2.2. Пир

Вечером этого дня Рикард отыскал Реллану. Он нашёл её на мосту, что изогнулся над прудом, заросшим белыми кувшинками; по его берегам, склонившись к воде, росли ивы. Она застыла, обратив лицо к небу, где не видно было звёзд, только одну из рогатых лун — явную, непокрытую; ту, что в эту пору убывала, луну королевы Ренналы. Рикард приблизился к воительнице. Та ничем не выдала, что заметила его присутствие. Подавив невольную робость, Рикард произнёс: — Моя сестра Ранни скрывается от всех, но мне известно, что ты знаешь больше нас и что это по её просьбе ты привезла с собой первосвященника Имира. Поэтому, если можешь, дай ей знать, что её младший брат желает говорить с ней. Реллана приняла его просьбу всё так же безмолвно и неподвижно, словно бы он обращался к статуе некоего древнего, далёкого и грозного божества, и это отсутствие видимого ответа, равно как и знаков того, что его просьба по крайней мере была услышана, смутило юношу ещё больше: он и прежде редко обращался к своей странной подруге напрямую. Рикард вернулся к себе — в маленький деревянный дом с дубовыми колоннами, отделанными искусной резьбой. Внутри стены и полы были покрыты коврами: те, что на стенах, изображали Древо Эрд, различных зверей и сцены из сельской жизни, на полу же — львов, раздирающих змей; и львы и змеи были вышиты золотом. Кровать со смятым покрывалом из синего шёлка стояла напротив окна, полог был откинут. Слуг Рикард к себе не пускал, и никто не убирал его покоев. Повсюду в беспорядке валялись фолианты и свитки, которые он привёз из Лиурнии. Не находя себе места, юноша развернул какой-то из них. Как и прочие книги, взятые им из дома матери, он успел выучить его наизусть — библиотеки Райя Лукарии не хватало ему. Слова, давно знакомые, убаюкали его, и Рикард забылся беспокойным сном, уронив голову на стол. Ему показалось, будто он проснулся от чьего-то визгливого крика, похожего на карканье. Юноша вздрогнул всем телом и огляделся. — Ты хотел видеть меня, правда ли это? Перед ним, чуть в отдалении, словно дух, отделившийся от стены, стояла Ранни. Он не мог разглядеть её лица: светильник погас у него на столе, а луна не давала света, хотя окно не было затянуто занавесями. Оно выходило на вторую, тёмную луну — покрытую и там, в тайне и мраке, растущую. — Ты испугала меня, — вымолвил Рикард, — Я спал и видел во сне женщину с когтистыми лапами вместо ног — с такими же лапами, как у этих чудовищных птиц, похожих на выкидыш. У меня была одна такая, — он бормотал, ещё не вполне оправившись от забытья, — Кто-то из удельных владык привёз её королеве Реннале в подарок, а она отдала мне, зная, как я люблю диковинных зверей. У меня было много птиц, самых разных, со всего света. Они кричали причудливыми, пронзительными голосами. Но эта птица всегда молчала. Однажды она просунула лапу сквозь прутья, сломала замок и улетела... Это очень страшная птица, и у этого видения были такие же когтистые лапы. Мне никогда прежде не снилось таких снов. — Разве ты младенец или мучаешься родами, чтобы тебе бояться подобных знамений? — Зачем ты смеёшься надо мной? — он замотал головой, желая до конца сбросить с себя наваждение, — Вздор! Такого видения испугался бы даже владыка Годфри. Развратница с птичьими лапами и тёмными очами, ночная демоница, похищающая первенцев... Никто не знает даже, как она выглядит — кто-то говорит, что это змея, другие, что птица, третьи, что женщина, а прочие, что ночное привидение из снежных гор, бесплодное и бесполое, уносящее детей и питающееся их кровью, обращая в своих нечистых служителей. — Как много слов ты растратил на это древнее чудовище, которое покрыли мраком забвения, — вымолвила Ранни с ледяной усмешкой в голосе, — Как будто одержимый страстью, что нахваливает свою возлюбленную. К тому же, отчего тебе бояться ту, что давно побеждена, низвергнута в хаос небытия, в пустоту и ничто, сделана мерзостью и ужасом, так что её больше нет? Или, может, ты замыслил недоброе и зло лежит у тебя на пороге, так что ты пугаешься даже собственной тени — того, чего вовсе нет? Зачем же ты позвал меня, в таком случае? Может, ты хочешь избавиться от ужасных снов, которые тебя терзают? Тогда тебе лучше попросить помощи у кого-нибудь из наших целителей. — Едва ли у них найдутся такие снадобья, которые есть у тебя. Разве наши целители собирают кладбищенские фиалки или ходят по подземельям, где текут две великие реки? Разве рвут они там травы, что растут, не видя света? Скажи, правда ли, что с тех пор, как на свет появились близнецы, в этих пещерах стали расти странные цветы, наподобие лилий? Я слышал, как каменщики, которые делали пристройку в нашем саду, говорили о них. Будто бы если их истолочь в ступе и добавить в еду или питьё, то человек, отведавший такой пищи, засыпает крепчайшим сном, и никто не в силах разбудить его, страшным, тяжёлым сном, сном, наводящим ужас. — Сон действительно имеет в себе нечто зловещее, — уклончиво сказала Ранни, и он почувствовал на себе цепкий взгляд её единственного глаза, взгляд из мрака, — Можно сказать, это то, что Марика оставила нам от силы Темноокой, когда победила её, частица той запретной тени. Или, вернее, то, что не смогла подчинить себе. Она вырвала у этого зверя зубы, но не уничтожила его самого. Во сне человек как бы живëт и не живëт. Там возможно то, что никогда