Шестая глава. Часть первая. Лабиринт.

      Сигареты.       Использование боли против своего мозга. Гарри привязывал себя к любому ощущению.       Слишком близко.              Чары расширения пространства ему не давались. Поэтому он впихнул себя между хаффлпаффскими торчками и кинул на троих усыпляющее. Иллюзия дыма, сгруппированная у окна в купе — никто в своём уме не сунется.       Скорее всего Том убьёт Ориона.       Нет, глупо.              Уголёк медленно ползет по подушечке пальца. Прижатые к коже искры. Рука остаётся на месте. Ему больно. Он возбужден. От бедра до колена мышцы тянет. Зубы как мозоли под слоем скорлупы лица. Мотивации разжать челюсти нет.       Кожа ожога мокрая, отлипает от тела. Гарри сдирает волдырь зубами и присасывается к ране. Скулит.              Дурную неделю Том вёл себя ласково.       

Гладил без перчаток по лицу.

      Каждую ночь Гарри просыпался от холода. Горло спирало болью, а нежная рука только начинала путь. От шеи до подбородка.       В последнюю ночь перед поездом ему приснился поцелуй.       Он упал с дивана, оторопело поднялся на четвереньки. Том повернулся к нему от записей. Явно хотел спросить, всё ли хорошо.       Они словились глаза в глаза, и так и остались. Последний обрывок сна…              Гарри резко дёргается. Взвешивает досаду, и всё же бьётся головой вбок, о стену вагона. Зажигает сигарету по новой. Целится в безымянный. Научить себя чувствовать боль заново было не так сложно. Пот течёт по виску. Сосед по купе коротко давится храпом и изящно скатывается на пол. Для Гарри его не существует. Вагона нет, время застыло. Весь мир сбит вокруг предвкушения на точке огня и плоти. Теперь это его смысл.              …Койка, место у ног, дрожащие поцелуи в ладони Тому. Он хватает лицо Гарри, тянет вверх.              — Стой!       — Это после озера, да? Когда ты меня спас.              Гарри отмирает, хватает подушку с пола, кидает, мажет. Путается в гравитации, в ногах, карабкаясь в вертикальное положение, прыгает в мантию, намереваясь бродить по лесу до утра. В спину бьют. Открытая было дверь хлопает в стену. Том позади, прижимает к двери со спины. Не телом, даёт пространство. Лишь держит руку на плече.              — Гарри.              Мягко. Мягко. Так мерзко.       Наказание дряни добротой. Легко перебирая пальцами, с плеча ведёт к ладони. Коротко гладит большим пальцем ригидную пародию на сохраненное спокойствие. Гарри заставший, как оловянный солдатик, и Том вздыхает. И руки оплетают торс. И голова с волнистым шёлком оказывается на плече. А Гарри смотрит в дверь.       Объятие совсем не насильственно, но он чувствует, что это издевательство. Он знает. Это лишь боль. Бросят. Уже бросили. Зачем он такой?              — Том?              Рядом с ухом ложится дыхание. Нос зарывается в волосы. И это точно, совсем точно вдох. И губы на виске.              — Ты мне не отвратителен.              Рука под рубашку, поднимается к груди. Держит. Если мясо и кости исчезнут, Том непременно поймает его сердце. Гарри хотел бы чувствовать, как оно проломится под зубами.       Ты мне не отвратителен. Лихорадка возвращается, горит всё. Гарри закрывает глаза, чтобы спастись от белых кругов, но они догоняют его, блестят за веками. Склонившись вперёд, он упирается лбом в дверь. Под рубашку забирается вторая рука, останавливается на животе.              — Я буду в Лондоне неделю. Сможешь меня найти? — бормотание в шею. Так голос Тома кажется ещё глубже. На предплечьях собираются мурашки, Гарри кивает, выдыхая стон беззвучно.       — Да.       — Если соберёшься оборвать всё…       — Ничего и не было.       — То не приходи.       — Запишешь меня в смертельные враги?       — И если поймаю буду пытать. Правда пытать. Хорошо?              