Выпуск! Всё заканчивается плохо, всё заканчивается слишком рано

Это моя любимая песня — я так удивился, когда ее крутили по радио. Но сегодня я впервые не слушал ее. Был занят поцелуем, длинною в целую песню. Forever Young — Alphaville

Рано или поздно и те, и другие канут в лету.

Почему же они не остаются молодыми?

Это так тяжело — стареть без причины.

Я не хочу умереть, как дряхлая лошадь.

Молодость как бриллианты, сверкающие на солнце,

а бриллианты вечны...

...

Оставались считанные недели до вечеринки — Карли отсчитывала каждый пройденный день в календаре, каждый час, проведенный с той самой мыслью о злополучной ясной мечте, которая невообразимо волновала ее, заставляла метаться повсюду, улыбаться всему — плохому и хорошему — и в то же время эта мысль даровала покой, обещание, что всё будет хорошо. И всё было прекрасно, чуждо прекрасно... Карли глядела на себя через зеркало, с удовлетворением осматривая свой очередной новый образ на вечернюю прогулку: сегодня дама решила надеть платье-сарафан голубого цвета с теплой белой рубашкой в черную клеточку — погода была непредсказуема: сейчас, может, и было хорошо на улице, но через миг подул бы сильный, холодный ветер, а заболевать у нее в планах не намечалось. — Ты готова? — невозмутимо подошел Кавалер, чтобы поправить свой черный галстук в том же зеркале. Взгляд у него был, как всегда, пронзителен, спокоен, но необычно ясен — последние пару недель эти глаза всё никак не менялись. — Да. Как тебе мой образ? Красивый? — Как всегда прелестен, — он вздернул бровями, оглядел ее в зеркале и на его серьезном лице проскользнула едва заметная тень улыбки, прежде чем его палец игриво задел серебренную сережку дамы, и он отвлекся, чтобы поправить собственный наряд — Карли всё это внезапно не понравилось и ей, видно, показалось, что он над ней насмехается и что в его словах звучал явный сарказм. — Ты должен говорить обо мне иначе! Меня не устраивает твое «как всегда». Что значит «как всегда»? — Значит то, что ты всегда выглядишь неотразимо, — Кавалер от недопонимания, так внезапно возникшего между ними, нахмурился. Карли тоже нахмурилась. — Ты такого мне не говорил. — Однако подразумевал. — Однако и не говорил, — Карли хмыкнула и, сложив руки на груди, отошла от него на пару шагов — Кавалер в еще большем недоумении сопроводил ее взглядом. Пару мгновений они стояли так, в тишине. — Ну скажи, я ведь жду. — Хорошо. Сегодня ты великолепнее, чем... Сегодня ты сияешь ярче всяких звезд, — он в смятении приблизился к ней, уложил ладони на ее хрупкие плечи, и поцеловал даму в ее напудренную щеку. — И пойдем. Мы уже опаздываем.

...

....

Ужин у них проходил в том же ресторане, в котором он когда-то недавно подумывал бросить ее, но вот, она в очередной раз сидела напротив него, в очередной раз они почти не разговаривали, словно боясь что-то нарушить, что-либо испортить — верно, для Карли этим «что-то» был их договор, заключенный когда-то давно — но не слишком — на словах, а для него этим «что-то» была простая тишина между ними: в том смысле, что в ней не было недовольных взглядов между ними, не было презрения. И мыслей как таковых — тоже. И на этот раз он не курил, хотя пачка сигарет всегда оставалась у него в кармане. — Подайте ваше особенное блюдо, зеленый салат... и бутылку белого вина для нас двоих, — приказал Кавалер, а затем взглянул на свою даму. — Карли..? — Я буду утиную грудку с хрустящими баклажанами и ягодным соусом. И клубничное мороженое. — Прошу прощения, но у нас нет мороженого в меню. Карли от удивления вздернула брови, а затем сердито уставилась на Кавалера, мысленно подсказывая ему, что им стоит немедленно уходить из этого заведения, в котором так паршиво и бессовестно составляли меню, что им хватило наглости упустить из виду такую необходимую вещь, как мороженое. Мужчина в ответ на ее взгляд лишь строго поднял свою бровь, совершенно не понимая ее внезапных женских капризов: — Куплю после ужина. Если так сильно хочешь. — Я не намерена терпеть... — Это весь ваш заказ, Господин? — Да. Без мороженого, разумеется. Официант коротко кивнул и удалился — Карли сопроводила его своим пронзительным взглядом, а затем, как только он пропал из виду, хмыкнула, поджав алые губы, и отвернулась к ночному городу. Кавалер хмуро оглядел ее. — Всё в порядке? — У меня скоро выступление, которое решит всё мое будущее, а мы сидим в ресторане, как ни в чем не бывало. — Отдыхать тоже необходимо, — спокойно бросил он. — К тому же сегодня выходной. Спешка ни к чему. Твое платье фактически готово. — Оно уже должно быть готово! Тебе вообще будто всё равно. — Я повторю: спешка ни к чему. Этот непонятный спор так ни к чему и не привел, кроме новой обиды Карли, с которой Кавалер представления не имел, как мириться. В его жизни впервые происходит такое недоразумение, в котором дама ведет себя подобным образом и дело было не в том, что она обижалась, капризничала или что-либо еще — дело было в том, что она делала это безо всякой на то причины. Ужин прошел у них в тишине: Кавалер мысленно пытался разгадать этот непонятный ребус, связанный с внезапным проявлением обидчивости Карли, а сама Карли тем временем жадно уплетала утку, изредка бросая на него недовольные взгляды. И в этот момент ему на мгновение показалось, что они поменялись ролями. Хозяин и прислуга. Этих ролей, признаться, у них никогда и не существовало.

