1.1. Колодец

Это было давно, так давно, что едва ли возможно об этом говорить. Ибо разве могут слова нынешнего века выразить то, что происходило во времена, когда мир купался в благодати и когда боги и герои ходили по этой земле? Тогда слова имели вещественность, ибо Древо Эрд, великое Древо, подающее жизнь, было настоящим, телесным древом, с жёсткой шершавой корой, а его внутренность производила сок, который можно было пить, как пьют воду из ручья или вино в харчевнях — младенческая простота и буквальность зари эпохи, над которой, возможно, посмеются схоласты нынешнего одряхлевшего века. Впрочем, что им ещё остаётся: смех — дитя горечи осознания, что слова сегодня подобны душе, отделённой от тела и потерявшей дорогу к Великому Древу, куда возвращается всё. Неприкаянная, скитается она по земле, ища повсюду своих корней и не находя их, потому что сосуд её давно сгнил. Или, равным образом, слова наши можно уподобить телам тех, кто живёт в смерти, и лишённый души, бессмысленно набрасывается на всё, в чём почувствует присутствие жизни, в тщетной надежде вернуть навсегда утраченное. В таком случае, разве не схож тот, кто владеет столь несовершенным орудием, и всё же дерзает начать речь о таких далёких и возвышенных делах, с тем, кто безумно надеется выловить решетом луну, отражение которой тускло блещет в тёмной бездне глубокого колодца? Как может он приступить к своему рассказу, когда не только инструмент его содержит в себе такой изъян, но и разум у него затемнён мраком неведения, покрывающим бездну веков? Где те пальцы, что касались Древа Эрд во времена расцвета, и куда пропал обладатель их, который мог бы подтвердить, что кора его была шершава? Давно стали прахом те черви, пищей которых он сделался. Некоторые мудрецы говорят, будто мы произошли от звёздной пыли и потому всё сущее в конце концов опять обращается в прах. И правда, оглядываясь назад, мы видим лишь пыль и прекрасные осколки невосстановимого великого, лежащие в ней. Чем больше мы удаляемся от них, тем меньше видим — возможно, таким образом приближаясь к первоначальному состоянию; в конце концов, мир начался без знания и без знания должен закончиться. Но по той же причине, по которой лесной пожар пожирает дерево за деревом, стремясь, чтобы его дым достиг несуществующего предела бескрайних небес, и по которой змей, пресмыкающийся в песке, сжимает в кольцах своего тела добычу, которую никогда не будет в силах поглотить, я начну свой рассказ об этих делах, потому что, хотя очертания тех событий теряются в темноте забвения, всё это было. И я расскажу, как это было, или вернее, как это могло быть. Ибо разве не для того дана нам способность мечтать, чтобы приводить в бытие то, что перестало существовать, либо никогда не существовало? Разве сны и мечты не должны служить нам утешительным обманом, заставляющим поверить в то, что навсегда утрачено или невозможно в нашей действительности вообще? Поэтому, обращаясь мысленно к Святой Трине, отвергнутой любви, неувядаемому цвету грёз, заступнице и прибежищу слабых духом, нуждающихся в подобном утешении, я начну свой рассказ и поведаю о том, чего не видели очи мои, но что так хотели бы видеть, потому что, истинно, нет большей радости, чем созерцать божественное. Да, воистину это было. Возможно, вы видели — может быть, во сне. Я думаю, это было в Лиурнии — небесный брак в высших сефирах, прообраз всех браков, что будут заключаться в дальнейшем, непостижимое торжество любви и единения, великая тайна. Я имею в виду свадьбу Ренналы, королевы Полной луны, и Радагона, оплота Золотого порядка, про которую говорят, будто она положила конец вражде между народом озёр и племенем Древа Эрд, не принеся победу ни одним, ни другим, но установив покаяние. Странное, удивительное это было дело, слияние несливаемого и примирения непримиримых. Одни, народ Луны, были лукавое племя волхвов и мудрецов, искусные и искушённые носители знаний тёмной древности, окутанной бесцветным туманом, предки которых, пасшие некогда свои стада на горных склонах, спустились оттуда в озёрные низины в погоне за звёздами, а родственники за дерзость были заключены под землю. Уже в те далёкие времена на них давило прошлое, и они помнили это прошлое хорошо, а потому обладали и известной утончённостью, и знанием собственной первобытной дикости, из