Без свидетелей, без прощания

Музыка из своих кассет слишком уж приелась, поэтому можно включить послушать радио. Не знаешь, что будет играть, что за исполнитель будет петь, но всё когда-нибудь должно быть в новинку, да? Всё ведь когда-нибудь придется начинать заново? Crazy — Seal

Чокнутые люди в моей голове,

один из них хочет застрелить другого.

Несмотря на то, что они дружили в школе,

о, пойми это, пойми, пойми, нет!

Сегодня по новостям объявили пропажу одной беловолосой девушки. Ей девятнадцать. Последний раз ее видели на работе позавчера в полдень, в цветочном магазине «Рассветная роса», мрачно поникшей головой к полу. Как говорят, скорее всего, исчезла она в каверне. Никто не знал, было ли это похищение или она сама ушла — она просто бесследно потерялась, а где — даже примерно сказать никто не мог. Знакомых у девушки не было, неприятелей и друзей, как оказалось, тоже. Ни улик, ни весомых зацепок не оказалось, будто их намеренно скрыли, чтобы запутать следствие — именно по этой причине полиция стала полагать, что это было спланированное похищение, а не просто исчезновение. Впрочем, как бы то ни было, пропажа этой девушки особого волнения среди горожан не вызвала. Просто испарилась. Как будто ее никогда и не существовало. После унылых новостей, которые никто не смотрел, а лишь слушал, шла реклама о новом фильме с Астрой Яо — только тогда бесстрастные телезрители проявили свое любопытство и повернули головы на экран, запоминая все слова, все вздохи и все мычания, что издавала темноволосая красавица-актриса. Та повела пальчиком влево-вправо-влево-вправо, а затем еще раз, но уже вправо-влево-влево-вправо и указала на зрителя, напоминая ему, что премьера фильма совсем скоро, и чтобы он ни за что ее не пропустил. Неудивительно, если никто не вспомнит, о чем или, вернее, о ком говорилось в новостях. Скучное и неинтересное никогда в голове надолго не задерживается. — Ч-что? Почему она пропала? — затараторила девочка, вбегая в кабинет, где висит плазменный телевизор, с пачкой цветных конфет в руках. Там были и ярко-желтые, и нежно-голубые, и сиреневые, — этих цветов конфетки, кстати говоря, зачастую были поломанные и потрескавшиеся, но всё равно вкусные, — и еще там были других вкусов, например… — Наги, это точно похищение! Нам нужно ее спасти! — Нет, не стоит, Сокаку. Ее не могли так просто похитить, — с крайней уверенностью, но с излишней сдержанностью произнесла розоволосая девушка, так, будто она знала пропавшую вдоль и поперек. — Будем просто ждать. Вряд ли это что-то серьезное. К тому же полиция уже ищет ее, так что не переживай. Янаги подобрала бумаги со стола и ушла прочь из кабинета — Сокаку обреченно проводила ее взглядом. Кажется, замкомандира совсем это не волнует, ни капли и не чуть-чуть, однако Óни знала ее, как никто другой, поэтому понимала, что это совершенно не так. Ну, хотя, может быть всего маленькую капельку, и эта капелька была не безразличием, а ее уверенностью. Сокаку уныло вздохнула, и отправила в рот конфетку. Судя по вкусу и по наличию трещинок, попалась сиреневая. Похоже на цвет ее глаз: сонных и на вкус как дешевая жвачка. Интересно, что страшнее? Быть безрассудным аналитиком или же всезнающим? А если эти понятия сплетаются воедино, то можно ли это считать самой ужасной ошибкой в своей жизни? Много вопросов, много размышлений, а ответ один — и они его не знают. В углу на диване молча сидел темноволосый парень, сложив руки на груди. Его янтарные, ужасно пронзительные глаза повисли на синей девочке, он сам о чем-то туго размышлял, медленно смыкая губы плотнее. Он слышал рекламу, но еще яснее слушал новость о пропаже беловолосой девушки, с ленивыми, катастрофически непонятными сиреневыми глазами и такими же неясными намерениями. Парень нервно сжал локти пальцами, от чего побелели их кончики и образовались складки на рубашке. Что-то вызывает у него раздражение и, наверное, даже волнение. Напряженное молчание этих двоих длилось недолго — в кабинет вошли еще двое: командир и замкомандира, и сразу после этого началось бурное обсуждение их следующего задания, в котором активно участвовать приходилось всем — так вынуждал план миссии, ведь всё должно быть спланировано идеально, без единой ошибки, а замкомандира, которая и составляла этот план, нужно учесть всё, что предлагали агенты. Длилась эта дискуссия около двух часов. Темноволосый парень, — Асаба, — устало простонав, снова опустился на диван и, почти сползая с него, чуть ли не сразу заснул — так сильно его утомили эти разговоры. И даже во сне он слышал, как остальные агенты о чем-то говорят: неспешно и лениво. Их голоса и тихая песня с телевизора заставляли всё глубже погружаться в сон. Он уже совсем не понимал, о чем речь и над чем они там философствуют, но, кажется, над этим ему не надо задумываться. «Вы не слышали? Актриса Астра Яо приедет в Нью-Эриду в качестве главного гостя на тематическую вечеринку. Кажется, в стиле 70-х» «Если не ошибаюсь, это самая популярная актриса, которую только можно найти» «И ты хочешь сходить, Наги?» «Скорее хочу, чтобы вы там не ходили в дни вечеринки. Боюсь, на улицах столько народу скопится, что нас придется по частичкам собирать» «Ага. Мы ведь тоже известные» «Вспомнить только какая толпа собралась, когда мы все вместе выбрались в город…» «Популярность — вещь очень неоднозначная, коварная