Пальцы на груди царапают кожу. Гарри гудит изнутри. То, в чём он мечется, всё меньше похоже на влюбленность.       "Конечно, хорошо, пытай меня, познакомь меня со слесарным делом."       Над ухом фыркают.              — Выйди из моего сознания, пожалуйста.       — Так ты хочешь меня поцеловать?              Зажигает сигарету. Тушит о ладонь. Зажигает сигарету. Тушит о мизинец снова, потом тушит ещё раз, о фалангу ниже, потом ещё. Медитативно.       Закуривает. Рассматривает набухающую в ладони гроздь. Резко сжимает кулак и стонет через зубы, потому что не все волдыри лопнули до конца. Просто боль, бесцельная. Кожа на ладони толще нужного.       Он перекусывает её, выпивает сок. Рвёт клыком дальше, в рану. Кусает и глухо воет.       И член…       А член идиотским образом стоит.       Разжав зубы, он вылизывает руку и возвращается к сигарете. Выкурил слишком много, и голова болит, и горло дерёт, а остановиться не может.              Прижатый спиной к двери, Гарри смотрит Тому в ключицы. Тот гладит по волосам. И это так страшно, что глупо. Со злости он поднимает глаза, чувствуя себя молью, примерзшей в подоконник.              — Хочешь? — заглядывает в лицо Том. Упрямство просачивается сквозь пальцы, и Гарри отпускает его, заворожённый.              Человек, хранящий в глазах фейерверк. Красный блик, синий блик, между ними лишь чернь. Как ягоды, как сгоревший сад. Смог, пропитывающий небо. Он вдыхает полную грудь.       Гарри падает вверх, в снег вдоль правильных губ. Геометрия тела античной статуи. Обожествлённая тектоника. Подбородок, щека, уголок губ. Совсем не страшно. Дозволено.       Том ни с кем ещё не целовался, так?       Его ловят на попытке прижаться к челюсти, подводят рот в рот. Сознание как пустое полотно. Лишь пара сантиметров между. Гарри снова стонет на выдохе, переносит вес сноги на ногу, цепляется за ремень Тома руками, удерживая.       Нервы.       Привычка заставляет облизнуть губы. Язык благословляет нежность нижнего края розы рта напротив. Гарри качает и душит. Он бросается вперёд, назад, и Том смеётся, и сам склоняется, и вот толчок.       Толчок в грудь с двух рук.       Дверная ручка. Открыть. Закрыть.       Коридор.       Бежать. Бежать.       Бежать.              Не то, чтобы они говорили об этих прощальных ритуалах. Кожа к коже, когда Том смотрел прямо, без изучающего слоя фильтра между миром и хрусталиком.       До перрона Гарри скрывался под мантией. Чего ему стоило отбиться от всех следилок, и так удачно выбрать нужное купе. Рыцари были на взводе.       Даже больше, от Нотта до Эйвери все выглядели мятыми. Побитыми, если говорить прямо.       Через час в купе начали заглядывать. Гарри услышал звук отъезжающих дверей, сначала не обратил внимание. Потом звук повторился ближе, ближе. Что-то казалось странным. Слишком агрессивным в этом звуке. Даже если кто-то искал не его, нужно было перестраховаться.       Инстинкт ему редко врал.       Он вскочил, забираясь на верхнюю полку. Разнёс облако дыма на весь вагон. Запах он сымитировать не мог, но и Слизерин развязностью не отличался, не поймут. Если это они.       Если это не Том.       Дрожащей рукой Гарри наложил на потолок чары, приклеивая себя, завернутого в мантию.       Через секунду дверь дёрнулась. По-настоящему запирающие чары было невозможно наложить в Хогвартс Экспрессе. Многие влюбленные забывались, и пытались на прощание подарить друг другу умопомрачительный секс под дребезжание вагона. Поэтому и по правилам, и практически, закрыться было нельзя.       Алохомора и дверь в купе стучит о корпус. Ревелио летит вперёд входящих. Мантии, конечно же, всё равно.              — Его нет.       — Они живы?              Розье склоняется над тремя хаффлпаффцами поочередно, переступив лежачего.              — Да вроде дышат.              Нотт хмыкает и рассеивает дым. Дверь в купе закрывается. Ещё пять стуков дверей Гарри ждёт, и наконец спускается на пол. Поднимает упавшего на пол хаффлпаффца, кладет на нижнюю полку, головой на колени другому парню. Надо бы им сладостей подкинуть, что-ли…       Забившись под стол, в угол у стены, Гарри максимальным образом скукоживается, и полудремлет остаток поездки.              Чтобы выйти на перрон нужно пройти учёт. Гарри ждал, что Том не успокоится. Лейстрендж и Нотт единственные, кто остаются сопровождать и патрулировать. На каждом пороге между коридором поезда и перроном лежит линия, считающая прошедшего. И Гарри уверен, Том выдумал лазейку, чтобы счесть любого, будь он в мантии, будь сама Смерть на его стороне.       Например, учитывающая полоса могла бы измерять вес, давящий на неё. Например, она может быть на каждой ступени. Например, измерение может быть привязано к весу органики. И даже если не так, он знал, что уже пойман. Очевидно на виду. Мясной заяц.       Выжидая правильного момента, он остался последним в вагоне. Поезд не уйдёт, пока все пассажиры не выйдут. Проходит минута.       Гарри отнимает звук от своих шагов. По окнам выгадывает нужное время, когда ни один из трёх не сможет сразу его схватить. Том стоит по центру, Лейстрендж и Нотт вперёд-назад расхаживают по перрону. В последний раз Гарри позволяет себе замереть, прибитый к месту тонкой ненавистью в чертах Тома. Драматично, хочется упасть в колени. Лицом тереться о живот и вверх. К губам.       Он всё равно не смог бы поцеловать, но был способен на мысленное…дыхание? Это было по силам.              Он думает левитировать себя. Пытается, но дело гиблое. Снимает кед, трансфигурирует в плоское нечто напоминающее поддон. В мантии становится на верхнюю ступеньку, спускается пока не реагирует учёт. Мутным, белым загорается линия у самого пола — знак взаимодействия. Гарри сигает обратно в вагон, пропуская ступени. Забирается на поддон и левитирует себя вверх, под крышу.       И Нотт, и Лейстрендж, пытаются найти что-то вблизи той, крайней двери у перрона. Том не движется. Это взаимопонимание опьяняет. В обернутом коконом барьеров сознании ощущается неравновесие. Плотный ветер, пытающийся ухватить мозг.       Гарри хватается рукой за потолок и отталкивается, подгребая всё дальше к другому выходу из поезда. Пытается разглядеть что-то из окон на перрон, но он слишком высоко.       Когда середина поезда пройдена, позади слышится скрип. Том на первой ступени замирает, а после делает шаг вперёд. Нащупал связь снова.       Гарри теряет контроль над поддоном, ухает вниз и бежит. Параллельно ему, по перрону бежит Том.       Последние двери из вагона. Перепрыгнув через все ступени вниз, Гарри подбирается, чтобы аппарировать.       Он, если честно, не собирался этого делать.       Он, если честно, не знает, что произойдет. Фантом Гермионы в его сознании давил на то, что Гарри не знает точное расположение улиц, предметов, не сможет представить место правильно. Рон в его голове пожимал плечами — его-то однажды расщепило, и ничего.              Тисовая улица.       Дома Дурслей ещё не существует, но участок есть, как и редкие соседние дома.       Так что расщепило его самую малость — кожа разошлась на лице, шее, теле, ногах. Он подносит руку к лицу, нащупывая самую крупную площадь разверзнувшейся кожи. В ширину еле-еле сантиметр. Ну и хорошо. Пока Гермиона в голове буйствует, Гарри ковыляет до ближайшего здания.       Стук в дверь. Камень куда-то подальше, чтобы хозяин дома отошёл проверить. Запрыгнуть в ванную комнату. Умыться.       