которой вышли сами и следы которой хранили их причудливые, страшные и сложные ремёсла, позволявшие выводить подобие жизни из неживого, как волшебный жезл хранил в себе образ пастушеского посоха, своего неотёсанного предка, а тонкая лиурнийская свирель являла собой дальнее подобие разогнутого бараньего рога, своего неотёсанного праотца, который горные овцепасы использовали, чтобы общаться друг с другом и через который впервые взглянули на звёздное небо пристально. Другие же, народ Древа, ещё едва ли выступили тогда из этого первоначального состояния, пусть даже уже был воздвигнут великий Лейнделл, повержена ужасная Темноокая королева, некогда столь могущественная и так легко забытая, а огненные гиганты низвержены и прокляты как мерзость хаоса — воплощение подземного пламени и его дикого, развязного плодородия преисподней, иссушающая геенна. Вряд ли в те привольные времена дети Древа уже могли встать и оглянуться на себя прежних, а, увидев свою первозданную наготу, устыдиться — они ещё пребывали в райском неведении, но рай этот был жесток; то была эпоха изобилия, но не мира и милосердия. Они были необузданны, племя первого владыки Годфри, народ-зверь, чьим единственным делом было смирять войной всякого, кто отказывался стать его частью — украсить их города изящными изваяниями могли и побеждённые. Лишь покорным они являли свою грубую милость, и даже мирные их развлечения несли на себе безобразный отпечаток варварства, ведь в те времена почести Древу воздавались не возлияниями и песнопениями, но кровавыми битвами на аренах и охотой на змей. Должно быть, люди Годфри легко относились к такого рода вещам ещё и потому, что вела их подательница жизни и всеобщая матерь, мать каждого, затворившая двери смерти и державшая её в своих руках. Несомненно, впрочем, и то, что им не было равных в том, чтобы обращать живое в прах и пепел. Должно быть, примерно в то время они впервые ранили плугом землю, ранее обильно плодоносившую и без насилия над собой — то был век, предшествующий эпохе Лиурнийских войн, век милости без порядка. Я думаю так потому, что эти две войны были первыми, в которых люди Древа обратили оружие на других людей. Жестокий, гордый земледелец поднял руку на своего брата-пастуха — каким ещё может быть самое первое и яркое последствие первородного греха? Итак, они сделали низины Лиурнии ложем Войны, и Война, словно мерзостный аспид, зачала от самой себя двух слепых ехидн с ядовитыми когтями, Вражду и Раздор, осквернив поля и луга этим противоестественным совокуплением. Они были ненасытны, эти безобразные близнецы, что равно питались страхом убиваемого и гневом убийцы, ужасом умирающего и неистовством причиняющего смерть, и потому, терзая и испепеляя души жаждой мщения, подначивали каждого к тому, чтобы продолжать приносить себе новые и новые жертвы; истинно, хватка их когтей была крепче, чем узы смерти, и никто не мог положить им меру и предел. Но Любовь, которая побеждает всё и которая была прежде всех вещей; Любовь, которая приводит в движения светила, управляющие судьбой, и которая вывела из небытия первоначальный огонь жизни во чреве земли; Любовь, которая есть непресекающийся источник воды живой и для которой невозможного не существует, положила конец вражде и, хотя никто не победил в этой войне, Война сама была побеждена, посрамлена и низвержена, так что оба народа оказались у Любви в блаженном и свободном порабощении. И первые от каждого народа, от лиурнийцев, и от племени Древа Эрд, Реннала, королева Полной луны, и Радагон, оплот Золотого порядка, взошли на её сладостный и страшный алтарь бескровной добровольной жертвой. Была звёздная ночь, и две рогатые луны освящали Храм обетов с двух сторон — одна растущая, другая тёмная, убывающая. Направо от святилища стоял народ Древа, крепкое и рослое племя, бородатые воины с топорами и секирами. По левую сторону, лицами к ним застыли лиурнийцы в доспехах тонкой работы, с причудливыми мечами и изящными посохами; среди них были огромные тролли и белолицые альбиноры. Они выстроились друг напротив друга длинными рядами и, стоявшие впереди смотрели друг другу в глаза, каждый смертельный враг каждому и всем, потому что один отвечал за народ и народ мстил за всякого отнятого у него вражьим железом. И тем не менее, никто не высвобождал оружия из ножен. Это было