Выпуск! Я всю жизнь буду любить лишь тебя

На радио грустно, на душе пусто. Остается лишь поплакать. Лишь бы никто не видел. Stand by Me — Ben E. King

Если небо, если звезды

все упадут на нас

или горы вдруг осыпятся в моря.

Я не заплачу, я не заплачу,

слезинки не пролью,

пока ты рядом, рядом со мной.

Безнадежная тишина, продолжающаяся уже столь долгое время, шла своим безмятежным чередом, что и не вспомнить, когда она началась — впрочем, узнать, как она началась, было также крайне невозможно. Время давно перестало иметь всякий смысл, всякий важный и необходимый, который раньше пригождался ей для жизни, для радости в этой самой жизни... С чего это явление началось было для всех понятным. И для нее, кто переживал весь этот кошмарный сон, воплотившийся в явь, это не было исключением. Это была его вина. Его исключительная вина. Он превратил ее мечту в далекую звезду на небе, погубил ее саму, заставил ее превратиться в это... уродливое нечто, бесцельно существующую оболочку. Не было хуже ощущения, чем бесконечная тишина — без осуждения, без понимания. Была только она сама и ее собственные мысли. И впервые в этой непроглядной тишине раздались хоть какие-то звуки, не издаваемые ей самой. Стук в дверь. Кто-то постучал. Затем постучал еще раз. И за стуками последовал чей-то голос. Его голос. Его исключительный, неповторимый голос.

— Карли, я знаю, что ты там. И я знаю, что ты меня слышишь.

— Прошу, впусти меня.

— Я хочу знать, в порядке ли ты. Мне... нужно знать.

