу.              — Мне — ой, черти, что за свет понаставили — мне даже бегоать не над ык-было.       — Заткнись. Позоришь факультет.              Гарри возмущенно икает.              — Да? Да-а-а? — поёт, указывает пальцем в дверь. — Иди, нахуй, посмотри, как твой Мальсибер еблом светит. Жопу, извиняю-ик-сь, чуть ли не открывает. Вы своим облизыванием никого не привлечёте. Особенно с такими рожами.              Гарри закуривает помятую сигарету, жуёт кончик. Нотт смотрит на раззадоренное лицо, и сжимает кулак, скрипя зубами. Дверь позади них хлопает о стену. Тот, кто её открывает, ойкает от отдачи в лоб.              — Оп! Мистер Нотт, друг мой! — Мальсибер широко улыбается, выворачиваясь из-за угла. — Как мы этого, да?       —Ты должен каждый день просыпаться и рыдать.       — По голове Вам, мистер Нотт, давно не давали.       — То есть жизнь ты любишь?       — Вы прекрасно справлялись с Поттером, — к его чести он держится отлично. Излишне ровно, притворяясь трезвым. Он бросает корпус на пару градусов вниз, склоняясь к Гарри. Тот довольно наблюдает за раздражением Нотта. — Кстати, не делиться в высшем обществе совсем не прилично.              Мальсибер приглашающе шевелит бровями, выжидая сигарету. Гарри берёт свою и пихает тому в рот. Это обоих вполне устраивает.       Вперевалочку, по стенке, не слушая жужжания Нотта, Гарри встаёт. Надо бы за угол, а там мантия, и уж без разницы как, что.              — Куда!       — Гарри, — мурлыкает из-за угла. Абраксас, с хмуро выглядящим Лейстренджем выходит из тени. — Представляешь, мы как раз тебя искали…       — Автографы не раздаю.              Гарри отпихивает Малфоя в сторону. Надо сказать, вполне джентльменским образом придерживая того за чистёхонькую мантию, пока он не обретёт равновесие снова. Хлопает по нежному плечику и, снова по стеночке, начинает продвигаться вперёд.       Этот угол был занят, значит надо за другой. Нормально всё, нормально.              Кажется.       Ему кажется, что он что-то услышал, и разозлился, но ещё не понял на что. Отмахивается. Том перед глазами. В каждой из своих маленьких теней. Они такие жадные, голодные до смеха. Им бы разорвать любое мясо. Вкусить, допить и трахнуть.              

…таскаешься как течная…

             Гарри смеётся. Почему-то под челюстью чешет. В коже, за языком, сжимает, гудит. Он весь как-то прижимается к стене, втягивает голову в плечи.              Лейстрендж размеренно, пункт за пунктом, доносит список пошлых оскорблений. Этот подвид настолько обезличен, что подойдёт к любому человеку, стоит лишь поменять имя. И не важно, есть ли чувства, нет ли. Цель в провокации. Во-первых, если Поттера разозлить достаточно сильно, он перестанет убегать. Во-вторых, после первой атаки у них будут развязаны руки.              — Знаешь, я всегда знал, что у него появится кто-то как ты. Смазливое лицо, весь замкнутый, а умирать первым.              Гарри поворачивается, больше удивленный. Зубы о зубы, брови подняты. Сам он напряжён, как от удара. На щеках расплываются пятна румянца.              — Твой подвиг много кто отметил, Поттер. Не каждая дама готова так жертвенно спасать своего жениха, но мы с тобой знаем, что братская любовь крепче.       — Никто даже не понял сразу, что ты сотворил. Гарри, не нужно стесняться, — Абраксас склоняет голову набок. Тон его донельзя покровительственный, искренний до скрипа. — Ты аппарировал в воду. Представляешь лица людей на берегу?              Нотт белый. От страха перед словами, перед брошенной шуткой. Ничего не спасёт, когда это дойдёт до Тома.       А оно дойдёт. Поклонение перед его способностями имели под собой твердую почву. Он всегда знал, просто позволял чему-то проскользнуть, оставлял тухнуть, и возвращал позже. Рок над Малфоем и Лейстренджем сформировался в тот момент, когда ими было решено задевать репутацию своего Лорда. Нотт отчаянно не хотел быть задетым ни последствующим гневом, ни справедливым презрением таких методов. Круцио он переживёт, а быть слабоумным в глазах своего прямого наставника равноценно социальной смерти.       