чудо, вернее его ожидание. Лиурнийцы ждали его очень давно и, с трудом веря в это, надеялись, что именно теперь обретут то, за чем гнались их предки, вглядываясь в звёздное небо, и в поисках чего их сородичи, оскорбив Великую волю, оказались под землёй, основав Вечные города. Что же сдерживало кровожадность племени Древа? Едва ли возможно ответить, но может быть, эти узы были сродни тем, что, как гласит одно сказание, удержали некогда человека-зверя от того, чтобы растерзать храмовую блудницу, что пришла к нему из города, и, проведя с ним шесть дней и семь ночей, навсегда вырвала его из лона природы, сделав добычей цивилизации. Как бы то ни было, два народа стояли друг против друга неподвижно, словно окаменев под взглядом василиска, и покров звёзд простирался над ними. Врата Храма обетов были закрыты. Внутри происходило таинство очищения. В ту ночь Реннала — та, что удостоилась лицезреть лик непорочной предводительницы звёзд, — призвала свою сестру, скрытую от всех хранительницу ночи, чистую и неприкосновенную деву щита — деву, которая не кровоточит, стерегущую колодцы Лиурнии, защитницу блаженного источника небесной росы, ночных слёз, от которых только незапятнанная могла черпать. Эта вода несла на себе двойное благословение таинственного светила, свет которого давным-давно, во мраке недостижимой древности, нисшел в неё со святых небес, как в купальню, и веками почивал в тёмной утробе благословенной пещеры, как во чреве матери и как в колыбели, устланной янтарём звёзд, мерцающими самоцветами, которые дают силу посохам волхвов Райя Лукарии и которыми её мудрецы украшают свои венцы. Что это было за чудо, то нисхождение, как не обетование возвращения, данное небесами на будущие века? И что была та благословенная вода, как не царственное дитя обета, полученное землёй в залог будущей любви? Разве не являлось оно самой любовью, которая была прежде, чем звёзды, управляющее судьбой всего, что есть на земле? Поэтому дева, стерегущая этот колодец, именовалась также девой обета и по этой же причине ничего так не боялись в Лиурнии, как власти клятвы, данной единожды и на века, так что не существовало силы, способной развязать её. Не было тайны запретнее и страшнее, чем эта, и потому никому не было позволено приближаться к колодцу. Но вот наступил вечер, и первая звезда взошла на западе, провозгласив наступление ночи. Тогда Реннала, владычица Лиурнии, королева Полной луны, наследница премудрости Райя Лукарии, повелела открыться источнику этой воды, чтобы очистить того, кого полюбила душа её, и вместе с ним оба их народа — племя озёрной Лиурнии, потомков тех, кто скитался, преследуя звёзды, и племя Древа Эрд, которых Марика Вечная искупала в своей золотой благодати. И они стояли перед закрытыми вратами Храма в ожидании очищения и освобождения безмолвно, недвижимо. И вот, едва утренняя звезда, чистая и светоносная провозвестница утра, появилась на востоке, эти врата распахнулись. Она вышла, и два мальчика, щёки которых ещё не покрылись юношеским пушком, бежали впереди неё, разбрасывая листья лавра по правую и по левую сторону, как гонцы, что торопятся донести радостную весть. Она вышла, и вздох прокатился по народам, словно огромное войско очнулось от векового сна, ибо запретное было отдано всем и сокровенное выставлено на обозрение — хранительница колодца, спрятанная сестра, про которую говорили, что один взгляд её убивает того, кто посмеет осквернить чистый лик девы обета нескромным взором. Её голова была обнажена, и каждый мог видеть белое строгое лицо и две чёрные косы, покоящиеся на серебряном панцире. Её щит — страшный щит-копье, противоположности, заключённые в одном теле — покрывал статную спину, а по обеим сторонам сильных плеч на длинной жерди висело два больших серебряных ведра с водой; в обоих руках она держала по широкой кисти из белоснежных волос. Дева медленно ступала между двумя народами, подняв красивую голову и плотно сомкнув целомудренные губы, на которых лежала печать обета — посвящённая в то, чего не могли выразить слова, не должна была осквернять ими свои уста. Все молчали вместе с ней, не то боясь нарушить торжественность момента, не то желая, разделив её безмолвие, приобщиться к тайне, которую она хранила. Только время от времени по толпе прокатывался восторженный вздох, когда она, поворачиваясь