1.2. Колодец

Мессмер явился к пещере обета в середине ночи, как и было ему велено, бесшумно шагая по влажной траве босыми стопами. Из-под его белой туники, прильнув теснее к телу и настороженно прижав головы одна к плечу, а другая к бедру, выглядывали крылатые змеи. Дева ждала его, сидя на камне. В ногах у неё стоял небольшой кувшин из чернёного серебра. Её щит и доспехи лежали тут же, волосы были распущены. Всё одеяние хранительницы колодца составляла длинная рубаха из серебряных нитей, ничем не подпоясанная. Единственной защитой ног были браслеты с подвешенными к ним колокольчиками из того же вещества. Мессмер протянул ей два голубых цветка, которые она дала ему прошлой ночью, словно в знак невысказанной клятвы. Края их полупрозрачных лепестков слегка поникли, тронутые гниением. — Не страшись вида змей, дева, ибо они не то, чем кажутся. Я не расстаюсь с ними, потому что это мудрый друг, и пусть он будет свидетелем того, что ты сделаешь мне, недостойному. Нечто от божественных тайн было в том, что он назвал своих пугающих спутников сначала в двойственном, а после в единственном числе, и это вполне соответствовало торжественности минуты. Дева встала, и колокольчики, подвязанные к её обнажённым щиколоткам, тихо зазвенели. Она взяла из его рук цветы и, вложив их в свои строгие уста, проглотила. Затем хранительница источника, одной рукой прижав к телу кувшин, подвела Мессмера к расщелине, которая служила вратами к колодцу завета. Нагнувшись и сняв браслеты с ног, она положила их у входа в пещеру — обещание возвращения, — ему же движением руки велела ждать на этом месте и не сходить с него. После этого дева начала медленно и бесшумно спускаться по скользким камням в святая святых. Хранительница колодца шла этим путём, тесной и неверной дорой глухой тьмы, которой только она одна могла ступать, ибо любой другой, войдя сюда, решил бы, что этот мрак есть смерть и что его тишина — бессмысленное молчание первобытной и бессловесной бездны, поглощающей всё и не терпящей никакой жизни. Темнее самой чёрной ночи был он, подобен зрению слепого, родившегося без глаз, а безмолвие его — безответнее немого и недоступнее, чем слух глухорождённого. Но она не боялась. Дыхание её жизни принадлежало этой пещере, и таково было единственное предназначение хранительницы колодца — бесконечно и с напряжением вглядываться в эту бездонную глубину с надеждой, в конце концов достигнув в своём целомудрии высших пределов внутренней сосредоточенности, увидеть в её мраке свет, который светил прежде, чем вещи обрели форму, и услышать в безмолвии обет, высказанный ранее, чем было сложено первое слово. Хранительница колодца должна была наполнить свой кувшин во второй раз. Дева плавно вступила в подземное озеро, и тишайший плеск нарушил молчание пещеры — с таким звуком, должно быть, до начала времён тьма отделилась от света, породив всякое разделение, существующее во вселенной и приводящее её в движение. Складки рубахи медленно тяжелели, впитывая влагу и замедляя ход. Дева продолжала идти. Вода вторила её шагам, тяжёлая и ленивая, как костное и бесформенное первовещество, давшее начало всему. Она достигла её колен, когда слуха хранительницы коснулся лёгкий шум, гулко и мерно трепещущий в глубине пещеры, словно чьё-то исполинское сердце. Вода сопротивлялась, но дева шла вперёд и вперёд, обхватив пустой кувшин, как дитя — вперёд, навстречу звуку, который всё усиливался и усиливался; она разрывала воду с тем же радостным напряжением, с каким первооткрыватель плуга разрезал девственную до той поры плоть матери-земли. Когда хранительница вступила в озеро по пояс, звук уже почти оглушал её — как до этого оглушала тишина. Это был шум льющейся воды, рёв источника. Она была совсем близко. Совершив ещё несколько шагов, дева ощутила прикосновение брызг на лице и груди. Час настал: словно протягивая руки к огромному и