и ненадежная. День, два пройдет, и ты уже никому не нужен. Тебя уже никто не помнит, никто не знает, и ты в конце концов становишься всего лишь частью общества, где никто никому не удивлен» «Столько много слов, Наги, и я ничего не поняла! Давай как-нибудь попроще…» «Прости. Просто задумалась» Асаба уже дремал во всю, мирно вздымая грудь и продолжая медленно скатываться на пол — ещё немного и у него получится, а когда это случится, он проснется, покачает головой, затем спросит, можно ли ему пойти домой, однако будет понимать, что этот вопрос бессмысленный и никто на пять часов раньше с работы его не отпустит. Но а пока это не произошло, парень спал, приоткрыв рот, а где-то там, вон там и вообще не здесь стоял холст, а на нем была красиво размазанная краска, яркая и сияющая желтая, в каких-то местах бледная желтая краска. Она контрастировала с другими цветами, не менее яркими и сияющими, и в каких-то местах бледными, но они не так уж и важны. Важнее всего была эта желтая краска, словно танцующая и поющая о чем-то давно минуемом, о том, что так невозможно забыть. Однако даже это не сможет по-настоящему передать то, что она знает о ней. Впрочем, о ней она ничего не знает. Кто-то через скрип зубов и дрожь в пальцах выключил этот чертов телевизор. Руки сжали пульт, они тряслись, но сжали пластик еще крепче. И телевизор случайно включился снова. Через пару часов руководитель и представитель агентства «Виктория» кивнул, взял черную ручку, подписал документ, а затем протянул его сидящему напротив клиенту и подал ему ручку — тот кивнул, но менее элегантно, чем это сделал руководитель, а затем оставил и свою подпись — вот уже она вышла у него изящнее. После всех формальностей представитель встал, пообещав сделать всё в кратчайшие сроки. На следующий день, с самого раннего утра и по особому предложению агентство «Виктория» отправилось на площадь Люмины. Там они остановились у цветочного магазина «Рассветная роса» и зашли внутрь, где распорядитель вежливо пожелал владелице Орхидее доброго утра, легко поклонившись, — та лишь кивнула, — затем изложил цель своего визита и спросил о некой пропавшей Мелани, с белыми волосами и безмятежными сиреневыми глазами. — Верно. Мелани работает у меня, — Орхидея моргнула и взглянула на остальных сотрудников агентства. — Честно говоря, я и знать не знаю, куда она ушла, но сомневаюсь, что это похищение, хотя утверждать не могу. Представитель Ликаон сдержанно кивнул: — Эта леди сбегала ранее? — Нет. Ни разу такого не было, — девушка отрицательно помотала головой. Ее пальцы с нежно-розовыми ногтями обхватили запястье, и она немного подумала: — Мелани очень… неординарная личность: постоянно о чем-то думает, всегда находится в своем мире, что даже не замечает, как к ней обращаются, однако Мелани очень ответственная и всегда выполняет то, что от нее требуют. Орхидея снова замолчала, явно размышляя над тем, что еще можно добавить — молчали также и сотрудники агентства. Ликаон лишь что-то записывал в блокнот, видимо, уже сделав определенные выводы. На него взглянула старшая горничная, — Рина, — а затем на владелицу магазина, мягко улыбнувшись. — Не стесняйтесь, пожалуйста. Нам будет важно узнать обо всех моментах, касающихся пропавшей Мелани. Для нас все детали имеют ценность. Орхидея подняла на нее глаза и продолжила, тоже улыбнувшись: — Она часто рисует. Однажды даже хвасталась передо мной своим дипломом за первое место, правда, немного уныло. Мелани очень увлекается искусством, модой, но в последнее время она никак не может сконцентрироваться, к тому же постоянно о чем-то переживает. Думаю, поэтому она и сбежала. И всё-таки в это сложно поверить, — призналась девушка. — Я очень переживаю за Мелани. В последний раз, когда я ее видела, она выглядела очень поникшей, — Орхидея отвернулась от сотрудников агентства и нежной походкой подобралась к стопке журналов на стульчике, после чего, проведя по самому верхнему из них пальцами, взяла в руки. Она аккуратно открыла модное издание, неспеша пролистывая страницы, и снова подошла к агентам. — Мелани оставила это здесь, а затем исчезла. Тут лежат еще даже не вскрытые журналы, совсем новые, которые она, кажется, уже не прочитает. Но я всё же буду надеяться, что ее руки когда-нибудь коснутся этих страниц. Вы можете взять их для расследования. — Благодарю Вас, — Ликаон принял журнал из ее рук и поклонился — Орхидея тоже вежливо наклонилась. — Будьте с ними аккуратны, пожалуйста. Я думаю, это очень важная вещь для Мелани, — девушка глянула в окно, положив руку на стол. Ее темные глаза на свету блестели и казались печальнее. — Может, эти журналы являются для нее каким-то своеобразным воспоминанием.

Кто-то читал, слушая невыносимо надоевший джаз и параллельно разговаривая с кем-то по телефону. Старомодный, вечный, но невыносимый. Невыносимый и до глубокой боли в сердце тоскливый.

— Вырубай свою нудятину. Давай поговорим без этого?

— Это ее любимая песня.

— Кого?

— …

— Не могу вспомнить. Увы, такого человека я слишком давно видел в своём доме.

Его голос стал ещё более невыносимым и задумчивым. Собеседник молчал, и лишь после того, как песня закончилась, — а она длилась минут пять, — произнес чьё-то имя. Тот, кто был задумчив, стал ещё более задумчивым и больше не говорил. Через пару минут тишины собеседник повесил трубку.