то налево, то направо, широким движением, словно собираясь ударить плетью по стоявшим, разбрасывала воду над их головами, и блестящие капли оседали на лицах, словно звёздная пыль. Они вставали на колени, протягивая к ней руки, матери подставляли младенцев под её безболезненные удары, а самые отважные тайно касались края синего, как сумерки, плаща хранительницы колодца, и нельзя было понять, течёт ли по их щекам запретная священная вода или обычные слёзы, которые проливают каждый день. И вот ночь подошла к концу и родила утро, самое нежное из всех, которые когда-либо производила заря. Открылись врата Храма обетов, и они вышли из неё, чистая и очищенный, царственная Реннала, стяжавшая мудрость ночного неба и узревшая луну, рука об руку с Радагоном, крепостью Золотого порядка. Реннала была в высокой лиурнийской шапке, расшитой золотом, под которой можно было увидеть узкую линию чёрных, как ночь, волос — мрак древнего и влажного сладострастия хаоса, из которого вышла упорядоченная цивилизация; лишённая света чернота первобытного потока, породившего звёзды, в которую заглянули лишь самые отважные отступники Райя Лукарии и, заглянув, ужаснулись. Радагон шёл с непокрытой головой, и все видели его длинные рыжие волосы, которых он станет стыдиться в дальнейшем, а может, стыдился уже тогда. Красный — цвет ненавистных гигантов, первобытной мерзости, рабов страшного и нечистого внешнего бога, в глазу у которого помещалось девять зрачков; отметина дикости, бывшей прежде Золотого порядка, след ужасного, противного Древу пламени, пылавшего в их чреве. Впрочем, разве сам Радагон не был тогда лишь дикарём, про которого никто не знал, откуда он пришёл, словно некая звезда беззвучно и тайно спустилась с небосвода? Едва ли кто-то даже из самых сухих и въедливых жрецов, пропитавшихся пылью архивов, размышлял тогда над этими вещами — подобные рассуждения и уподобления сделаются достоянием более поздней эпохи, когда великие дела не вершатся, но осмысливаются. В то утро они просто шли, держа друг друга за руку, рослая женщина и статный мужчина, могучий воин и полководец вместе с гордой волшебницей, оба высокие, величественные, полные сознанием своей силы, вышагивающие уверенно и степенно, как ранее шли навстречу друг другу, ведя войска в бой. Взгляните на неё, на эту женщину; я хочу, чтобы вы посмотрели на неё пристальнее своим мысленным взором — на то, какой она была тогда, королева Реннала, земная наследница Полной луны, её доверенное лицо, впитавшая нежность звёзд и их ужасающую, ослепляющую мощь. Она читала в небесах, как в открытой книге, и земные племена подчинялись ей, наполняя королевские сокровищницы своими дарами; волхвы Райя Лукарии, вглядывавшиеся в таинственные бездны и привычные к бездонному и безответному взгляду пропасти, склоняли головы перед мудростью владычицы Лиурнии, посрамлённые и обезоруженные; вражеские войска рассеивались, когда она въезжала на поле боя в своей колеснице. Она вышла на единоборство с божеством и не проиграла ему — сама божественная если и не по природе, то по величию своих деяний и своей личности, королева-пророчица, видящая ясно сквозь хитросплетения неба и судеб. Знала ли она об истинной сущности своего супруга, имела ли интуицию к пониманию его несколько более тесного и тёмного, чем можно было бы предположить, отношения к Марике Вечной, которое в последующие эпохи породит столько споров и мнений? Сложно сказать, но даже если так, не должно ли это было выглядеть для неё проявлением высшей гармонии, манифестацией истинно божественного, увязывающего противоречивое и примиряющее его, таинственным образом совмещающего взаимоисключающее. Поэтому она шла к брачному ложу с царственным достоинством — она, чистая и неприступная, мистически пугающая в своей недоступной вышине — помазанница и избавительница своего народа, жертва за него и его владычица, отбрасывающая ныне то, что было так ценно, но приобретающая несравненно большее; отвергающая себя, чтобы возродиться в новом качестве, добровольно покоряющаяся, чтобы возвеличиться. Ныне Реннала снисходила до такой земной, плотской по своей сути процедуры, как брак, и это непостижимым, удивительным образом уравнивало её с любой другой женщиной, даже самого незначительного происхождения, не унижая королеву, но, напротив возвышая последнюю