свирепому зверю, желая его приручить, она подняла кувшин, подставив его под широкую струю водопада, бившего из скалы. Влага побежала по её пальцам, и дева почувствовала, как тяжелеет в них её сосуд. В доли мгновения он переполнился, и поток, омывавший её руки, сделался сильнее. Она подалась вперёд, так что кувшин оказался у неё над головой, и вступила в водопад. Поток наполнил тяжестью её волосы, ударил в лицо, проник в приоткрывшиеся уста, прошёл сквозь тело в бесконечном и ревностном стремлении соединиться с тем, что уже излилось из него — с подземным озером, в котором хранительница стояла и из которого черпала воду для обрядов, более доступных для смертной персти, не способной выдержать истинного сияния, но лишь отражение. И дева пропустила его, и стала с ним одним. Она была сосудом, и поток реки небесной наполнил её. Она была источником, и вода изливалась через неё. Благословение ночи почивало в ней, как дитя в колыбели. Дева медленно опустила кувшин к груди. В этот миг земля сотряслась и свод пещеры раскололся со страшным грохотом. Два больших камня упали в озеро по обе стороны от хранительницы, всколыхнув воду. Тогда она была поднята к небесам, как бы на облаке, и вознесена в сиянии, ибо в этот час Двойная луна призрела на деву колодца и посетила её. И она беседовала с ней. Когда же вознесённая вновь оказалась внизу и бёдра её погрузились в воды озера, то очи у неё отверзлись, так что она во всей полноте охватила взором внутренность пещеры, доселе совершенно недоступную для глаза, ибо свет теперь сходил в святая святых через пролом. Взгляду девы открылось зрелище её стен, и она увидела, что мерцающие самоцветы на них суть подобие зубов дракона и что бесчисленные змеи свили себе гнёзда в углублениях скал, и увидела также, что мерзости свисали со сводов, склизкие и бесформенные, и что два перста, указующих на небеса, вышли из земли в том месте, где был источник, преградив ему путь. Она опустила голову, но не смогла достичь взглядом дна озера, ибо вода в нём была черна от крови. Эту кровь исторгало её лоно. Тишина наполняла пещеру, потому что поток из скалы прекратился. Вода в озере медленно убывала, словно некое чудовище понемногу выпивало её. Она услышала шум шагов и плеск от падения. Мессмер вбежал в пещеру, и бросился к деве, желая не то удостовериться в её безопасности, не то избавить от несуществующей беды. Он поскользнулся и, с трудом удержав равновесие, протянул руки к той, кого хотел спасти неизвестно от чего. Их пальцы соприкоснулись на кувшине. Его лицо было окровавлено, а туника разорвана, и хранительница увидела, что в его обнажённой груди на месте сосков зияло два больших отверстия. Сквозь них тянули свои кольчатые тела крылатые змеи, его постоянные спутники. Они пригнули головы и тяжело хватали воздух, разинув розовые пасти и обжигая кожу девы своим дыханием. Грудь Мессмера прерывисто колебалась. Кровь капала у него с плеч, соединяясь в озере с кровью девы. Вода уходила. Она едва доставала теперь до их колен, но кувшин в руках у хранительницы был полон. Настойчиво, почти с угрозой, она приблизила его к губам Мессмера, вонзившись ногтями в его пальцы и вцепившись в лицо взглядом, полным не то гневного и горького упрёка, не то почти нежного сожаления. Это была последняя капля чудесной небесной росы на свете. И он пил из её кувшина, сплетя свои пальцы с пальцами девы. Одна из змей обвилась вокруг его шеи, слизывая кровь с ран, другая же протянула голову долу, к опускающейся глади озера, и жадно лакала из него, словно бы желая поглотить как можно больше влаги, пока та не стала добычей камней. Наконец сосуд хранительницы колодца опустел, и не было воды в нём. Вместе с ним пересохло подземное озеро, и поток воды небесной в источнике обета пресёкся навсегда. И она совершила таинство очищения в последний раз, дважды сказав Мессмеру, сыну Марики: «Блажен», — и прибавив