не произошло бы наяву, и вещи, творящиеся во сне, подчас кажутся более настоящими, чем существующие в действительности. Однако всë это видение и обман — обман тем более коварный, чем сладостный, ибо удивительные и страшные видения, призраки бездны и беспорядка обитают во сне. Как будто законы природы не властны над ним, как будто Великая Воля не проникает туда. И в то же время сон столь невинен. Кажется, что он так непостоянен, его так легко рассеять. Но то, что кажется безобидным, часто оказывается опасней чудовищного на вид — того, что неистовствует и беснуется. И вот, во второй раз ты заводишь со мной разговор о вещах весьма страшных. Почему? — Потому что... — Рикард на мгновение замялся, — Потому что я желаю некоему существу этого сна. Я желаю, чтобы он вышел из дня, чтобы он отправился в путешествие очень далеко — отправился путëм, где дорога не выводит обратно... — Ты хочешь, чтобы он умер, — подытожила Ранни. Лицо Рикарда свело судорогой. Он медленно кивнул. — Ты решил взяться за дело мрачное и ужасное, — продолжила Ранни, — Так начни с того, чтобы иметь смелость называть вещи теми именами, которые им соответствуют. Так кого же ты желаешь умертвить? Может быть, какую-нибудь птицу? В любом случае, ты, я думаю, вполне в силах справиться с этим в одиночку. — Нет, Ранни, нет... Тот, кого я... Тот, кому я желаю, чтобы его более не было, гораздо крупнее птицы, но, клянусь, ничтожнее самого подлого зверя, отвратительнее зловонного гиппопотама, который ложится с собственной сестрой и входит с ней в сношение, валяясь в болоте. Сказать по правде, он вовсе и не живёт, как всё живое, он отрезан от Древа и не возвращается в него, и нет в нём ни капли золотой благодати. Это мерзостная лягушка, рождённая из сгустка холодной и тёмной ртути, презренный раб, нечистый альбинор. — Не тот ли это, которого Мессмер выкупил и так ценит? — Да, именно он. — Так значит, ты хочешь убить друга нашего брата? Почему же? Впрочем, неважно. Откажись от этого замысла или обратись к кому-нибудь другому, потому что я едва ли в силах помочь тебе, даже если бы хотела. — Не обманывай меня! — губы Рикарда вздрогнули от возмущения, — Разве наша… разве королева Реннала не обучала тебя магии? — Королева Реннала, — со льдом в голосе произнесла Ранни, — действительно обучала меня своему искусству. Но я думала, нашему брату известно, что в Райя Лукарии исследуют многоподвижные небесные сферы, а равно населяющие их светила, и то, как применять силу этих светил в честной битве. Должно быть, наш брат перепутал Академию с какой-то другой школой в иной, очень далёкой земле, где действительно под видом волшебства учат искусству скрытного убийства, а её руководительницу — с деревенской колдуньей, что собирает ядовитые травы у топей и, распустив волосы, шепчет заклятия над отравленным зельем. — Я не скажу такого про королеву, но что отравленные зелья — это по твоей части, мне хорошо известно, как и то, что в лесу ты себе собираешь отнюдь не цветы для венков. Скажи-ка на милость, отчего две подряд девушки, которые прислуживали тебе и помогали одеваться, умерли друг за другом, всего в одну ночь покрывшись чёрной сыпью и задохнувшись? Или почему юноша-садовник, который всё время смотрел на тебя своими масляными карими глазами и каждое утро приносил тебе свежие розы, отчего он испустил дух и тело его словно бы расплавилось, источая зловоние, как протухшая рыба? — Он видел меня, когда я купалась, — холодно сказала Ранни, — Впрочем, какое это имеет значение? Всё вышло из Древа — и к Древу всё возвращается, раньше ли, позже ли. Разве есть в этом что-то страшное? Тем более, стоит ли так печься о каких-то рабах? Тем, кто стоит высоко, не пристало беспокоиться о ничтожных и пресмыкающихся в грязи… — Мне нет дела до слуг, пусть даже ты истребила бы целую сотню, — с нетерпением произнёс Рикард, — Всё, что мне нужно, это твои снадобья, поделись со мной ими, и я взамен дам всё, что ты у меня ни попросишь. — Ты не дал мне закончить, — чуть тише, чем обычно, произнесла Ранни, и он, без сомнения, устрашился бы этой едва заметной перемены, если бы стремление получить желаемое не делало его слепым и глухим, — Высокородные обычно не снисходят до тех, чьё происхождение низко, но с Гаем дело обстоит иначе, он ближайший друг сына Марики. Для всех нас будет лучше, если этот альбинор останется жив и здоров. — Нет, это не будет лучше… Послушай, Ранни, он оскорбил меня, этот подлый раб оскорбил меня и ударил — твоего брата, брата наследницы дома Кария и дома Древа Эрд, лиурнийской принцессы. Разве можешь ты стерпеть такое? — У Древа Эрд есть и другие наследники, а у дома Кария их нет и не будет, это тебе известно так же хорошо, как и мне. Если альбинор оскорбил тебя, то вызови его на поединок и бейся с ним, как это подобает мужу. Если же ты боишься, то заслужил полученное оскорбление тем более, чем ничтожнее тот, кто внушает тебе страх. — Кто боюсь, я?! — вскипел Рикард, — Да это ты боишься! Чего ты так боишься? Ты думаешь, если с альбинором случится нечто чудовищное, то это станет известно Марике — ну так что же? Ты же сама сказала, что те, кто высоко, не заботятся о пресмыкающихся в грязи, а кто более высок, чем Марика? Кто более нечист, чем альбинор, эта жаба в обличье человека? Или, может, тебя пугает, что Марика станет допытываться, для чего тебе