— Нет. Не нужно, — хрипло отозвалась дама, где-то там, но всё равно прошагала к двери, чтобы ее слабый голос хоть бы был слышен. Ее некогда сильные, изящные длинные ноги теперь стали слабыми и дрожащими. Они норовили подогнуться, а колени — неизбежно столкнуться с полом. И всё же этого не произошло: она благополучно добралась до двери и изнеможенно оперлась на стену напротив нее. В мыслях было мутно и равнодушно, а взгляд едва ли фокусировался на дверной ручке, которая слабо дергалась — верно, он от своей эмоциональной глупости надеялся, что дверь магическим образом откроется, если он еще пару раз сделает неравнодушный вид. Но отчаянное стремление всё же прекратилось, и ручка медленно приняла свое прежнее положение. На каких-то пару мгновений повисла тишина. — ...Карли? — Уходи. Я не впущу тебя. Кавалер по ту сторону двери вновь дернул ручку — на этот раз более нетерпеливо. — Карли, прошу. Я знаю, что совершил ужасную ошибку — я подорвал твое здоровье, разрушил твое будущее. Я совершенный идиот и знаю, что ты меня не простишь. — Тогда зачем ты пришел? Он помедлил. На этот раз его голос стал тише. — ...хочу убедиться, что с тобой все хорошо. Умоляю, впусти. Карли нахмурилась в явном недопонимании его слов. Его забота была чуждо приятна и в то же время мерзка и непростительна. Его поступок невозможно было просто так оставить без всякого внимания. Ни видеть, ни давать ему прощения ей не хотелось. И тем не менее ее ослабленное сердце истинного равнодушия к нему не испытывало: оно всё еще питало к нему любовь, всё еще видело в нем что-то теплое и... то незабываемое, от чего ее душа трепетала и наливалась радостью, которая теперь казалась такой далекой. И вот именно от этих перемешанных и противоречивых чувств, болезненно затапливающих ее сердце, дверь оставалась единственной и самой весомой преградой между ними. И появляться перед этим мужчиной в таком мерзком, совершенно непривлекательном виде ей не хотелось. Кавалер разлюбил бы ее в тот же миг, как увидел бы. И на этом их история навсегда закончилась бы, а его голос был бы слышен разве что только в тумане ее собственных мыслей. — Я... люблю тебя, — совсем тихо и необыкновенно смущенно прозвучал его голос за дверью, будто он прижался к ней лбом. — ...под кучей косметики. Уходи. — Нет, — Кавалер устало выдохнул и негромко стукнул кулаком о дверь. Досадно, томно... и умоляюще. На пару мгновений между ними возникла тишина. Карли мысленно умоляла его уйти, пока ее сердце — умоляющее об обратном, — не разорвалось от боли. Однако он заговорил снова: — Карли, если ты не хочешь меня впускать, я тут сидеть буду. Прямо под дверью. Дама промолчала, прислушиваясь к звукам с той стороны. Было тихо. Он всё еще надеялся. — Понимаешь, я чувствую, что тебе плохо. Поэтому уходить, оставив... свою даму, я не намерен. Что-то в груди Карли от этих простых слов затрепетало, а ноги наполнились остатками силы, которые заставили ее сдвинуться с места, и неуверенными шагами понесли ее к двери. Мгновение спустя раздался щелчок замка, а через еще одно мгновение дверь открылась с той стороны. — Спасибо, я всё же знал, ч-что ты... — не успел он зайти за порог квартиры, как замер. Он и не думал, что его дама выглядит такой пугающе изнеможденной, такой... потерянной. Его темные — теперь уже от долгого бессилия, чем от бесконечной веры в успех — глаза расширились и повисли на бледной, осунувшейся фигурке прежней сияющей дамы с довольно заметной округлостью живота. Она выглядела не такой, какой он запомнил ее в их самую последнюю встречу. Не успела она должным образом расцвести, как тотчас завяла: на веках собрались противные складки, от чего глаза казались немного опухшими и большими, а светлые спутанные волосы спадали с ее макушки, как сосульки, они были грязными, сальными, немытыми уже Бог знает сколько дней. И это зрелище было поистине самым ужасным, что ему приходилось наблюдать и чьим свидетелем становиться. И всё же, вопреки всем своим инстинктам и сложившемуся порядку и опрятности, его душа запротестовала: руки, поддающиеся едва контролируемой дрожи, потянулись к ее хрупким, костлявым плечам и осторожно притянули к груди. Его ноздри слегка вздулись, чувствуя от нее едва слышимый запах ее любимых духов и грязный запах ее тела. Видно, духов осталось слишком мало, чтобы они могли перекрыть ее личный запах. Кавалер сглотнул подбирающийся ком в горле. Нельзя было допустить слабость перед ней прямо сейчас. Он в кои-то веки должен был стать ее непоколебимой стеной. Только вот с каждой ее слабой дрожью его наигранная стойкость с тревогой отступала. — К-как ты? Ты выглядишь совсем неважно... Карли вздрогнула, когда над ее ухом раздался его хриплый голос. Она вся съежилась, искренне думая, что он ее оскорбляет, и твердо уперлась ладонями в его грудь. — Не трогай меня... Отойди... Он ослушался ее просьбы, прижавшись к ней еще ближе и обхватив всё ее тощее тело руками, словно показывая, что никакой неприязни, которой она могла бы ожидать и бояться, у него не возникло. Единственное, что его в этот момент волновало, было ее несчастное положение, ее до ужаса слабое состояние и... ее живот, упирающийся в него, который заставил его инстинктивно согнуться, чтобы не давить на такую нежную и, видно, тяжелую часть тела. Его глаза метнулись за ее спину. Он мельком окинул ее взглядом. Она выглядела совершенно непривычно: совсем мало ест, не наряжается, ни для кого не пытается выглядеть лучше — даже для себя самой. Она выглядела не живущей мечтой, а... просто существующей. Ожидавшей, когда всё это закончится. — Карли, я переживаю за тебя. Ты хорошо питаешься? Тебе трудно мыться, верно? Говори, что тебе нужно, я помогу. Она не ответила и продолжила едва ощутимо дрожать в его объятиях. Он ни на миг не ослаблял хватку и не поднимал головы, всем своим существом демонстрируя непривычное для него понимание, принятие и с силой сдерживаемое осознание чего-то страшного, чего он не хотел осознавать. Чего они оба не хотели понимать. И тут он с ужасом почувствовал что-то холодное и мокрое на своей ключице, а затем — как ее тело задрожало сильнее. Она плакала. — Нет-нет, дорогая, не плачь. Пожалуйста. Тебе вредно... — взмолился Кавалер, слегка отстранившись от нее, чтобы взглянуть на невыносимое страдание, отразившееся на ее лице. — Беременность тяжело протекает? Мне отвезти тебя в больницу? — Н-нет. Не стоит. Они сами меня скоро заберут, — едва слышно отозвалась Карли, не поднимая глаз. Ее голос звучал чуждо хрипло для его ушей, чуждо рассеянно. Она чувствовала на себе его взгляд, но не могла понять, что он выражает. Впрочем, это давно уже перестало иметь значение. Она тяжело сглотнула и почти безразлично зашептала: — Я заражена. — Б-боже, нет... — с испугом вздохнул Кавалер, в то же мгновение ощутив, с каким разочарованием произнес эти слова и тут же мысленно выругался за свою оплошность, прежде чем смягчить тон: — Карли, всё будет хорошо. Может, еще есть шансы вылечиться... — Не будет никаких шансов. От этого лекарства нет. — Но случаи выздоровления есть! Ты сможешь. Ты вылечишься, встанешь на ноги и станешь самой узнаваемой актрисой во всем мире! Веришь мне? Карли всё же рискнула поднять на него свои красные и опухшие от слез и бесконечного изнеможения глаза — он ответно взглянул на нее, чувствуя, как что-то виноватое и болезненное начинает щипать его глаза. Но болезненнее ощущалось ее недоверие, разрывающее его сердце стальными шипами. И всё-таки выражение ее лица приняло задумчивый вид. Она потерла свой живот сквозь ткань ночной рубашки, с удивительной нежностью, а затем отчаянно сжала ладонь в дрожащий, полный зарождающейся ненависти кулак. Кавалер это заметил, поспешив успокоить ее легким прикосновением своей ладони к костяшкам ее пальцев. — Я сделаю тебе наряд, который будет прикрывать твой небольшой животик. Самый лучший сделаю. — Н-но это ведь будет еще дольше. Т-ты же... — ее беспокойный голос прервался судорожным вздохом, а после сменился мучительным плачем. Мужчина, потеряв способность говорить, бесконтрольно крепче прижал ее ближе к своему телу, надежно удерживая ее плечи в своих руках, пока ее ослабленные ноги теряли способность держаться прямо, а разум — рационально мыслить. Она с отчаянной, медленно покидавшей ее волей прижималась к нему, с трепетом прислушиваясь к тому, как он шептал для нее всякого рода приятные и родные сердцу вещи: ее мечты, их встречи, его любовь. Она искала в самом ненавистном для нее человеке утешения, принятия и... заявления, что он продолжит любить ее даже такой. И он продолжил. И она продолжила ему доверять. Наконец, почувствовал в ее душе привычное сердцу умиротворение, пускай и вялое, намученное, он смог выдохнуть — без свободы, без спокойствия, но он мог выдохнуть и взглянуть в ее поблекшие глаза — теперь уже с ощущением настоящего, чего-то ожившего. — Тебя стоит накормить, Карли. И напоить... Давай. Мы справимся. Ты справишься. Веришь?