...

После ужина они, как и обещал Кавалер, направились вдоль улицы искать это необъяснимо необходимое мороженое — различных бутиков здесь было много, поэтому найти что-то конкретное здесь было крайне просто... однако на желаемое мороженое не было и намека. Карли разочарованно позвала его по имени. — Значит, купим завтра. — Нет, я хочу сегодня. И прямо сейчас. — Что на тебя нашло? — он устало застонал и взял ее за руку, намереваясь потащить к машине. — Ничего особенного. Я просто хочу мороженое, — она не поддавалась. Кавалер отпустил ее. — Слушай, у меня завтра дела. Мне не хочется разбираться с твоими... — ...глупыми капризами? Конечно, тебе ведь никогда не было до меня дела. Я для тебя пустое место. — Карли. — Слушаю. — В машину садись. — Откажусь. — Так ты хочешь мороженого или нет?

...

Поиски этого проклятого мороженого продолжались довольно-таки долго: им пришлось объездить чуть ли не весь город, чтобы найти хоть что-то, достойное его статуса, однако все подобные заведения уже закрылись или же вовсе не находились, а скулеж Карли не прекращался. В конце концов едва сдерживающийся джентльмен потерял терпение и припарковал свой дорогой кабриолет около простого магазинчика для — ссылаясь на его обыкновенную речь — простых смертных. Карли отстегнула ремень безопасности. — Сиди здесь, — хмуро бросил он, выходя из машины. — Н-но я... — Я сказал, сиди здесь. Кавалер хлопнул дверью и в своем изящном, первоклассном одеянии направился к магазину. Карли наблюдала за ним через окно, пока он не скрылся за дверьми — на его высокую фигуру были устремлены многие взгляды. Дама над чем-то глубоко задумалась, помещая в свои раздумья также мысли об этом поступке мужчины. Согласованный, но не подписанный между ними двумя договор всё разъяснил, но противоречивые мысли всё не давали покоя: они будто спорили, разбивались на лагеря, воевали и умирали... и этот поток нескончаемых размышлений затих только тогда, когда сквозь них прорезалась музыка из радио, а окончательно завершились они в тот момент, когда хлопнула дверь. Кавалер поставил ей на колени холодный пакет. — Три ведра мороженого, — коротко бросил он, взявшись за руль. — Можешь хоть сейчас всё съесть. Только пристегнись для начала. Карли послушно пристегнулась, а затем полезла в пакет. Первое, что ей попалось под руку, намокший от мороженого чек, и взгляд ее упал на записанную жирными буквами цену, — пять тысяч четыреста денни, — прежде чем она взглянула на него, уже выехавшего с парковки. Их общий договор предполагал, — почти всегда предполагал, — что за одолженные бриллианты — то есть, за что-либо дорогое — она расплачивается чем-то своим. Чем угодно, но мысли угрожали только одним вариантом. В последнее время она совсем забыла об этом. — Что я должна взамен? — Оставаться пристегнутой до конца поездки.

...

....

С того момента прошло пару дней. Карли разглядывала себя через зеркало, с некоторой нервозностью осматривая свой очередной новый образ на вечернюю прогулку.

До выступления оставалось три недели.