понадобилось проверять действие ядов на слугах? Тогда уже она сама испугается тебя — испугается так, как боялась Темноокой, как все её боялись. Да только где она теперь? Маликет сокрушил еë кости, а имя этой развратницы навеки стёрто из книги жизни, но он взял её оружие и хранит его. Он обратит его против всякого, на кого укажет Марика, если ей покажется, что кто-то хочет завладеть силой Темноокой. Тогда этот свирепый волк с львиной гривой растерзает его и снимет с него кожу, слышишь, Ранни? И Марика может узнать об этом очень скоро, об этих странных происшествиях со слугами, даже если альбинор не умрёт, вернее именно если он не умрёт, потому что в таком случае некто может указать ей на них... Он осёкся, встретившись с Ранни глазами. Она медленно сделала шаг вперёд, и что-то в выражении её лица заставило Рикарда отшатнуться. Ранни вновь приблизилась к нему, не произнеся ни слова. Он продолжил пятиться, пока не упёрся спиной в стену. Ранни подошла ещё ближе и, протянув руку, почти нежно запустила пальцы ему в волосы. — Почему ты говоришь мне всё это, Рикард? — очень тихо сказала она, пронзительно глядя ему в глаза. — Я… Я… — прошептал он севшим голосом, стараясь не глядеть на сестру, — Клянусь тебе, я хочу только, чтобы альбинор исчез, это всё, что мне нужно. Большего я от тебя не прошу. Он должен умереть… Да, умереть, он должен умереть. Никто ничего не заподозрит, если он умрёт. Альбиноры хилые и часто уходят в это путешествие, откуда не возвращаются, в страну вздохов, в край мрака, где жаждут света. Даже такие большие и сильные на вид, они все гнилые изнутри, словно большое дерево, внутренность которого съели черви. Оно кажется большим, но упадёт, стоит налететь сильному ветру. Альбинор должен умереть. Он оскорбил меня, слышишь? Он оскорбил нашу мать. Он сказал, что я дитя прелюбодеяния. Что она легла с каким-то белобрысым селянином вместо владыки Радагона, поэтому мои волосы светлы. Он говорил, будто наша мать блудница. Рикард всхлипнул он боли, потому что в этот миг Ранни впилась ногтями ему в волосы и вынудила поднять голову, так чтобы их лица стали вровень. — Он сказал это? Альбинор сказал такое про королеву Ренналу? — Да… Клянусь обеими лунами, он так сказал. Разве стал бы я тебе лгать? Пусть змея высосет мне очи и аспид пожрёт мою плоть, если я солгал! Разве могу я обманывать свою сестру, с которой вышел из одной утробы и произошёл от одних чресел? — Хорошо, — Ранни медленно отняла руку, — хорошо. Значит, он умрёт. Недавно я достала одно средство, сильнее остальных… Я колебалась, но теперь я испробую его. Раз звёзды сошлись так, то, возможно, мне суждено сделать это. — Благодарю тебя! — воскликнул Рикард, — Я знал, что ты не откажешь мне в помощи, что ты воистину сестра мне и дочь своей матери. Ты не могла снести, чтобы твоего брата оскорбляли. С этими словами он попытался заключить Ранни в объятия, но та отстранила его. — Меня не заботит ни твоя уязвлённая честь, ни праздная болтовня этого червяка. Дело ты задумал опасное для нас обоих — опасное и неверное, так что повремени благодарить меня до тех пор, пока оно не будет исполнено. — Да сотворится это по замыслу Великой Воли! — Если сделаешь всё, как требуется, то хватит и твоего собственного. — Да, да... Но что же именно я должен сделать? Как мне отравить его? — Как? — с усмешкой переспросила Ранни, — Так значит, и в этом тебе требуется моя помощь? Сначала ты сказал, что тебе нужен лишь яд, а теперь, кажется, просишь меня быть твоей сообщницей. Впрочем, пусть будет так. Раз я согласилась содействовать тебе в малом, то буду содействовать и в большем. Одно влечёт за собой другое: от некоторых дел нельзя оставаться в стороне, если оказался хоть чем-то в них замешан. Но я потребую нечто взамен. — Да, что угодно! — Ты дашь мне обет и поклянёшься во всём повиноваться моей воле, как тролль повинуется тому, кто связал его такими узами, и как драконы слушаются королевы Ренналы. Я же, в свою очередь, обещаю оказывать тебе покровительство во всём, и таким образом мы переплетём наши судьбы. Несколько мгновений Рикард колебался. — Хорошо, — наконец ответил он, медленно кивнув, — Я согласен. Ранни достала из складок платья небольшой серебряный колокольчик, мелко исписанный какими-то знаками, и позвонила. Спустя несколько мгновений дверь отворилась, и вошла молодая служанка. Прочитав подозрение во взгляде брата, Ранни произнесла: — Она никому ничего не скажет, — и затем, не поворачиваясь к девушке, добавила: — Аглаоника, принеси железную чашу, сосуд с талой водой из Замора, тисовые ветви, маленькую шкатулку из слоновой кости, которая стоит у меня при постели, толчёный янтарь и нож-коготь. Служанка молча повиновалась и через несколько минут принесла всё, что ей было велено, после чего, по приказу своей госпожи, молча удалилась. Ранни кивком указала Рикарду на пол, и они вместе сели на ковре. Ранни расстелила чёрный платок, поставила на него железную чашу, поддерживаемую с четырёх сторон медными ножками в виде змей, после чего наполнила её водой из сосуда и высыпала туда янтарный порошок. Затем она велела Рикарду повторять за ней и говорила так: — Я, Рикард, сын Ренналы, в которой почивает благословение Полной луны, сын Радагона, прошу тебя принять мой обет, который я даю тебе над этой чашей. Я даю обет служить тебе во всех путях твоих; я вверяю