Пятая глава. Часть третья. Когда я поглощу твою душу.

      Перегорело.       Ему зло.       Том устанавливает сцену. Всё по углам, двери закрыты, заглушены.       Стоя по центру, Гарри вертит головой, наблюдая. В душе пустеет, и оставшийся от ссочившегося к низу живота сердца зал, открыт для гуляющего ветра. Где-то там жар.              — Я попросил отложить тебе пирог с патокой.              Гарри смотрит в пол, призывая рукой палочку из кармана мантии неподалёку. Делает шаг назад. Том чувствует неуверенность в воздухе.       Как часто это бывало в мире денег и силы, под каждым жестом могла скрываться бо́льшая игра. Манипуляции за фасадом. С Гарри было так же. Часто взаимодействия с ним имели контекст, который уходил так глубоко в недосягаемую эфемерность, что Том не мог ухватиться. Подсказки, что зудели вокруг образа Поттеров.       Оставалось лишь надеяться, что всё чем Гарри был — это шпион. Дамблдора или своей семьи, не важно.              — Убьёшь меня?       — Да.              Гарри качает головой. Глаза не поднимает.              — Начинаем? — Том делает шаг назад, зеркалит стойку. Чуть склоняется вперёд в полупоклоне. Гарри стоит не шевелясь. — Гарри?              Тот отрывается от пола, остро вздернув подбородок. Кланяется. Решительный снова.       Но что-то лежит там, пронзительное, просится.       Хочется обнять.              На пару секунд после поклона время замедляется, и вокруг холодеет. Том ощущает всё. Кожу царапает рубашка, перчатки слишком тесные, скальп гнётся под тяжестью волос. Рука прыгает вперёд сама по себе, отражая первые три вспышки. Гарри не останавливается и идёт по выбранному ритму. Раз за разом. Два-шаг-один. Два-уворот-один.       Когда Реддл ловит его на рисунке, отправляя вспышку в перерыв между ударами, Гарри просто выставляет щит. Вот так. Кажется, даже не шевелит рукой. Играется, и в глазах его есть азарт. Но спящий. Что-то знакомое.       Том перестаёт бегать по кругу, замедляется ровно до техники. Ни шоу, ни пластики. Так, как он делал это со своими псами.       Гарри, как бы не хотел зваться, таковым считаться не мог. Сложно было смотреться в зеркало и считать отражение ниже себя. По ту сторону он же, искажённый проекцией. Зеркальный щит.       Прозрачная плёнка переливается по углам. Уязвима к механическому воздействию.              Том взмахивает рукой, с двух сторон сшибая Гарри потоками воздуха в стену. Тот проскальзывает стоя на ногах, прыгает вперёд и резко в сторону. Том чертит вокруг себя щит превентивно, по заученному языку тела ожидая атаки. Она приходит, отраженная, разрубает пол у ног. Схемы в разуме строятся и падают разобранными. Твердые лески механизма тянут в разные стороны. Мыслей так много, что описательный аппарат сводит себя к примитивам:       Капельки пота на теле Гарри блестят, и он злой.       Ужасно. Он может осознавать только в зазоры между расчётами, перемещениями и вспышками. Поток информации пробивается цунами. Ритм меняется. Несколько атак и прыжок за спину. Том вертится снова и снова, пока ему не кажется, что Гарри в двух точках единовременно.       Сняв щит, Том кидает обнаруживающее. Один из Поттеров и правда, рассеивается. Толчок из-за спины. Сильный. Том падает миг, другой стоит ровно, выкручивает руку с палочкой из хватки. Повернувшись встречается с довольным, розовощёким лицом. Гарри такой лишь секунду, прежде чем Том заставляет иллюзию огня охватить зелёную радужку. Мозг создаст фантомную боль, кислую и слепящую. Том сам толкает Гарри вперёд. Тот приземляется на четвереньки.       