Сегодня дама решила надеть бежевое платье-пальто с пышной юбкой и тугим ремешком на талии — не слишком закрытый и не слишком открытый выбор для непонятливой погоды: сейчас, может, и было хорошо на улице, но через миг подул бы сильный, холодный ветер, а заболевать у нее в планах не намечалось. — Ты готова? — невозмутимо подошел Кавалер, чтобы поправить свой красный галстук с узором в том же зеркале. Взгляд у него был, как всегда, пронзителен, спокоен и ясен — последние пару недель эти глаза всё никак не менялись. — Нет. Погоди минутку, — нервно пробормотала Карли, ослабляя ремень. Отчего-то давление от него казалось невыносимым. Впрочем... сегодня она была сама не своя: отчего-то ее тело всё время ныло от усталости. Непривычно хотелось спать и в то же время совсем ничего не хотелось. Необычайно странное чувство. И она снова подняла глаза на свое отражение. Светлые, почти прозрачные голубые глаза, смотрели на нее в ответ, а сбоку от нее — темные, смутные, но уже такие привычные глаза осматривали ее через то же зеркало. Всё было чудесно, они должны будут поехать в другой ресторан — несомненно, по ее же просьбе. Но что-то ей определенно не нравилось. — Кажется, я поправилась... — Карли еще немного ослабила ремень, но так уже выглядело совсем не привлекательно. — Н-нет, я же не могу совсем без него пойти... Ладонь Кавалера мягко опустилась на ее живот. — Ты уверена?

...

....

.....

С того момента прошло всего пару дней. Карли глядела на себя через зеркало, с некоторой тревожностью осматривая свой очередной новый образ на вечернюю прогулку. Мысли в этот раз не оставляли ее без покоя.

До выступления оставалось три недели.

Сегодня дама решила надеть свободное платье, безо всяких утягивающих ремешков. Что-то никак не давало ей покоя. Что-то ужасно тревожило ее душу. Может ли такое быть, что она не просто поправилась?.. Может ли быть, что она... — Ты готова? — почти спокойно подошел Кавалер, чтобы поправить свой желтый галстук с узором в том же зеркале. Взгляд у него был обычен. Последние пару недель эти глаза всё никак не менялись. Ногти Карли поскребли по комоду, стоящему поблизости. — Меня это несколько... тревожит. Я в последнее время стала плохо себя чувствовать... — Может, ты чего-нибудь не того съела? Или ты переволновалась? — Я-я не знаю... Ее стошнило минуту спустя.

...

....

.....

С того момента прошло всего пару дней.

До выступления оставалось три недели.

— Что теперь будет с конкурсом? Ты ведь... — они ехали в машине. Он замолчал, как только Карли дернула рукой. — Я ничего не хочу об этом слышать. Между ними двумя повисла тяжелая тишина и лишь тихая музыка, звучавшая из радио, нарушала ее. Кавалер хмурился от озадаченности, от собственного бессилия. Он не был в силах подобрать необходимые слова, ведь все они казались ему ложью, неотвратимым стыдом. Он вновь был готов совершить эту ужасную ошибку, которая нещадно, раз за разом всё глубже утаскивала его на дно. И это называлось молчанием.

...

....

.....

С того момента прошло всего пару минут. Карли с ужасом в глазах смотрела на себя через зеркало, стоя в коридоре своей квартиры. Мысли и в этот раз не оставили ее в покое.

До выступления оставалось две недели.

— Я-я беременна... — прошептала она, как проклятие. Сегодня она была одета в простой наряд, предназначенный исключительно для выхода в те места, где ей не требуется постоянное поддержание своего статуса. И из этого места она только что вернулась домой, — с шоком, со скандалом, — где ей об этой жуткой новости и сообщили. Они использовали соответствующую защиту. Он сказал, что не знал об этом, что понятия не имел, что подобное может случиться, однако он мог и соврать... с невероятной легкостью мог это совершить. Ему бы это ни на долю секунды не показалось бессовестным, чем-то... несущим кошмарную ответственность, к чему она совсем не была готова. Быть может, всё это было сделано специально? Может, он ей мстит за что-то? Или сделал подобное, чтобы вновь вызвать у нее раздражение, чтобы напомнить ей о договоре, о тех ролях, которые они играют... Хозяин и прислуга.

...

....

.....

С того момента прошло всего пару дней.

До выступления оставалось две недели.