тебя своей воле, да будет она для меня законом. Призываю в свидетели Полную луну, да осенит она меня своим преярчайшим сиянием, Тёмную луну, да покроет она меня своей благословенной тенью; Чёрную луну Нокстеллы я беру себе в свидетели. Также звезду Востока и звезду Запада я призываю; беру в свидетели Кровавую терновую звезду... — Какая странная клятва, — пробормотал Рикард. — Молчи! — сурово сказала Ранни и продолжила, — Да постигнет меня проклятие, ужас и горе, если я нарушу свой обет, навечно, воистину. Рикард повторил за ней все слова в точности. После этого Ранни произнесла: — Я, Ранни, дочь Ренналы, в которой почивает благословение Полной луны, дочь Радагона, принимаю твой обет, который ты дал мне над этой чашей. Я обязуюсь защищать тебя во всех путях твоих; моя воля да служит к твоему преуспеянию. Призываю в свидетели Полную луну, да осенит она меня своим преярчайшим сиянием, Тёмную луну, да покроет она меня своей благословенной тенью; Чёрную луну Нокстеллы я беру себе в свидетели. Также звезду Востока и звезду Запада я призываю; беру в свидетели Кровавую терновую звезду. Да постигнет меня проклятие, ужас и горе, если я нарушу эти узы и чем-либо оскверню их, навечно, воистину. С этими словами она простёрла руку и отрезала Рикарду прядь волос ножом, который принесла служанка, — тот был украшен алым самоцветом и имел вид большого клиновидного камня, сквозь который проходила глубокая трещина. Ранни бросила прядь в воду, затем взяла Рикарда за руку и, сделав надрез, заставила несколько капель крови упасть в чашу. — Что ты делаешь? — воскликнул он, — Разве кто-то в Лиурнии клянётся на крови? — Тёмному делу подобает особый обет, — ответила Ранни и, передав ему нож, сняла шапку, высвободив две длинные косы. Он отрезал ей прядь и также бросил в чашу, так что рыжие волосы упали поверх русых. Когда Рикард поднёс нож к запястью Ранни, пальцы у него задрожали; тогда она положила свою ладонь ему на руку, и сама его рукой сделала себе надрез. — Иди за мной. Возьми эти ветви. Она поднялась, держа в одной руке чашу, а в другой — шкатулку, и привела его в укромный уголок сада, где росли разные плодовые деревья. Среди них особенно выделялась ростом и пышностью листвы яблоня с золотистыми яблоками, которые только-только набирали сок. Рядом стояло небольшое изваяние Марики, а перед ним— алтарь с лампадой; в ней ровно теплился маленький огонёк благодати. Ранни убрала лампаду, опустила её на землю и покрыла своей шапкой. Затем она велела Рикарду положить тисовые ветви перед алтарём, и открыв шкатулку, достала оттуда большую рыжую бабочку. Та, очевидно, была мертва, но её крылья медленно тлели и трепетали, словно крошечный язык пламени. Ранни опустила бабочку на ветви, и те мгновенно вспыхнули. Тогда она поставила чашу над костром и повернувшись к Рикарду, промолвила: — Дело почти сделано. Скоро огонь скрепит наш обет и доведёт его до небес. Теперь приклони ухо твое и слушай. Я пойду к Радану и скажу, что хочу разделить трапезу с ним и другими своими братьями, которых давно не видела. Он не откажет мне. Я попрошу также, чтобы все взяли с собой своих друзей. Мессмер, разумеется, приведёт альбинора. Ты должен сойтись с ним в поединке. Он вспыльчив, как я слышала? Тем лучше для тебя. Скажи ему всё то, что говорил о нём мне и прибавь самые отвратительные слухи об альбинорах, которые знаешь. Скажи ему, что он слизняк и лягушка, что его мать приходится ему отцом; что по жилам у него течёт болотная вода, а его семя — жидкая гниль. Что ноги скоро совсем перестанут служить ему, а то, что чуть выше, никогда и не начинало. В это время вода в чаше начала кипеть, и пар от неё устремился ввысь. — Итак, когда он разъярится, — продолжила Ранни, — я сделаю вид, что хочу помирить вас. Я скажу, что это происшествие — всего лишь недоразумение и плод легкомыслия, порождаемого вином и неумеренностью в пище, но потребую, чтобы вы бились друг с другом — для вида, не по-настоящему, только чтобы удовлетворить жажду мщения и загладить обоюдную вину, ибо не подобает мужу сносить оскорбление, не отомстив за него. После этого я велю своей служанке принести два больших кинжала, изогнутых, словно лунный серп. Ты, как высокородный, будешь выбирать оружие. Возьми тот, рукоять которого покрыта копотью. Его клинок будет смазан ядом, так что тебе потребуется лишь нанести альбинору небольшую царапину. Дальнейшее в твоих руках. Когда она завершила свою речь, вода в чаше кончилась, целиком обратившись в пар. Ранни наклонилась над ней и вытянула из бурого месива свернувшейся крови волосы. Среди них нельзя было различить рыжих и русых, но на мгновение вся прядь блеснула золотом, как бы источая свет. Ранни задумчиво пропустила её сквозь пальцы. В этот миг грянул гром и ливень обрушился на землю. — Вода с небес, хороший знак, — сказала она, подставляя лицо тяжёлым каплям, — дело осталось за малым. Она отдала прядь Рикарду и, сняв перстни, начала руками рыть влажную землю у корней яблони, за алтарём. Рыжие волосы выбились из кос и, растрепавшись, липли к раскрасневшемуся лицу. Когда Ранни забрала у Рикарда прядь, земля у неё на руках была черна, как кровь. Вместе они закопали волосы; обет их был заключён и скреплён. На следующий день яблоня с золотистыми медвяными яблоками засохла, и тёмно-жёлтые, тронутые гнилью листья покрыли землю под ней.