Стоит, трагично изламывая брови. Смотря на сжавшего зубы Гарри, хочется улыбаться. Как щенок отбивающийся от репейника на мордочке. Постучав палочкой по голой спине, Том посылает Гарри костёр вниз по позвоночнику. Тот хрипит и стукается лбом в пол. Довольный гул из груди поднимается, пока не выходит смешком. Выдаёт Тома.       Гарри бросается ему в ноги. Забираясь сверху приподнимает за плечи, бьёт в пол. Открывает глаза, не видит, от страха злится сильнее. Лицо его приобретает худую, инородную остроту. А Том смеётся. На голову давит чужое. Чужое вьётся вокруг, болезненно пересекает границу ощущений. Пузырящийся восторг не его.       Как мёртвая гримаса не принадлежит Гарри.       Том спокоен, пусть скованный под массой камня. Пересиливание боли зрелище чарующее. Он подносит руку вперёд, под ключицу Гарри. Несмотря на пот, кожа холодная. Дыхание Гарри тем не менее — жаркая, рычащая пасть.       Чужая хватка на мозге усиливается, проникает вперёд, растекается плёнкой. Шепчет. Том мычит от ноющей боли, волны желаний. Невозможно укрыться от потока, поэтому приходится нырять. Том хватает самый жирный хвост мысли и тянет к себе.       Щеки его начинает сводить. Внутри ломит новое, дрожащее мясо, оголённое кровавым боком — желание боли. То, чего Том не мог понять никогда, имплантировано даром. И так естественно, будто всегда было здесь.       Хвост соскользает, тысячи таких же скользят по поверхности, прорываются, давят. Рука поднимается к пережатому в гримасе лицу Гарри. Он гладит его по поту и мимическим морщинам, и оставляет ладони покоиться на взмокших плечах.              — Тебя ударить?              Гарри рычит и рвётся вперёд. И это так смешно. Том комкает его в пол, под себя. Приклеивает Гарри к полу. Снимает иллюзии и ждёт, пока тот успокоится.              — Всё хорошо.       — Ты не дерёшься.       — Разве? Дыши.              К оскорбленному лицу прибивает цвет. Гарри вскидывает кулак вверх, наискосок. Том принимает удар скулой, возвращается на место. В голове звенит.              — Гарри, — интонация терпеливая, сдержанная, как с психбольным.       — Ударь меня, ну же.              Подловил.       Том строит внезапно злое лицо. Внутри хрустит скомканное веселье. Гадёныш. Маска бойца на мазохисте. Сняв пару слоёв останется лишь мольба.       Всем опытом сиротских побоищ Том резко бьёт, но в пол. Гарри разочарованно фыркает. Его фрустрация бегает завитками по поверхности диффузированных самоощущений. Том бьёт ещё раз, лишь бы понять, сможет ли почувствовать боль сам. Неожиданно и хлестко. Гарри получает рассеченную губу. Облизывает, смотрит вверх. Всё физическое остаётся с ним, но делит с Томом взорвавшийся восторг.       Приходится бить снова. Пощёчины, задней стороной ладони. Оба решают не обращать внимание на то, что Гарри даже не пытается отбиться. Он ждёт, задерживая дыхание. Удар-пауза-вдох. Новый ритм.              — Ты можешь, — задыхается, облизывает лопнувшие губы, — можешь не останавливаться ударов пять?              Том делает вид, что задумывается. Надавливает на разбухшую нижнюю губу. Хрупкое ожидание, висящее в воздухе. Гарри облизывает подушечку большого пальца, Том тут же припечатывает рот ударом. Что-то разрывает. Предвещаемое наблюдение толики разочарования уже греет Тома изнутри.       Не шелохнётся, не поведёт бровью. Жаждет, цепляясь за детали. Лицо под ним замерло в профиль. Гарри стонет от боли. Мягко, едва приоткрыв звуку дверь. Под рацио Тома резвится, бурлит масло разделённых эмоций. Хвосты радостно оставляют борозды возбуждения. От лопаток до затылка заставляют напрячься.       Он снова давит на нижнюю губу, болезненно выжимая удовольствие из мазохизма Гарри, чтобы прикрыв глаза внимать параллельному отражению в своём сознании.              — Вдох.              Гарри выравнивает голову, смотрит вверх.              — Выдох. Смотри за мной. Дыши.              Лоб, шрам, щека, челюсть. Это щетина? Том цыкает, но чешет пальцами по подбородку.              — Магии…       — Не существует, да. Я не особо помню о таком.       — Мне нравится твоя неопрятность, но лишний волос…       — Плохо?              Что-то внутри от вида такого Гарри, вновь открытого, забывшего соскользнувшую маску ненависти, заставляет прижмуриться. Улыбнуться глазами, склонив голову вбок над ним. Умиление.              — Нет, тебе вполне идёт.              Они встречаются взглядом. На какой-то совершенно нормальный миг всё встаёт на места. До смешного они подстраиваются под ритм друг друга: дыхание ведёт к пульсу. Рука на лице уходит в волосы. Том тянет назад, Гарри подбрасывает его вверх, оттолкнувшись от пола на локтях. Рукой спускает его ниже, чтобы тот сидел на плоскости живота, а не рёбрах.       Его ладонь лежит на стройном бедре, грубая. Мозолистая от тренировок на внутренней стороне. Шрамы, укрепляющие кулак, заусенцы. Хватка крепкая, хоть он и не давит. Он чувствует себя старее. Он чувствует себя грязным снова.       Белое лицо над ним как мрамор могильного камня. Скорбящий ангел.       Гарри плачет. Снова.       Голова кружится.       И тогда Том бьёт. Снова.       Ударов пять, как заказывали. Каждый сильнее последнего.       Скулёж, горло сводит рыданием и стоном. Гарри рычит и брыкается бедрами вперёд. Том хватает лицо в руку, сдавливая избитые щёки.              — Я чувствую тебя.              Что бы Том не имел ввиду, бёдра снова прыгают вверх. Ладони прижимают вниз, в себя. Том качает головой едва-едва.              — Не это.              Интонация недовольная — почти что цокает — но губы дрожат, и он сдаётся, улыбается. Прыгает вниз, специально резко. Гарри шипит. Член у него не особо стоит, тут дело никогда не было в плотском. Ему не кажется, что он желал кого-то в принципе. Том был первой змеёй, которую он бы затянул в железный носок. Он дрожал всё сильнее и отчаяннее этой потребностью обладать.              — А что?       — Сознание.              Это будто заставляет Гарри проснуться. С сознания сходит голод. Он моргает, трезвеет, сжимает Тома сильнее. Тот склоняет голову в бок. Реакции как на ладони.              — Ты знал.       — Нет.       — Чувствовал меня в себе.       — Я бы запомнил.       — Гарри, ну же, — рука на щеках разжимается. Том пристукивает по нижней губе большим пальцем, размазывая каплю крови. Даже не смотрит в глаза, будто ответ его и не интересует. — Не лги мне.              Слезы сохнут быстро. Удовольствие впитано волосами и пыхтящей кожей.              — Это стыд?              Гарри думает взбрыкнуть. Усталость нагоняет его.       Это несвойственное оглушение сходит. Разочарование там, откуда сходят слои холода. Отторжение тканей, отслаивание мозга. В оставшейся жидкости Гарри вновь видит себя.              — Чувства тебя раздражают. Ограничения не нужны тебе.       — И ты снова решил убрать меня за скобки. Сочти за комплимент, Гарри, даже с доступом к твоему разуму я не могу…       — Ты уже говорил.       — Понять тебя окончательно.       — Не комплимент. Моя ошибка в том, что ты начал этим, — Гарри отводит взгляд и жуёт язык, думая.       — Интересоваться? Твоим мозгом, планом? Освободи себя от этого бремени — скажи мне, и я перестану.       — Ни в коем случае.       — Не скажешь?       — Не перестанешь.              