Заживить себя кое-как, по памяти подражая Гермионе. Лицо будто приложили о перегородку исповедальной. Розоватые ромбы растяжек всё равно не смущают. Гарри накидывает мантию и уходит исследовать послевоенный Лондон.              Сон кажется каторгой.       Том терроризирует кошмарами. Факт того, что связь так легко ему поддалась, заставляла Гарри часами изнывать в паранойе. Куда большая часть будущего могла быть доступна Тому. Самонадеянно и тупо, Гарри так долго был уверен, что не является чем-то большим, чем развлечением и подопытным.       И всё это время Том грыз путь сквозь защиту, подчиняя связь. Интуитивная доминация? Так, что-ли?              Ночью он ловит мягкие волны чужого сознания, хватается, и тянет себя на их зов. Самостоятельно. Днём он спит, ест, шастает меж рабочими, держа ощущение Тома в паре улиц от себя. К концу недели Гарри готов ко всему. Он раскроет себя, если надо, лишь бы не потерять Тома из вида.              Конечно же, не выходит.       Защита поместья почти перебивает чутьё Гарри. Он не сомневается, что Том бы нашёл его гораздо легче, но самому ему приходится нырнуть в Косой переулок.       Угрозы, угрозы, невидимой рукой вбитые в глупые головы пьяниц. Через три часа беспорядочного балагана у Гарри есть пара адресов поместий. И это тоже не помогает.       Ещё день в грязи, ещё день в поисках. Потом неделя, потом месяц.       А потом Гарри наконец замечает слежку.       Удивительно, как легко забываются умения, когда разум завален депрессией. Единственное, в чём можно быть уверенным — Том всё так же в чьём-то поместье. Ждёт. Охотится.       Сначала это ощущение. Один обход дома по часовой, чары отвлечения внимания, чтобы посмотреть, кто идёт следом.       Лишь кот.       Гарри хмурится, но толпа Лютного спотыкается о него, невидимого, и ему приходится отойти к стене. Трехцветный кот, слишком чистый и пушистый, виляя хвостом, удаляется за угол. Тенью Гарри следует, выдерживая дистанцию в пять метров.       Кот подозрительным образом не привлекает внимания ведьм. Лишь околачивается около бара, в котором Гарри завёл пару-тройку десятков знакомств в качестве фантома, и часто спал под стойкой в дневные часы. Ни погладить, ни украсть на съедение кота никто не пытается.       Это, ближе к ночи, делает Гарри.       В очередном из грязных тупиков Лютного, кот по щелчку пальцев обращается в Розье. Тот, в своей человеческой форме, видеть Гарри не способен, но одно знание о личности невидимки позволяет держать лицо.              — Он меня ищет?       — Я просто хотел поздороваться.       — Он меня ищет?       — С твоим потенциалом спиваться сразу после выпуска прискорбная трата таланта.       — Он меня ищет?       — Поттер! — огрызается Розье, за что сразу же получает подзатыльник и палочку под рёбра.       — Малфой рассказал, почему задыхается по ночам? — Гарри почти томно прижимается губами к холодному виску. Нет никаких сомнений, что Розье в ужасе.              Меж лопаток пробегает дрожь. Сладкая как патока. Рот наполняется слюной.              — Кошмары, — шепчет Розье в кирпичную стену.       — Он меня ищет. И ты хочешь отвести меня к нему. Так?       — Да.              Гарри протягивает свободную руку к запястью Розье, где тот нервно старается выудить свою палочку из портупеи на предплечье. Это забавляет, но страх делает Рыцарей слишком инициативными. Гарри ослабляет хватку, давая чуть пространства. Потом отпускает совсем, позволяя Розье направить дрожащую руку на себя.              — Я приму удар на себя. Аппарируем, и притворимся, что ты меня схватил. Пойдёт? — говорит пустота. Розье выдыхает и кивает. Успокоенный. Гарри сумасшедший, это точно, но он был добр столько раз.              Он понимает.       Невидимая рука хватает рукав гладкой чёрной мантии.              Гарри оглушает его как только они приземляются у поместья Блэков.