***

Как и можно было ожидать, Радан очень обрадовался, что Ранни решила присоединиться к их обществу, и тотчас взялся за приготовления к пиру. Через несколько дней в саду на помосте, устланном мрамором и яхонтами, установили занавеси из тончайшей белой шерсти и большой навес, чтобы тот давал тень и прохладу. Слуги вынесли ложа, покрытые львиными шкурами, по полу рассыпали лепестки фиалок, на столах расставили яства; принесли резные кубки из яшмы и слоновой кости, золотые блюда и курильницы с миррой и касией — бездымные, источающие сладостное благоухание без пламени, лишь силою благодати. Вокруг стола расположились юноши с опахалами и виночерпии с кувшинами. Явились музыканты с лирами и кимвалами. Подле Ранни неподвижно стояла Аглаоника. — Я пью за твоё здоровье, дорогая сестра, — Радан поднял кубок, — За тебя, за нашу богиню и мать, Марику Вечную, за королеву Ренналу, за владыку Годфри, за отца нашего Радагона! За дом Древа Эрд и за дом Кария! — Ты перечислил так много имён, милый брат, что у меня едва ли достанет силы выпить столько вина, ведь уста у меня всего одни, — Ранни улыбнулась, опустив ресницы. — Прости, я забыл, как ты взвешиваешь слова и не любишь тех, кто слишком щедро сыплет ими, — Радан добродушно засмеялся, — Ну, как бы то ни было. Выпьем, друзья. Он опустошил свой сосуд на две трети, оставшееся же вылил на землю — традиционное возлияние, жертва Древу Эрд. То же сделали Гай и Мессмер. Рикард, увидев это, повторил за ними. Реллана едва пригубила питьё и отставила кубок в сторону. Ранни осушила свой до дна. — Я никак не могу привыкнуть к этому обычаю, — объяснила она, заметив на себе пристальный взгляд Мессмера, — Простите мне. Застолье пошло своим чередом. Радан принялся было расспрашивать Ранни, почему она так грустна, отчего столь редко радует их своим посещением и чем занимается во время одиноких прогулок; она отвечала уклончиво — что вовсе не грустна, а только погружена в свои думы; что движения светил дают много пищи разуму и что уединение лучше способствует размышлениям. Радан просил было её играть им на свирели, как она часто прежде делала ко всеобщему удовольствию и как научила её «матушка» — он сказал именно так, не «Реннала» и даже не «мать», и при этом Ранни едва заметно вздрогнула. — Я забыла свою свирель в Лиурнии, — сказала она, отвернув лицо, — пусть там и остаётся. Мне не следует рассеивать ум такими праздными вещами. К тому же здесь у нас нет недостатка в превосходных музыкантах. — И ни один из них не может сравниться с тобой! — сказал Радан, — Помнишь, как отцу нравилось, когда ты играла? — Когда-то он любил слушать, как играет королева Полной луны. Но сейчас, кажется, звук лейнделльской лиры милее ему, чем печальной голос лиурнийской свирели. — Может быть, может быть. Как жаль, что он так редко бывает здесь. Бывает ли вообще? — Я думаю, отец не приезжает к нам не по своей воле, — промолвила Ранни. — Да, конечно… Теперь у него много дел. Я видел его, когда был в столице. Он говорил, что хотел бы, чтобы и мы там жили. Особенно ты, Ранни, он ведь всегда любил тебя больше всех. Отец говорил, что попросит нашу мать взять тебя в Лейнделл, чтобы ты жила вместе с ними, с Годвином и новорождёнными близнецами. — Вот как? — Это было бы прекрасно, ты не находишь? Беседа продолжалась в том же духе. Ранни смотрела на Радана задумчиво, и в этой задумчивости чувствовалось недоверие, почти враждебность — должно быть, виной этому было то, с какой последовательностью её брат не замечал острых углов, говорил и действовал так, как будто ни в обществе, ни в семье богини не существовало никаких разногласий и противоречий. Это можно было бы списать на слепоту в отношении чужих чувств, на глупость в конце концов — но Радан вовсе не слыл ни глупым, ни бесчувственным, да и едва ли был таковым. Скорее казалось вероятным, что за этим упрямством крылось желание, возможно неосознанное, навязать свою волю — навязать вопреки действительности и тем самым дерзостно заставить эту действительность измениться. Гай пил кубок за кубком, и Рикард, бледный, с дрожащими губами, готов был повторять за ним, если бы его не останавливали суровые взгляды Ранни и рука Мессмера, пристально следившего, чтобы юноша соблюдал умеренность и не навредил себе. Наконец, когда альбинор захмелел, Ранни приказала Аглаонике налить вина и, подняв сосуд, обратилась к нему: — Я так много слышала о тебе, любезный Гай, и вот наконец мы встретились. Уже одно то, что наш брат так высоко тебя ценит, говорит о том, что ты исполнен доблестей, а теперь, увидев тебя воочию, я и вправду убеждаюсь, что ты достойнейший из мужей. В этот миг Рикард с деланной развязностью того, кто обыкновенно застенчив, поднялся и слишком громко, почти визгливо, произнёс: — Не стоило бы назвать того, кто родился женщиной, достойнейший из девиц, хотя бы у неё и росла такая огромная борода? — Щенок, что ты несёшь? — взревел Гай, и даже под волосами было видно, как вздулись серые жилы у него на лбу. — Разве не правда, что альбиноры появляются на свет девочками, а умирают мужами? Я долго думал, как бы к ним стоило обращаться, но если, как я знаю, они рождают сами от себя, то пристало именовать тебя женщиной, потому что лишь женщина способна рождать. — Рикард! — вмешался Мессмер, возмущённо посмотрев на брата. Он хотел сказать ещё что-то, но в этот миг Гай грузно перевалился через стол, опрокинув несколько чаш с вином и почти раздавив жареного поросёнка. — Крысёныш! Пусть я и раб, а всё-таки воин Марики и начальник тысячи. Насмехаться над собой я не дам, будь ты хоть трижды принц. Он попытался схватить Рикарда за шею, но Реллана, закрыв собой