Том склоняется над лицом Гарри, сильнее сжав в ладонях. Близко. А потом легко касается своими губами его щеки.       И снова, как в ночи над дневником, Гарри замирает поваленным бревном. Не дышит, не живёт. Он бьёт Тома под рёбра. Тот выдыхает и гудит больным стоном.              — Жестокий.       — Слезай.              Над ухом лишь тихий смех. Пальцы вгрызаются в шею. Воздух перекрывает совсем. Гарри упёрт глазами в потолок, Том всё ещё лежит на его плече, и наблюдает пол.              — Я хочу тебя себе в партнёры.              Гарри почти не слышит за аритмией, за своими вдохами воздуха, когда пальцы перебираются с горла ниже, на плечо.              — Я хочу доверять тебе.       — И клятвы мало.       — Конечно.       — Снова хочешь разбудить слухи? Разве они успели забыть, что я твоя сука?              Том смеётся, умилённый, и утыкается Гарри под ухо. И, кажется, лижет?              — Перестань.       — Плохо?       — Ты так не делаешь.       — С тобой делаю.              Есть ли это последствия деления души на двух? Стремление слиться и разумом, и телом. Любая близость должна чувствоваться так? Ярким цветом за глазами, проваливанием друг друга. Гарри отрывает себя от того, как ладони начали гладить бедра Тома. Останавливается, чуть сползает в сторону, лишь бы выиграть пространство.              — В ноги кланяться не буду.       — Конечно.       — Я серьёзно. То, что я делаю, это не подчинение.       — А попытка сдаться. И ты используешь меня, чтобы расслабиться, но знаешь меня слишком хорошо, чтобы отпустить. Поэтому напряжён всё равно. И инстинкт поклоняться давно начал гаснуть под прессом твоей высокой морали, да?              Губы касаются шеи, потом виска. Гарри мычит на выдохе.              — Что мне сделать для тебя, — в лицо, тёплым мычанием, почти доверительно.       — Перестань убивать.       Том чуть ли не захлёбывается смешком.              — Да ладно!              Он поднимает корпус, усаживается, откинувшись на согнутые колени Гарри. Гладит рукой пресс перед собой.              — Я никого не убивал.       — Кроме…       — Мисс Уоррен. Я убил Миртл Уоррен, и больше никого.              Гарри почти готов улыбнуться. Часть его слышит эхо удовольствия в сознании через связь. Оставшееся видит и слышит не скрытую гордость за содеянное. Да, было ошибкой, но как же сладко знать, что такое способно сойти с рук.              — Но ты сделаешь это снова.       — Твоя вера в меня восхищает.       — Тихо.              Просунув руки под бёдра Тома, Гарри снимает того с себя в сторону. Сам встаёт, чтобы добраться до рубашки.              — Семейная пара после сорока лет совместной жизни, — Том наблюдает за сборами без попытки подняться или остановить. — Теперь тебе со мной скучно, дорогой. Значит идёшь к любовнице.              Гарри морщится и разворачивается у выхода. Том, оставленный на полу, по мифичности не меньше Елены Трои. Когда он оказывается рядом?              — Я просто не хочу быть с тобой грубым.       — Отказывая мне.       — Я не твоя шавка, всё же.       — Только хороший мальчик?       — Фу.       — И правда, фу.              Они фыркают синхронно.              — У меня есть любовница?       — Орион.              Верно.              — Он и твоя любовница тоже. После Нотта. И Малфоя.       — Не гни.       — Хочешь со мной?              Гарри протягивает руку, но ответа не дожидается. Лишь смотрит в звереющее лицо на полу. И через мгновение его ладонь кропится болью. Том держит палец в воздухе, левитируя тот в котёл для зелий в углу. Не даёт Гарри уйти, залечивает рану, стягивая. На месте среднего пальца правой руки остаётся пробел.              — Иди сам.       