до неё и ненадолго делая сопричастной величию. Поэтому она шла и говорила те слова, которые затем будут веками повторять тысячи уст. Их будет произносить и знатная дева, встречающая своего жениха, облачённого в шёлк и бархат, и бедная крестьянка, у которой едва хватило на приданное, ибо эти слова, произнесённые, когда сочетались золото и серебро, свет и сияние, Древо и Луна, земля и небеса, установили брак. Она говорила, и губы алели на её белом лице, словно на поверхности луны расцвели две розы. Её слова были: — Радуйся, гора Гельмир и торжествуй Райя Лукария, ликуйте озёра Лиурнии! Ибо тот, кого ждала мать моя и о ком тосковала мать матери моей, посетил меня; возлюбленный, которого искала душа моя, взял руку мою, светило, след которого глаза мои искали в темноте небес, спустилось ко мне. Много источников у меня, и сестру мою поставила я сторожить колодец мой, копьё её разит больнее, чем жало скорпиона. Никому не позволено видеть сестру мою, и голос её похоронен в молчании ночи, смерть ждёт каждого, кто будет искать увидеть её и гибель каждому, кто попытается приблизится к колодцу моему; проклятие на каждого, кто дерзнёт пить из него; голоса сестры моей не слышал никто и никогда. Но днесь, о возлюбленная сестра моя, сбрось покрывало с лица твоего, пусть оно облечётся светом и все видят его. Ибо я повелела тебе, и ты открыла врата источника, я пришла к тебе, как смиренная просительница, и ты дала пить возлюбленному моему, потому что его любит душа моя. Я умолила тебя, и печать спала с уст твоих, чтобы принести ему: «Блажен, блажен». Возлюбленный мой есть меч, разящий без промаха и сокрушающий сильных, он разрубает змея, пресмыкающегося в траве и поражает орла, летящего высоко в небе; но вот золотой клинок заключён в серебро, и не будет более вражды, ибо я дала обет: о возлюбленный мой, отныне и навеки я буду твоими ножнами. Радуйтесь, народы, и веселитесь, племена земные, ибо свершилось обещанное отцам нашим, о котором пророчествовали отцы отцов наших. Нет более сокровенного, ибо оно вышло и явилось всем, как свет является из-под покрова ночи. Наступил день долгожданный, обетованный, потому сказанное втайне повторяйте явно: «Блажен, блажен». В это время разрешились уста у бывших там, и дыхание жизни прокатилось по двум народам. Все повторяли за Ренналой слова благословения громко, радостно, они пели песни ликования и заключали друг друга в объятия, пока жрецы в льняных одеждах, которые шли за царственной парой, степенно выступая в сандалиях из пальмовых ветвей, одной рукой бросали голубые цветы, а другой разбрызгивали благовония из золотых и серебряных сосудов под бой лейнделльских тимпанов и нежные звуки лиурнийских свирелей. В украшенных золотом и серебром носилках несли огромного жреца-черепаху в высокой шапке — когда-то эти мудрые создания были ритуальной пищей. Девушки и юноши, облачённые в белое, выступали с брачными факелами, светившими золотом и лазурью. Были радость и веселие по всей земле, и Марика Вечная посетила брачный пир вместе со своим консортом Годфри, львом Древа, прирученным ей. Плод их божественного союза, Годвин, первый и праведный сын, чистый побег золотой ветви, сидел одесную её. И рука богини совершала возлияния; тогда благодать почила на народах. Девы щита не было на этом пире. В одиночестве она продолжала нести свою священную службу, отпустив двух мальчиков-вестников и направив стопы в ту сторону, куда, кроме неё, никто не мог идти. Путь её лежал туда, откуда начался, в священную еловую рощу, хранившую пещеру завета, в тёмной глубине которой бил источник небесных слёз, образуя подобие подземного озера. Она уже приблизилась к святая святых, когда её острый взор привлекло зрелище, сумевшее смутить твёрдый, знающий лишь долг дух девы. Совсем близко от того места, куда не должна была ступать нога ни смертного, ни бессмертного, застыла коленопреклонённая фигура, распластавшаяся на высоком, как алтарь какого-то неведомого божества, камне, словно молитвенник, обессилевший в своём бдении. Что-то от оцепенения внезапной и мучительной смерти было в жёстких и угловатых изгибах этого тела, очертания которого угадывались под тяжёлыми складками багрового плаща; какое-то короткое, но нестерпимое страдание таилось в двух жилистых, чрезмерно длинных руках, сцепленных у склонённой головы, от