юношу, удержала его руку. Мессмер и Радан оттащили альбинора, хотя тот яростно вырывался. — Да что с вами такое?! — воскликнул Радан. — В самом деле, — гневно сказал Мессмер, — Рикард, совсем недавно я велел Гаю просить у тебя прощения, а теперь вынужден требовать, чтобы ты принёс ему извинения. Недостойно высокородного заноситься над теми, чьё происхождение ниже, а молодому не пристало оскорблять старшего, тем более прославленного в битвах. — Вот именно! — перебил его Гай, — Этот комар не в состоянии даже поднять меч, а туда же! — Молчи, — бросил Мессмер ему через плечо, — Я не кончил говорить. Пока ты отрок, Рикард, многое сходит тебе с рук. Но берегись, однажды твой дерзкий язык может навредить тебе. Рикард закусил губу и отвернулся. В это время Ранни поднялась со своего места и подошла к ним. — Друзья и братья, — с улыбкой сказала она, — Я вижу, что раздор омрачил нашу трапезу, и это весьма меня печалит. Рикард был виновником ссоры, это правда. Но я прошу, милый Гай, отнестись к нему снисходительно: юности свойственна порывистость в делах и невоздержанность в словах. Однако я хочу, чтобы проступок его не остался без искупления, а мой брат получил урок и впредь тщательнее взвешивал слова, которые слетают у него с уст. А потому я предлагаю устроить поединок, ведь так подобает мужам восстанавливать справедливость, если кто-то из них нанёс обиду другому. — Он? Мне нанёс обиду? — Гай презрительно усмехнулся, — Много чести. И как я буду драться с ним? Моё копьё весит, как десять таких мальчиков. — Что ж, раз ты не считаешь себя обиженным, то тем более нет основания злиться, — ответила Ранни, — К тому же эти бесстыдные слова говорил не столько мой брат, сколько его молодость и выпитое им вино. А потому, раз это происшествие — всего лишь недоразумение, то и поединок должен быть не таким боем, какой бывает между врагами, а лишь знаком боя, нужным только, чтобы отдать должно закону и почтить обычай — до первого касания. Что до оружия, то, как распорядительница пира, я прошу позволить предоставить его вам. У меня есть два клинка, почти одинаковых во всех отношениях, маленьких и лёгких, едва ли способных по-настоящему навредить кому-нибудь. Раньше, как я слышала, они предназначались для какого-то древнего священнодействия, но теперь, когда всякое почитание и жертва предназначаются лишь Марике Вечной, мы, я думаю, можем воспользоваться ими. — Ладно, — согласился Гай, — В конце концов, мне приходилось выслушивать вещи и похуже. Но пусть он попросит прощения. — Справедливое требование, — сказала Ранни, повернувшись к Рикарду. — Да... Да, я… виноват, — с усилием произнёс тот, не поднимая головы, — прости меня. — Я тебя прощаю, — удовлетворённо ответил альбинор. — Отлично! А теперь приступим к поединку, — провозгласила Ранни, — Аглаоника, принеси клинки, которые лежат у меня в большом ларце, украшенном голубыми самоцветами. Служанка удалилась. — Твоё решение разумно, — обратился Мессмер к сестре, — Однако, помимо оружия, между противниками есть ещё одно неравенство. Гай не может сражаться без своего вепря, но этот свирепый зверь, пожалуй, растопчет Рикарда. — Ба, пустяки! — отмахнулся Гай, — Мои ноги ещё не совсем перестали мне служить. Я обопрусь о дерево одной рукой и буду драться другой. Так будет даже лучше. — Да, действительно, — кивнул Мессмер, — Это даст менее опытному преимущество и уравновесит разницу между вашими силами. Служанка вернулась с двумя маленькими изогнутыми клинками — скорее кинжалами, чем мечами. Они очень походили друг на друга, за исключением того, что один был светлым, другой тёмным. Клинок и рукоять светлого покрывала рыжеватая копоть, тёмный имел по бокам три выроста, напоминавших когти; чёрная трещина проходила сквозь него. — Моему брату, как принцу, подобает выбирать оружие, — произнесла Ранни. Аглаоника подошла к Рикарду и протянула ему клинки. С некоторым колебанием он выбрал светлый. Другой служанка дала Гаю. — Радан, доведи-ка меня до того дуба, — сказал тот, — Сейчас я покажу, что мои ноги ещё кое на что способны. Дерущиеся подошли друг к другу. За спиной у Гая был Радан, у Рикарда, определив расстояние, на которое тому можно удаляться от вынужденно неподвижного противника, встал Мессмер. Реллану попросили быть судьёй и дать знак ударом в кимвалы, если кто-то из сражающихся заденет другого. Гай, тяжело опираясь на ствол дерева, поднялся на ноги. Рикард сжал меч в двух руках; на лбу у него выступил пот. Ранни потребовала налить себе вина. — Твоё здоровье, брат! — сказала она, — Будь ловок и бесстрашен, как лесной волк. Я пью за тебя. — Начинайте, — приказал Мессмер. Рикард бросился на альбинора, но тот с лёгкостью отразил его удар. Послышался лязг клинков, от них посыпались золотые и чёрные искры; Мессмер едва заметно нахмурился. Рикард сделал ещё несколько попыток задеть противника, однако все они оказались безуспешны. Гай тяжело дышал, раздувая ноздри: несмотря на жару, он был одет в стёганую куртку, штаны из воловьей кожи и перчатки. Единственной незащищённой частью его тела оставалось лицо. После того, как альбинор в очередной раз отбросил его, Рикард в два прыжка обогнул дерево и оказался позади противника — со стороны той руки, на которую тот опирался. — Стой, так нельзя! — крикнул ему Мессмер. Однако Рикард быстро, чтобы его не успели удержать, подбежал к Гаю со спины и наугад ткнул ему в лицо острием изогнутого клинка. Альбинор резко отвернул голову, и меч соскользнул по бороде. Клинок не задел его кожи — лишь клок белых волос упал на землю. Меч с рукоятью, покрытой копотью, выскользнул из рук Рикарда. — Ах ты козявка! — вскричал альбинор, повернувшись