В отличие от кровожадных, выдрессированных ублюдков с золотыми наконечниками тростей в задницах, Нотт не был жалок. Не в слепоте. Он видел силу и отличал её хорошо.       И смотря на искаженную форму Поттера он несомненно, плохо скрывая, почувствовал страх.       Это помогает прийти в себя. Кирпич под рукой Поттера крошится, когда кулак врезается в стену. Так досадно, горько. Он рычит, ведь слишком пьян, чтобы формировать слова. Нотт мотает головой и бьёт Малфоя с Лейстренджем по локтям.              — Скажем, что потеряли его. До свидания, мистер Поттер, — он пытается утащить их от переулка.       — Чтобы нас снова бросили в оборот? Не обижайся, Поттер, Гарри, правда, но идиот тут только ты. Все видят, — Мальсибер подпирает Нотта свободной рукой под плечо, с другой стороны держит Лейстрендж. Малфой по привычке оттирает несуществующий след ладони со своего плеча.              Рука горит от боли, щеки сыпятся в резиновую кашу. Он пьянее от ярости. От их недостоинства. От показательной брезгливости, что вышла из снобисткой мастурбации на собственное превосходство. Малфой любил, когда его касались. Малфой опускал жемчужную кожу на чужие бедра множество раз. Прилюдно, но столь уверенно, будто и мужчина и женщина в природе своей принадлежала ему.       Мальсибер и Лейстрендж бросались в ноги при любом намёке на боль. Тем сильнее чувствовалась изжога. Желчь со дна колодца.       Ведь одни ластились, другие прижимались в пол.       А Нотт знал, Нотт был правильным игроком социальной сцены. Читал верно, и не был червём. Чуть больше человек.              — Дайте ему уйти.              Челюсть сводит. Почти деревянным, обрубком он поворачивается к ним всем телом.              На местах их кровавые проплешины, Гарри видит будущее. И оно мертво.       Нотта не отпускают, но тот успевает вырваться сам. Ватное тело толкает себя дальше от прыгающего ланью Поттера. Гарри натурально хватает то Малфоя, то Лейстренджа, то Мальсибера под локти, дотаскивая их до Запретного леса. Когда они вырываются, пытаются сойти с тропы, тянутся за палочками, Гарри снова и снова бьёт головой в голову. Сам он, с рассечённым лбом, и троица с разбитыми носами. Их палочки отобраны и заткнуты Гарри в штаны.       Когда блики деревушки скрываются, и лес глотает их в темноту, Гарри достаёт свою палочку и укладывает ту вместе с тремя под камень. Рыцари смотрят на него. Единственное, почему с ним не вступают в открытый конфликт сейчас — это скука. Им всегда было изумительно наблюдать интерес Милорда к колкому пустому месту, что таскалось за ним украдкой. Теперь они получали ответы, с убеждением об исключительности выводов.       Нотт оказался умнее всех троих и понял до смертного приговора.       На плоский камень Гарри кинул свою мантию, выждал, пока остальные передадут ему свои.              — И-и…что?       — И-и сейчас, — хвоя пушится и раскрывает иголочки. Каменеет на глубине глаз. — я дам вам фору. Пятнадцать секунд. Каждый, кого я поймаю, будет убит.              Ожидаемо, в серьёз никто его не воспринимает. Птицы поют на раскидистых верхах. Дует ветерок. Приятно. Любая стихия тут мягче, в тесном окружении.       Абраксас цокает, наклоняется к мантиям. Медленно, не пытаясь скрыть своё пренебрежение. Гарри пинает его ладонь носком ботинка, скорее дисциплинируя, чем стараясь навредить.              — Пошли, — шипит Гарри на парселтанге. — отсюда нахер.              Лес становится ещё тише.       И наконец срывается. Пружина раскручивается, леска задевает и оркестр, и зрительный зал. Дирижёр упускает двоих, чтобы пришпилить низ другого.       Мальсибер пьян. Так что, как бы хорошо он не держался бодрым, начинает нападать первым. Его лицо искусано, шея багровая пятнами. Но он дышит, медленно. Гарри мнёт нечувствующий кулак. За проломленными нижними рёбрами и сломанным предплечьем следует запихивание комка грязи и листьев в рот. Мальсибер хнычет, что заставляет скривиться. Алкоголь лезет наружу.       Гарри благородно выворачивает с задержкой, чтобы он успел аккуратно упасть на карачки и испачкать куст. Оттирает рот он о лицо Мальсибера. Точит зубы о надбровную дугу, вдыхает, смотря в глаза. Длинные секунды. Пальцы трясутся, под ногтями земля.       