которой, словно рябь от брошенного в воду камня, расходились пряди огненно-рыжих волос — точно таких же, как у того, с кем сочеталась её сестра, примета связанного с божественными тайнами и вместе с тем пугающая метка запретного варварства, красный. Складки одежды слегка колебались: это, близко прижимаясь к застывшему на камне и медленно изгибая кольчатые тела, словно обнимая ими иссохшее дерево, извивались две огромные змеи с тусклыми зелёными глазами и чёрными перепончатыми крыльями над головой у каждой — безумное и оскорбительное дерзание на полёт в пресмыкающемся. Что-то почти сладострастное было в их неторопливом и бесцельном движении, которое не встречало никакого сопротивления со стороны коленопреклонённого — противоестественная терпимость к омерзительным гадам, которая говорила в пользу того, что смерть завладела этим телом. Однако неподвижная, но пламенная мука, скрытое напряжение, которое угадывалась в его членах, намекало скорее на извращённую, полную страданий жизнь. Чистая не должна была прикасаться к больным и калечным, тем более — к мертвечине. Ей следовало привести кого-то, чтобы разобраться с этим делом, но она не стала поступать так. Прельстил ли её намёк на жизнь, противоречиво заключённый в том, что казалось мёртвым, или, может, само очарования этого дня, дня исполнения обета, соблазнило хранительницу колодца испытать самоценную силу собственной чистоты? Возможно, отсутствие шлема, сквозь который её глаза смотрели на мир, позволило сквозь них войти в сердце девы недозволенному любопытству? Или, может, пламенный цвет волос, разбросанных по камню-алтарю, заманил её обещанием близости к тому, что находится за пределами дозволенного персти — разве мало ей было тех тайн, от которых она уже вкусила? Так или иначе, дева протянула к этим волосам руку и, раздвинув их на затылке, ощутила, как бьётся у неё под пальцами яремная вена. Кожа того, кто стоял на коленях, была сухая и горячая. — У тебя холодные руки. Кто бы ты ни был, оставь меня и не прикасайся ко мне. Он говорил тихо и медленно, словно не вполне очнулся от глубокого сна. Дева отняла руку. Человек поднял голову и посмотрел на неё. Один глаз у него оставался закрыт, словно, несмотря ни на что, продолжал смотреть тот сон, из объятий которого она попыталась его вырвать. Другой, внимательный и недобрый, светился расплавленным золотом в обрамлении огненных ресниц. Одноглазость, частичная слепота — примета созерцающих божественные тайны, взгляд которых губителен и страшен. Она никогда не видела его, но узнала, потому что молва о том, кто был перед ней, ползала по земле, как ночной туман. Мессмер, сын Марики. Если Годвин, дитя Годфри, был царственный первенец, начало Золотого порядка, рождённый в свете и от освящённого союза, то появление Мессмера покрывал первобытный мрак. Никто не знал ни времени его рождения, ни отца, от которого он был зачат, так что, роди его любая другая женщина, это неизбежно послужило бы поводом для пересудов. Но его матерью была богиня, единственная и вечная, дающая жизнь всему, а он был её сыном, которого она, в полноте и изобилии своего материнства, словно бы не желала делить ни с кем, ревнуя о том, чтобы быть божественно-одинокой в этом удивительном родительстве. И если Годвин, золотой отрок, чью жизнь от утробы матери осенял свет, рождённый в браке и от брака, был подтверждением её царственности — ибо полнота владычества достигается в супружестве, — то Мессмер, ходящий в тени, чьё происхождение покрывал мрак, так что, казалось, будто он был всегда, рождённый до начала и без отца, являл собой живое свидетельство её производственной силы, был воплощением материнства богини. Поэтому в самом его существовании заключалось нечто интимное, не подлежащее выставлению на всеобщее обозрение, сокровенное, о котором говорят полунамёками и опустив глаза. Ибо засвидетельствованное им всесильное материнство Марики в своём всемогуществе словно бы распространялось на всех, и через этого скрытого сына каждый, принадлежавший Золотому порядку, был непостижимым образом усыновлён богиней. Вечный сын вечной матери, Мессмер был тайным сиянием её славы. Их взгляды встретились. Его брови, доселе напряжённо сведённые, вздрогнули, и он несколько порывистым движением встал с колен — только затем, чтобы тотчас согнуться в глубоком поклоне