Долгие-долгие-предолгие гудки. Он устало простонал, протерев лицо ладонью, после чего ласково прошептал кому-то, что скоро вернется, и побежал к телефону. Он на ощупь снял трубку — дома ни одна лампа не светила, слишком темно.

— Господин, попрошу Вас относится к своему секретарю соответствующе. Я же не просто так Вас тревожу.

Он тихо и виновато усмехнулся, облокотившись локтями о тумбу с зеркалом, которая стояла в прихожей.

— Извини, виноват. Что хотела?

— Одна очень известная компания желает сотрудничать с Вами. И за очень приличную сумму. Когда мне назначить встречу?

— Ого... Мне сейчас как раз кстати большая куча денег. Давай на послезавтр...

— Точно. Забыла добавить: по условиям их контракта Вы должны определенное количество времени пребывать в стране, где и находится их офис. Прошу прощения, что не сказала сразу.

Он молчал. Она тоже не говорила. Кажется, она понимала, что за разногласия происходят у него в голове.

— Но я не могу оставить ее одну.

Его голос в динамике телефона отзывался слабым шепотом, будто он не хотел, чтобы эти слова кое-кто слышал. Напряженно сидела тишина. Бывала ли тишина не напряженной?

— Вы же так хотели этого.

Неловко заговорила она, хотя понимала, что ее слова звучат немного неуместно в его положении.

— Я могу ответить на их предложение... немного позже?

— Насколько позже?

— Не знаю... На много.

— Скорее всего, нет. Они вряд ли будут так долго ждать.

Он тяжело, но тихо и протяжно выдохнул — опять же, чтобы кое-кто не услышал. Наверное, этот ночной момент решал кое-что очень и очень важное. Она молчала.

— Нет. Я... отказываюсь.

...

— Ничего... Ради ее мечты я готов лишиться своей.