***

             Может быть Гарри лукавил, когда считал себя незаинтересованным в другой плоти. Особенно женской.       Да простит его нерожденный Сириус, Вальбурга была красивой.       К моменту, как она выцепила его, Гарри успел набрать репутацию на Гриффиндоре. Его там любили особенным образом. Холодный, колкий. Вся женская часть Гриффиндорской команды по квиддичу предпочитала его своим однокурсникам. Гарри был рад быть полезен.       Вальбурга же была неким экспериментом. Попыткой ещё тогда, в самом начале, понять. Каждый её аспект был важен, верно?              Одинокий кабинет, где они не успели даже раздеться. Распахнутая дверь. Злой Орион.       Драка.       Драки всегда заводили.       Так что да.       Гарри спал с обручённой парой. А через месяца два Вал просто перестала приходить.              Отсечённый палец не болел, но гадкое ощущение паранойи не отпускало. Как он завидовал тем, кто умел летать, несясь к Запретному Лесу под мантией.       Орион часто помогал Слагхорну собирать травы. На метле всё же было сподручнее.       Он рассекал меж стволов деревьев. Полная луна, единорожья поляна впереди. Мешок, в который Орион срезает напитавшиеся полнолуньем стебли. Мягкое приземление сзади.       Какое-то время он работает в шелесте леса. Гарри дожидается, пока мешок не заполнится, не перевяжется, и Орион не встанет.              — Он знает.       — Мы прятались?       — Теперь да, Гарри.       Орион оголяет предплечье с меткой. Змея чуть ли не выворачивается сама из себя, лишь бы добраться до Гарри.       — Он тебя отметил. И отрезал. Все наши будут знать.       — И до выпуска всего неделя.       — Мне жаль.       Лапы зарослей позади, синие в лунном свете стволы. Гладкие касания ветра, дыхание дикого вокруг. И небо ощущается продолжением космоса. В глазах Ориона отражения звёзд. Гарри нервным тиком накреняет голову в бок на градус. Тянется, чтобы коснуться руки. Останавливается ощущением напряженного магнитного поля — плотный и упругий воздух, при давлении лишь заставляет Ориона шикнуть. Очевидное наказание.       — За кого ты играешь?       Снова повторяющиеся разговоры. Гарри готов рычать.       — За разум, — Орион поднимает бровь, явно готовый спорить. — В долгосрочной перспективе.       — Ты, может, не замечаешь своего влияния? На людей, на события.       — На тебя.       — Да! Да, Гарри, на меня.       — Я исчезну из твоей жизни совсем скоро.       — Пожалуйста. Мне правда жаль, но тебе надо бежать. Ещё вчера.       Он треплет себе волосы, смеётся, отворачивается в луну. Орион позади вздыхает.       — Этот уёбок! — выходит почти мечтательно.       — Наши готовы поддержать тебя.       Гарри так резко поворачивается, что чуть не спотыкается о себя. Ехидности в нём полно. Разочарование так и льётся.       — Да? И в чём? У меня есть план, желание вести за собой?       — Мы все считаем, что да. Он так считает.       Гарри отмахивается, снова возвращаясь к звёздам. Достаёт сигарету.       — Вы все умрёте. Вот оно что. Я лишь хотел сыграть в местного спасителя, но как тронул это дело — понял, что не моё. Не могу.       — Конечно не можешь, мы все для тебя как говорящие портреты.       Он поджимает губы и кивает, выпуская дым в воздух.       — И он это знал, как и все. А сегодня оказалось, что тебя я для себя оживил.       — Мне пора.       — Передай Вал поцелуй от меня. И себе передай. От меня, через неё.       Хмыкает. Беззвучно улетает через пару минут. Гарри знает, что это больно. Но на сочувствие терпения не осталось. Они выбрали свою участь без него. Каждый из Рыцарей.       Хочется спросить, согласен ли Орион с ним? Готов ли выступить вперёд, если придёт время идти за Гарри? Или прямо сейчас, сбежать вместе? Жить в боязни уже второго своего Лорда.       Гарри пропускает язык меж указательным и безымянным пальцами, и отсутствие фаланг ощущается таким нежным.       На тусклой поляне становится ещё темнее.