перед хранительницей колодца — движение, которое вполне подходило к его изогнутой, скривлённой набок, почти горбатой фигуре, словно бы, несмотря на высочайшее происхождение, несшей на себе печать врождённого рабства. В то же время две змеи, обвивая его плечи, тянули свои длинные тела у него из-под плаща, и, возвышаясь над склонённой головой, смотрели на деву щита испытующе, властно и угрожающе, будто бы безмолвно повторяя за своим хозяином: «Не прикасайся». — Прости мои недостойные речи, о чистая, я не знал, к кому обращал их. Мессмер, сын Марики, приветствует тебя. Никому не позволялось говорить с ней, и дерзнувший на это, был повинен смерти. Хранительница источника имела власть судить преступившего этот закон и немедленно исполнить приговор над ним, но щит-копьё остался висеть у неё за спиной. Она осторожно, непривычным движением склонила голову в знак ответного приветствия и лёгким, почти боязливым взмахом руки попросила его выпрямиться. Мессмер остался неподвижен. — Не вели мне подниматься, пока не выслушаешь. Я знаю, что никому не дозволено вступать в пределы этой рощи, знаю также, что никто ни из смертных, ни из бессмертных не должен осквернять слух твой своими речами. Но, поскольку сегодня ты открыла лицо, прежде запретное для взора, и растворила врата источника, который поставлена охранять, я самовольно встал вместо тебя в твою стражу, которую ты оставила по велению твоей сестры. Я ждал тебя здесь всю ночь, как часовой, охраняющий военный лагерь, и ты видишь, что я был плохим часовым, потому что к утру веки мои отяжелели. Я виноват перед тобой и потерпел поражение в том, чтобы хотя бы в малой мере смягчить свой грех, но только утяжелил его, ибо я не узнал тебя и, не узнав, оскорбил. Но, может быть, именно моя вина убедит тебя исполнить просьбу, с которой я прибегаю к тебе, ибо, истинно, я пришёл просить, хотя не умею этого — прости мне и это. Десница моя сокрушала челюсти драконов, как скорлупу яйца, и гиганты падали в подножие ног моих, как колосья под косой селянина, когда в плодоносных долинах Кайлида приходит пора жатвы. Сокровищницы матери моей полны военной добычи, и всё, принадлежащее ей, она дала и мне. Нет ни одной вещи, которой я не мог бы приобрести силой или золотом. Но оба эти средства бессильны теперь, потому что я, уже дерзостно оскорбивший твою чистоту, не желаю порочить тебя, ни ставя под сомнение твоё ратное искусство, ни пытаясь подкупить неподкупную щедрыми дарами, потому что тем самым я только усугубил бы свой грех. Ибо, истинно, я грешен, и грех мой непрестанно предо мною. Поэтому я пришёл просить тебя. Я знаю, есть слово, молвимое в народе, что испивший из твоего колодца очищается от всякого греха, ибо она имеет силу поворачивать судьбу вспять, устраняя всякое зло, словно небывшее, покрывать мраком день, в который оно свершилось, и изымать ночь, в которую злое было замыслено, из числа ночей, так что оно становится будто зародыш, умерший во чреве матери и не увидевший света. Если верно это слово, то я, никогда никого не просивший, прошу ныне тебя. То, что ты сделала этой ночью мужу сестры твоей, сделай также и мне, и таинство, сотворённое с ним, сотвори также и мне. Дай мне пить из твоего колодца, ибо я жажду, ибо очищения, дарованного народам, недостаточно, чтобы омыть меня. Был ли в его просьбе смысл? Разве не дала она ему согласия заранее, когда, зная, что может нарушить заповеданное ей, коснулась его кожи? И разве не было это обещание подтверждено, когда дева щита не взяла в руки своё грозное оружие, хотя долг требовал от неё этого? И дева опустилась на колени рядом с ним, застывшим в поклоне. Она коснулась его сандалий, сделав движение, которое означало: «Приходи без обуви». Её рука сорвала один из мелких голубых цветов, в изобилии росших в святой роще, нежный цветок льна, из которых ткачихи Селлии плетут тонкие ризы для жрецов. Дева указала на него, дотронувшись до багрового плаща своего просителя, и это значило: «Приходи, облачившись в льняные одежды». Наконец, она взяла ещё четыре цветка и, подняв глаза к небу, где находится чертог непорочной безбрачной луны, раздавила два из них, а два оставшихся вложила в его руку, и он понял, что этим она сказала: «Приходи на исходе второй стражи ночи». Они встали, и он поклонился ей ещё раз, после чего ушёл с поспешностью.