Где-то вдалеке ему слышится шевеление кустов. Тревожная листва, быстрые, длинные ноги. Мясной заяц.       Погоня с десяток минут. Как нить Ариадны, след Малфоя выбелен на верхушках елочных лапок. Впечатан во влажную почву.              Абраксас замечает его, и выдаёт Лейстренджа. Гарри сам не может отделить, магия ли это, опыт ли, но поворачивает резко, за один из широких стволов дерева, заваливаясь на свою вторую жертву. Какое уважение он имел, так бессовестно транжиря доверие за секунду глупой махинации? Какое раболепие строил? Ничего не стоили ни заверения в верности, ни даже страх. Того было недостаточно.       Гарри рвёт кожу зубами, шипит и кричит одновременно. Лейстрендж вполне успешно хватает его, выворачиваясь из укуса, чтобы поднять и сбросить в землю. Не выходит. Обвив ноги о шею Лейстренджа, Гарри жмёт, пока тот не перестаёт биться назад, в ствол дерева. После случается то же, что и с Мальсибером. Укусы в лицо, сломанные кости. В ход идут ноги. Ребра, лучевая на левой руке, бьются всем весом. Гарри прыгает, а когда Лейстрендж чуть не попадает каблуком своего чищенного ботинка по лицу, берёт в охапку за воротник одной рукой, за плечо другой и бьёт о землю.              — Дерись. Дерись ещё. Ещё.              Помесь змеиного с человечьим пробирает Абраксаса. Он сам не засекает, что за звук цедит из сжатой глотки. Гарри прижимает лоб в лоб Лейстренджа, но не склоняется, подтягивает того к себе. Сжимает лицо, давит на укусы и вглядывается в болезненные стоны. Лейстрендж впивается ногтями в лицо Поттера. Это его не останавливает ни в упивании болью, ни в самодовольстве, когда он обхаживает губами кровавую щеку.              — И даже не пытается спасти тебя. И это братство? Это благородство? Это ваша честь? Это ваша сила, ум, то, к чему я не причастен. За избегание чего мне должно быть стыдно. Не так ли, Лейстрендж? Скажи мне, что я не прав,              Он берёт руку со своего лица и подносит ко рту. Пальцы Лейстренджа мягкие, розоватые, как и ладони. Даже спорт не исправил аристократа. По очереди он целует одну за одной фаланги, не встречая сопротивления. Пока нет боли, не будет реакции.       Одновременно Гарри прижимает вторую руку Лейстренджа к его же горлу, вниз со всей силы, всем весом. И кусает. Жуёт, тянет, пока не открывает окончательно. Делает это так остервенело, что Малфой не может понять, сколько конкретно Поттер откусил. По лицу слёзы, в груди колет. Лейстрендж кричит плачем, которым зовут мать, кричит пока его давят в грязь.       Абраксас напрягает каждую клетку, кажется, когда стихийно призывает корни к ногам Поттера. Он кормит лес своей кровью, расцарапывая изнутри кровящий нос сильнее, сильнее. Позволяя капать в землю. Молит магию.       Гарри отрывает мизинец по фаланге, смотря за вьющимся о его ногу корнем. Трава тоже тянется к его ногам, сплачиваясь для создания кокона. Он лишь склоняет голову, почти улыбаясь, а глаза пустые. Сплошное любопытство подростающего льва. Плавно повернувшись к Малфою он отдаёт всю собранную плоть в землю. Вдавливая в почву и шипя. Говорит на языке куда более приближенным к магии, чем доступно человеку. Магу. Чистокровному.       Лёгкой добыче.       Абраксас бежит сразу, зная, что и жертву Поттера лес принял. Что узлы отпустят ноги, что за ним уже идут. Что он правда трус, не сумевший спасти союзника.       Лес узнает в Гарри зверя и даёт дорогу. Лес узнаёт в Абраксасе пищу, прячущую свою нежную шерсть на тонкой части живота. Носящуюся с жизнью по тёмным углам.       Умоляя, умоляя.       Но Гарри уже рядом. Хватает за плечи из-за деревьев, кидается со спины.       С размаху он бьёт по подбородку Малфою, тот уворачивается, поэтому Гарри буквально насаживает его на свой кулак лицом, утромбовав волосы в хватке свободной руки. Бьёт плохо, не добивается мгновенной отключки. Малфой сама музыка — куда не потянешь, начнет петь. В ответ ему поёт Гарри. Ритм отбивает клокотание желудка. Он гипнотизирован, собранный на одеревеневшей жертвой в руках. И заяц пищит, по природе своей подчинённый. Гарри очаровано вздыхает.       