к нему. — Радан, держи его! — воскликнул Мессмер. Реллана ринулась к Рикарду. Было поздно: тот попытался отступить, но Гай направил на него оружие и, в ярости позабыв про свою опору, отнял руку от дерева. Мгновение спустя он пошатнулся и, потеряв равновесие, упал на Рикарда — но прежде грудь юноши встретила клинок альбинора, и тёмный меч с чёрной трещиной вошёл ему в плоть под ключицей. Мессмер, Радан и Реллана втроём подняли Гая и посадили под деревом. Все склонились над Рикардом. Он лежал, раскинув руки. Из груди сочилась чёрная кровь, и в том месте, где она попадала на землю, трава, обуглившись, сворачивалась, как уязвлённый мечом человек сгибается от невыносимой боли. Рана вокруг кинжала дымилась, и края её тлели тёмным пламенем, не дающим света. Чёрные прожилки, словно корни дерева, стремительно распространялись по коже вокруг неё; от них расходились синеватые пятна, похожие на гниль, которая покрывает яблоко, когда то упадёт на землю и слишком долго пролежит там. Юноша не дышал; губы его почернели, как срезанный тростник, глаза были широко распахнуты и остекленели; из-под ресниц медленно вытекала тёмная жижа. Радан отпрянул. Ранни подошла ближе. Мессмер сдвинул брови и предостерегающе поднял руку, сказав: — Не приближайтесь к нему. Отойдите и не вынимайте кинжала из раны. Я скоро приду. Мессмер скрылся. Радан опустился наземь в отдалении, отвернувшись от Рикарда и закрыв лицо руками, словно ребёнок. Гай сидел, бессмысленно глядя на лежащего юношу; борода у него дрожала. Ранни сделала шаг вперёд и, чуть склонив голову, внимательно разглядывала Рикарда. Реллана медленно приблизилась к нему и опустилась на колени. Никто не решился остановить её. Она откинула с лица вуаль и осторожно взяв голову юноши, погладила его по лбу. Реллана поднесла руку к ране, обмакнула палец в чёрную кровь и облизала его. Багряный румянец расцвёл у неё на щеках, ясные глаза подёрнулись пеленой; уста раздвинулись в странной, мечтательной улыбке — может статься, это был первый раз, когда кто-то видел, как она улыбалась. Радан и Гай как будто не заметили этого. Ранни содрогнулась. Реллана поднялась и вновь опустила вуаль. В это время вернулся Мессмер, держа в руках маленький золотой сосуд. Наклонившись к Рикарду, он вынул кинжал из раны. Обе крылатые змеи при этом сделали резкое движение, как будто хотели удержать руку своего хозяина; казалось, ещё немного и они укусят его за пальцы. Мессмер не обращал на них внимания. Чёрная кровь, дымясь, хлынула ему на одежду из груди юноши, пропитав плащ, тунику и пояс, покрывающий чресла. Ткань начала медленно тлеть, странным образом не опаляя кожу. Мессмер дождался, пока вся кровь вытечет, затем взял золотой сосуд и вылил его содержимое в рану, оставшееся же разбрызгал вокруг. Блистающее золотом древо из чистого света поднялось из груди юноши, озарив всё дивным сиянием. Приникшие к земле, почерневшие травинки вновь выпрямились, наполнившись соком. Страшные отметины на теле Рикарда истёрлись, а рана в доли мгновения покрылась плотью, как земля одевается сверкающим белым покровом от внезапного снегопада. Лёгкая дрожь пробежала по его телу, и глаза закрылись. Древо побледнело и медленно истаяло, рассеяв по воздуху золотые искры. Грудь лежащего юноши мирно вздымалась. — Он спит, — сказал Мессмер, — Я отнесу мальчика в его покои. Но прежде, Ранни, скажи мне, откуда эти кинжалы. Сила в них недобрая и ужасная, и имя её сокрыто. Никто не должен пользоваться таким оружием, и не нужно ему видеть света. — К чему эти вопросы, дорогой брат? — спросила Ранни, гневно сведя тонкие брови, — Как могу я знать, откуда они? Я владею многим, неужели же ты думаешь, что мне известно происхождение каждой вещи, которая есть у меня в кладовых? Разве я кузнец и раздуваю мехи, чтобы мне знать свойства клинков, которых я не ковала и никогда не видела в употреблении? Мессмер смерил её долгим взглядом; крылатые змеи вытянули свои плоские головы со злыми, недоверчивыми зелёными глазами. — Что ж, хорошо, — наконец сказал он, заткнув оба кинжала за пояс, — Прости мне мой вопрос, если он оскорбил тебя. Но эти клинки я заберу, чтобы и впредь никто не воспользовался ими. То, чему мы были свидетелями, весьма страшно. Мать должна видеть их. С этими словами Мессмер осторожно взял Рикарда на руки и понёс прочь. Добравшись до его дома, он осторожно уложил юношу на постель и тихо вышел. У входа, прячась в тени дерева, его ждала Ранни. — У меня есть слово к тебе, — сказала она, выходя на свет. — Говори же, — помедлив, с тенью подозрения в голосе ответил ей Мессмер. — Прошу, уйдём в тисовую рощу у ручья. Он даёт прохладу, а поток его гремуч и не донесёт наши речи ни до чьих ушей. Мессмер согласился. В молчании они достигли места, которое указала Ранни, и, укрывшись под деревьями с розовыми ягодами, сели у воды. — Слушаю тебя, — сказал Мессмер. — Я пришла говорить с тобой о тех клинках, которые ты забрал у меня. — Только что ты о них говорить не хотела. — Это правда. Ты суров нравом, а я, не скрою, надменна, но на этот раз я пришла молить тебя, гордая — гордого, хотя привыкла повелевать. Просить при свидетелях мне было бы невыносимо. Однако сейчас, наедине, я ничего не утаю от тебя. Эти клинки дала мне королева Реннала, когда я покидала Лиурнию. Другая теперь называет меня своей дочерью, и иная земля зовётся моей отчизной. Я не противлюсь, хотя это и нелегко. Но никакая сила не способна утолить тоску по той, что родила меня, и память о том месте, которое было домом моего младенчества, она иссушает мне душу, как ледяной ветер с гор, и терзает сердце, как червь точит яблоко. Куда бы я ни бросила взгляд, мой