к ним сокровенный призыв той сущности, которая навсегда отнимала своё благоволение от пещеры, избрав для себя новый сосуд. Хранительница сказала: «Взойди, Двойная луна». И свод пещеры сомкнулся вновь. Дева отдала кувшин своему спутнику и, взяв его за руку, потому что он не знал пути, повела к выходу. Камни у них под ногами были сухи, как песок, и горячи, как угли. Когда они вышли из пещеры, заря уже раскрывала звёздам свои багряные врата. Дева ступала по траве, и та чернела у неё под стопами, потому что кровь текла по её ногам, и они сделались красными, как у селянки, топтавшей в точиле, когда в плодоносном Кайлиде поспевает виноград. Браслетов, что она оставила у входа, не было на месте. Мессмер вернул ей кувшин и, сердечно поблагодарив, удалился. Дева встретила восход, обратив лицо к Древу Эрд. Она стояла у камня, много позднее, в память о прямом сообщении с небесным, которого более не было, названного алтарём лунного света. Её доспехи и щит-копьё лежали тут же, но для них не осталось применения: сестра поставила её сторожить источники Лиурнии, но своего колодца она не уберегла.

***

Мудрецы Райя Лукарии довольно быстро нашли благочестивое и вполне правдоподобное объяснение для того, что произошло с главной лиурнийской святыней. Поскольку царственная Реннала сочеталась браком с Радагоном, оплотом Золотого порядка, и над ним был проведено таинство очищения, сокровенным образом сделавшее возможным союз земного и небесного, то, следовательно, обет, данный в незапамятные времена, был теперь исполнен, а высшая нужда в сокрытом источнике, подтверждавшем действительность этого обета, исчерпана. По этой причине, произошедшее в святой пещере есть не что иное, как подтверждение действительности таинства и утверждение благословенной завершённости совершённого брака. Этот вывод подкреплялся также тем, что священные Пальцы, провозвестники Великой воли, источника благости и высшего порядка, избрали пещеру себе жилищем, подтвердив своё благоволение над Лиурнией, а также неразрывную связь дома Кария с божеством. Из-за известной посвящённым щекотливости ситуации, связанной с присутствием где-либо Двух пальцев — присутствием, которое само по себе ставило под вопрос как единоличность власти нынешнего бога, так и бесконечность его правления, — все пришли к негласному соглашению, что, хотя Пальцам, без сомнения, надлежит оказывать высшие почести, поклонение им должно сопровождаться сообразной обстоятельствам сдержанностью, если не сказать секретностью, не слишком, впрочем, вызывающей, чтобы не навлечь разрушительный и непостижимый гнев Великой воли, память о котором ещё была вполне жива. Поэтому, дабы из-за непочтения к спрятанной в земле святыне самим не лишиться неба, над местом, где теперь обитали Пальцы, лиурнийцы возвели большой храм. Название его, подлинное значение которого истёрлось, некоторые толкуют как собор Небесной руки, другие же — как собор Спрятанной руки. Когда у Радагона и Ренналы родится наследница и девочка подрастёт, её приведут сюда; первосвященник спустится с ней в пещеру, чтобы она предстала перед святыней. Тогда явится молодой волчонок, и дочь семьи Кария будет бороться с ним всю ночь до зари. Он не сможет одолеть её и выбьет ей глаз. И Великая воля призрит на неё и благословит её. Что касается хранительницы колодца, то её святая должность, также утратившая необходимость, в свою очередь, была высочайшим повелением упразднена, и дева, исполнявшая её, почётным образом освобождена от своей вечной стражи, а её щит-копьё был взят от неё. Принимая во внимание таинственную встречу в вышних, которой она удостоилась и доказательства которой явила, ей даровали меч, войско и собственное владение, ибо такового требовали её ратное мастерство и воинская доблесть. С той поры эта дева, получившая имя по своей царственной сестре, стала известна как Реллана, рыцарь Двойной луны.