Добытая нота ужаса, что будит похороненный, казалось жестокий голод. Гарри бьёт снова, и оказывается скинут в стволы деревьев. Абраксас весь дрожит, с разбитым лицом и злой гримасой он рвётся на желание убить и осознание опасности. Потому что Поттер уже встал. И Поттер уже бежит за путеводной линией светлых волос. Длинна платины отражает любой блик. Заячий хвост. Гарри чует кровь, жаждет исполнения приговора. И хочет увидеть в глазах серых и мертвых, настоящий страх перед ним. За ту неблагодарность, что Малфой являет миру. За нежелание меняться.              За то, что он идёт за Томом, и за то, что он идёт за ним не так ровно, как нужно. За то, что выбирает лёгкий путь без лишних дум, без глубины. Слепой, но не избирательно слепой. Рождённый с властью, не посадивший себя на поводок своей руки добровольно. Отдавшийся, лишь бы не проиграть. Бездумно.              Впереди шум воды.       Овраг.       Гарри срезает в обход.              Малфой прыгает вниз, по берегу, скатывается кубарем, рассекает руки. На острых камнях сланцевой породы, ломающейся под лёгким нажатием, очень тяжело встать, не получив каменных заноз. Разодранные куски ткани, растут кровавые пятна на локтях. Малфой баюкает руки, напевая беспалочковое заживляющее. Поттера нигде нет.       Отбитое лицо Лейстренджа, гнущееся под мягкой подошвой чего-то тряпичного на ногах Поттера. То, как он не сводил взгляда, как методично были воткнуты удары в задыхающееся тело. И чем горели глаза на исцарапанном, грязном, смуглом лице, когда Поттер поднял взгляд. Остальное время, и отпор, и бег, и падение, было лишь промежутком действия в оцепенении, которое Абраксас пытал.       Раны сужаются. Нос вправлен. Малфой ныряет в пещеру, побаиваясь возможных тварей. Идёт тихо, останавливаясь с задержанным дыханием, чтобы услышать погоню. Никого. О, как он не верит своим ощущениям.       Он на ощупь доходит до ниши, что, проверив каждый сантиметр руками, становится его убежищем. Нужен план.       Но есть лишь слезы. Беспомощность.       Так он изредка ощущал себя под горячими розгами Милорда. Ему так плохо, что кружится голова.              — Больно, мама, больно.              Шепчет, хнычет в рукав.       Кажется, на глубине пещеры что-то перемещается, не похожее на ноги. Слизь.       Неважно, не сейчас.              Свист, совсем далеко от пещеры. Потом ближе, ближе.       За десять секунд до его укрытия, свист прекращает ритмичные повторения.       Он дышит слишком громко, но не слышит за стуком сердца. Пот с бровей падает на глаза, он утирает их, и пальцы жжёт в недолеченных местах.       Ему кажется, конечно кажется, но от того не менее страшно. И запах, и ветер, и шипение. Кровь на углях. Но так далеко.              — Ты боишься?              Он настолько уверен, что придумал это, лишь бы защитить сознание.              — Какую твою руку он трогал?       — Что? — паника разжижает внутренности. Желудок взорвался.       — Когда ты приносишь свои рисунки, он гладит твою руку в одобрении. Какую? Соври, проверь.       — Нет, нет, — судя по всему, Поттер стоит справа от входа в нишу, склонив голову в его направлении. Кажется, можно различить серый белков от черного кожи. Гладкую поверхность огромных глаз. Они так распахнуты, что вся радужка видна цельным кругом. — Левую.       — А ты правша.       — Он уже идёт. Он найдёт.       — Нотт сказал ему, да. Но метка ещё в разработке, а по палочкам или мантиям не выйдет, я знаю, как он любит следилки. Так как скоро он придёт, как думаешь?              Абраксас натурально всхлипывает и издаёт долгое и высокое мычание.              — Беги? Пять секунд форы. Тебе придётся хуже всех.       — Только потому, что ты ревнивая, жалкая, грязная…       — Течная сука. Да, слышал. Ты не сможешь спровоцировать быструю смерть. Я жду.              Перед тем, как сорваться, Абраксас аккуратно вылезает из укрытия, вздрагивая, когда задевает плечом Поттера.       Смотрит в дышащую пустоту. Пустота смотрит в ответ, улыбаясь, и хмыкает.              — Пять.       