глаз не находит ни пригорка, ни озерца, которое было бы таким, как в той земле, где я выросла. Ухо моё не улавливает голосов знакомых птиц, чтобы они спели о ней, травы и цветы здесь чужие мне, звери смотрят на меня, как на странницу и пришлицу. От родившей меня я не получаю ни одной вести, как будто она забыла обо мне, словно о разбитом сосуде, и не вспоминает меня, будто я выброшена в бездну сокрушения и в глубокий колодец, из которого не выбраться. Эти кинжалы — единственное, что она дала мне, когда я покидала её. Даже меч, который предназначался моему будущему суженому, я не взяла с собой. Я не знала, что это за клинки и слышала только, что они из Вечных городов. Долго они лежали в моём ларце, не обагряемые ничьей кровью, служа лишь утешением мне, потому что их касались персты той, по ком я тоскую, и я нежно прикасалась к холодному лезвию, как дитя гладит по щеке свою мать. Мне хотелось видеть их в руках моего брата, это правда, хотелось, чтобы они звенели в поединке между двумя достойными мужами, а не лежали бессловесными и неподвижными, словно погребёнными. Но если бы я знала, сколько в них губительной силы, они бы никогда не увидели света. Я бы позаботилась, чтобы крепчайшие замки и самые могущественные из чар охраняли их, как свирепого зверя, потому что даже затворённые в ларце они были бы мне отрадой, как матери служит утешением надгробный камень ребёнка, который вышел из дня и уже никогда не прильнёт к её груди. И я дерзаю просить тебя, чтобы ты дал мне исправить мою ошибку и поступить с этими клинками так, как необходимо. Ты рождён божеством, но если равно и женщиной, если в младенчестве тебя питали её сосцы и мальчиком ты сидел у неё на коленях, играя золотыми прядями еë волос, заклинаю тебя, внемли моей просьбе. И, чтобы сразу обрушить на себя твой гнев или немедленно познать твою милость, я тотчас прибавлю к ней другую. Прошу, не тревожь свою мать рассказом о том, что произошло здесь. Если в ярости своей она истребит меня, злосчастную, за то, что, сама не зная того, я вручила собственному же брату столь губительное оружие, в этом не будет горя, ибо нет мне радости в жизни. Но я боюсь, как бы причина того, что произошло, была не в клинке, а в том, кто стал его жертвой,— она со вздохом поджала губы, как будто сдерживала слёзы, — Брат мой слаб телом и нежен душой, нет в нём ни доблести, ни крепости, а потому, возможно, другому, более сильному, этот кинжал вовсе не причинил бы вреда. Так чахлый кустарник ломается при порыве ветра, а крепкий дуб стоит и ничуть не колеблется, только листья его дрожат. Но засохшие ветви обрывают и выбрасывают, так что они делаются землёй и все попирают их ногами. Пред лицом сильного и прекрасного слабость и уродство — вина и преступление. Разве нет у Марики ещё сыновей, кроме Годвина, тебя, Радана, Рикарда и Микеллы? Разве не вышли из её чрева также рогатые близнецы, ненавистные и неназываемые? Самим своим рождением эти дети согрешили против неё, так что ложе их отца сделалось мерзостью в её очах, а сами они сошли в подземный мрак, словно Вечные города, оскорбившие небо и за это навсегда лишённые его. Мой брат не силач и не выходит с копьём против гигантов, но он мил мне, и, если его постигнет та же судьба, моё сердце переполнится скорбью. Поэтому, если просьба девы для тебя не звон бездушной меди, я дерзаю просить твоего молчания. Ранни кончила свою речь. Мессмер не отвечал ей. Задумчиво и неподвижно он сидел у воды, склонив голову. Одна из змей обвилась вокруг его шеи, положив голову на грудь, другая прижалась к правому виску, покусывая ухо. Мессмер мягко отстранил её и повернулся к Ранни. — Я исполню твою просьбу, — глухо, словно с тайной неуверенностью проговорил он, — исполню и другую, хотя не должен и беру на себя грех. Но если ты в чём-нибудь солгала мне, то сотворила великое зло, и тогда пеняй на себя. — Клянусь благоуханным ложем Марики, её святым жертвенником, благодатной листвой Древа и его многокрепкой корой вместе с могучими корнями, которые держат собой всю землю, что намерения мои чисты, и на устах у меня то же, что в сердце. Я никогда не употреблю твоего доверия во вред и никогда не забуду того, что ты сделал. Вовек с тобой пребудет благодарность Ранни. С едва слышным вздохом Мессмер отдал ей кинжалы. Принимая их, она на мгновение задержала руки на его пальцах, заставив обратить на себя взгляд сияющего золотого ока. Брат и сестра печально улыбнулись друг другу, одноглазая одноглазому. С поспешностью Ранни вернулась к себе. Домом ей служила каменная постройка, обвитая плющом и ползучим аконитом; она была похожа на заброшенную часовню и сохраняла прохладу даже в самые жаркие дни. Вокруг цвели белые асфодели с пурпурными прожилками на лепестках. Войдя внутрь, Ранни бережно поместила кинжалы в голубой ларец и возложила на него руки. Тотчас он покрылся толстым льдом и сделался подобен большому кристаллу. Затем она отодвинула камень, служивший порогом дома, и, вложила ларец в широкое углубление под ним. Подойдя к зеркалу, она небрежно сорвала с головы шапку, так что две тяжёлые косы упали ей на плечи, и задумчиво взяла в руки серебряный гребень. В углу, выгнув назад спину и запрокинув голову, с остекленевшим взглядом сидела Аглаоника.

***

Ночью Ранни выскользнула из дома и тайком пробралась к Рикарду. Юноша не спал: он лежал на постели, широко распахнув глаза, губы его шевелились. Лукавые слова, уже готовые сорваться с языка, застыли у Ранни на устах. — Что ты видел, Рикард? — спросила она. Юноша не ответил ей. Ранни подошла ближе и склонилась над ним. — Ничто, — едва слышно повторял он, — Я видел ничто. Nihil, nihil, nihil.