***

             Он лишь хотел поговорить! У них был бы столик, отменные чары для отталкивания лишних взглядов. Потом они бы прогулялись в лес, покурили.       Гарри снова захлопнулся сам в себя. Все холодные щупальца внимания скользнули под полог. А Том ждал, сидел в зале, пусть сцена пустовала. Когда в щель меж партьер были видны зелёные блики, всё равно хотелось улыбаться.       Когда он мыл руки, теперь вспоминал лицо Гарри на них. Губы, пальцы, восхваление. Он был настолько чистым. Ярким, как утренний свет.       Он не прощал за ложь, за слежку, ведь никогда не держал обиду. Ему нравилась партия. Нравился расклад.              Мальсибер дышал. Отправлен с Ноттом в Кабанью Голову. Аберфорт любил Тома за разделяемую ненависть к Альбусу.       Осталось ещё три палочки.       Лейстрендж дышал. Его руки… Том скривил губы. Ну как же. Целовал ли Гарри и эти пальцы? Откусил ли за то, как нежно коснулся их поначалу? Пришлось тратить изрядное количество времени, в ожидании Нотта. Удалось замотать раны, остановить кровь, вправить нос. Палками и тряпками он зафиксировал переломы, по возможности.       Дышал ли Абраксас?       Интуиция, связь, но Том чувствовал пульсацию света в направлении Гарри.       Он закрыл глаза, принюхиваясь к воздуху у реки. Повёл плечами, медленно покрутил головой. Спустился в обход, и обнаружил пещерку под навесом каменного гребня оврага.       Пустил свет.       На сухой земле явно протоптанные следы, ведущие вглубь. Пара разветвлений. Том торопится, потому что на той стороне пусто. Что с Гарри, нахрен, не так? В тесных и длинных коридорах пещер разносится эхо веселового свиста.              Туннель расширяется. Люмос освещает многометровую полость впереди. Небольшой порожек навеса и резкий скат вниз. Всё в низком плато покрыто дьявольскими силками, какой-то ядовитой наружности. Шипастой. Над этим бассейном, примерно в центре весит шар поттеровского Люмоса.       Дым совсем рядом. С одной из сторон, не доходя до силков, сидит Гарри. Над ними, повиснув на сорванном стебле, вниз головой рыдает Абраксас. Рыдает тихо, но соображать не может никак. На вдохе хрип, на выдохе молитва.              — Мама, мама, мама…              Том цокает. Такого было жалко. Как ребенка пытать. Легче сразу шеи сворачивать, чем слушать.              — От боли никак не отключится. Зато ноет, — Том смотрит вниз. Белый, кокон света отдаёт себя на лепку резких теней. Четкие скулы, неровности кожи, мелкие шрамы, четкие круги под глазами, треснувшие губы, искусанные. Россыпь засохших капель крови. Сигарета почти докурена.       И мертвый цвет Гарри так же к лицу, как и золотой предзакатный.       Том смотрит на следы от шипов на лице Абраксаса. На бусинки крови, несущиеся с шеи и вниз, ко лбу. На разорванную рубашку, лохмотьями свисающую там, где оголён очередной истерзанный участок кожи. На вкованные в перламутр рубины.       Глаза. Мокрые, ресницы слиплись заострёнными пучками. Розовый, сплаканный белок создаёт впечатление, что радужка у Малфоя не серая, а голубая. Как росчерк молнии. Том не делает попыток приблизиться, чтобы снять того с оскаленного зуба пещеры. Лишь делает шаг назад.       Победу он готов уважить, пока что.       Но не словом.              — Он силён.              Гарри поджимает губы.              — Тем больше причин.              Как его это злит, должно быть. Если это та ревность, которой нужно платить за верность Гарри, то придётся смириться. Он его не потеряет.       Гарри тушит сигарету о щёку Абраксаса.       Том шипит. Недовольный. Цокает. Гарри чешет затылок, лохматит волосы.              — Они говорили о тебе.       — О нас.       — Обо мне, а потом приплели тебя. Я не сдержался.       — А ты и не хотел. Нотт не имеет той же охраны у воспоминаний.       — Он в порядке?       — Да.       — И будет?       — Как отойдёт от шока, да.              Гарри фыркает.       Всё то было лишь запугиванием. Он же не собирался никого убивать. Алкоголь снова накатывал волнами, до этого улёгшийся где-то там, в конечностях, на дне. Теперь ко всему мешалась усталость. Острота сознания, ярость, всё ушло. Пришёл Том, и тело привычно передало себя в его веление.              — А со мной?       — А что с тобой? — интонация его вполне способна напугать. По коже бегут мурашки, и Гарри дрожит.              Он дрожит снова. Улыбается. Глаз не поднимает. Том делает усилие, чтобы не потянуть его за подбородок вверх. Никакого лишнего контакта. Гарри воспримет это похвалой.              — Не знаю, не хочу подавать идей.       — Тебя спасает то, что я злопамятен и люблю в делах порядок.       — И я пьян.       — Поэтому не прочувствуешь. Да.       — Пытать будешь?       — Они потребуют.       — Я буду готов выйти на дуэль. Если им нужно подтверждение силы.       — Со мной?              Сладко дёргает в затылке. Он не рассматривал такой возможности. Чуть закинув голову назад, он разминает плечи, шею. Распрямляется выдыхая. Гарри в ступоре.       Та же реакция, что и у него.       Коснуться хочется. Том смотрит на красный, пачкающий волосы Абраксаса. Вниз, на руки Гарри. Он ведь повесил его, а значит сам должен быть ранен.              — Если нужно. Если хочешь.       — Я ничего не хочу.       — Тогда да. Если они потребуют, конечно.              Гарри толкает Абраксаса в грудь, чтобы раскачать его. Тот тихонько воет, но не дрыгается. Боится упасть.              — Как ты его вытащил?       — Он упал в силки, очевидно. Надо было найти пару основных и вырвать с корнем. У основания стебель как дерево, а мякоть скользкая. Разорвал, сунул руку, чтобы шип как кинжал. Остальные было чем резать, в общем.              Как же хочется похвалить.              — Это неуважение. Ко мне.       — Я подчиняюсь себе, я же решаю играть с тобой. С ними — нет. Если они не готовы к последствиям слов, то не должны открывать рта.       — Пока они могут выразить своё недовольство, они могут разрядиться.       — Распуская слухи?       — О нас и так их ходит достаточно.       — Тогда это просто глупо. Если уж я с тобой сплю, то точно донесу.       — А ты со мной и спишь.       — Смешно.              Он подходит к Абраксасу с одной стороны, Гарри подрывается, чтобы залезть по камням вверх, к креплению петли. Вместе они снимают его.              — И всё же ты не спешил.       — Кровь ему к лицу.              Гарри хихикает от жестокости шутки. Абраксасу правда сейчас должно быть хуже некуда.              — Голова кружится, Малфой?              Том смотрит, как Гарри пытаются оттолкнуть. От прилива крови головокружение, как и тошнота, вполне нормальное явление. Не говоря о пережитом стрессе. Ходить Малфой не может, потому как ровно держать спину — значит забыть о ломанных рёбрах. Судя по предыдущим, ещё и перелом предплечья.       Ему нравится идея заставить Гарри тащить переломанную лебедь до самой Кабаньей Головы, но нельзя рисковать дополнительными травмами. Всё на левитации. У входа в пещеру они останавливаются, чтобы подлатать Малфоя. Гарри носит воду, отмывает. Палочку ему не возвращают.