Возмущенная фигура Карли отражалась в том зеркале, в котором она, в обыкновенные дни, всегда осматривала свой новый наряд на очередную вечернюю прогулку, но сегодня было совершенно не так. Сегодня было всё иначе. В сегодняшний день ее элегантная сумочка прилетела Кавалеру в лицо. — ТЫ СПЛАНИРОВАЛ ЭТО! СПЕЦИАЛЬНО ВСЁ ПОДСТРОИЛ, ЧТОБЫ РАЗРУШИТЬ МОЮ ЖИЗНЬ! — кричала дама, едва сдерживаясь, чтобы с глаз не потекли предательские, болезненные слезы, ведь допускать сейчас мысль о том, что он ей нравился, что она его любила, было абсолютно невыносимо. Она сжала свои хрупкие, подрагивающие плечи, почти до самой боли. — ДЛЯ ЧЕГО ТЫ ЭТО ДЕЛАЕШЬ? ЧТО ТЕБЕ ОТ МЕНЯ НУЖНО? Кавалер сделал шаг вперед с приподнятыми руками, словно пойманный преступник. Если бы закон имел силу наказывать за потерю совести... — Карли, прошу тебя, успокойся, давай просто поговорим... Тебе сейчас... — ЗАМОЛЧИ! Он замер. — ТЫ ВНОВЬ ПЫТАЕШЬСЯ ОБМАНУТЬ МЕНЯ, ВНОВЬ ПЫТАЕШЬСЯ НАЙТИ СПОСОБ ВЫСТАВИТЬ МЕНЯ ИДИОТКОЙ! — слезы всё же скатились по ее щекам, превратившись в полупрозрачные, черные полосы. — Я-Я ТЕБЕ ПОВЕРИЛА, А Т-ТЫ ПРОСТО ВОСПОЛЬЗОВАЛСЯ МНОЮ! Т-ТЫ... И НЕ ДУМАЛ О МОЕЙ МЕЧТЕ! ТЕБЕ БЫЛО ВСЁ РАВНО! — Карли, черт возьми! Я говорю, послушай меня! — он, наконец, повысил голос, и в мгновение сократил расстояние между ними, хмуро схватив даму за плечи — почти грубо, невыносимо, невыносимо властно. Он — власть, он распоряжается ее желаниями, по его воле всё это происходит. Как же ей это невыносимо. — Я НЕ ХОЧУ ЭТОГО РЕБЕНКА, ЯСНО? НО И УБИВАТЬ Я ЕГО НЕ ХОЧУ! — вопила Карли, яростно ерзая в его хватке в тщетной попытке вырваться. Он всегда был таким сильным, безошибочно, всегда сильнее ее и невыносимо было осознавать, что во всём. — МНЕ НЕ НУЖНА ТАКАЯ ЖИЗНЬ! Я НЕ ХОЧУ ЖИТЬ ТАКОЙ ЖИЗНЬЮ! Я ХОЧУ БЫТЬ АКТРИСОЙ, А НЕ МАТЕРЬЮ! — Карли, прошу тебя, перестань кричать! — А что? Боишься, что соседи тебя услышат? Поймут, что дама твоя вдруг непокорной стала? — Черт бы тебя побрал, Карли! Я хочу, чтобы ты послушала меня! — он тряхнул ее за плечи, призывая хоть на минуту замолкнуть. Он смотрел на нее, смотрел в ее ясные, насыщенные синие глаза, и не узнавал ее. Не было у него в памяти ни одного схожего момента, когда они спорили так, что готовы были разорвать друг друга в клочья, не было такого, чтобы они оба играли одну и ту же роль. Два хозяина своих интересов. — Еще есть время всё обдумать. Если твое мнение не поменяется — ты сделаешь аборт. Никто тебя судить не будет: ни я, ни кто-либо еще. — ТЫ ХОТЬ ПОНИМАЕШЬ, О ЧЕМ... — Срок еще маленький! — прошипел Кавалер, и его хватка на ее хрупких женских плечах неосознанно усилилась. — Ты сможешь поучаствовать в конкурсе. Твое платье я полностью перешью, сделаю не облегающим. — До конкурса почти неделя осталась! Что ты за это время успеешь придумать? Наряд на выпускной? — Мне и этого времени достаточно, — он тяжело выдохнул, чуть сгорбившись и бессознательно нависнув над Карли. Дама плакала, в ненависти стиснув зубы. — Поверь мне. Я всё сделаю. — С ЧЕГО БЫ МНЕ ТЕБЕ ВЕРИТЬ, МЕРЗАВЕЦ? — она схватилась за ворот его рубашки, крепко сжав его в кулаках — так сильно, что ткань почти душила его. — ТЫ ИЗДЕВАЛСЯ НАДО МНОЙ! И НИ НА СЕКУНДУ НЕ ПРЕКРАЩАЕШЬ ЭТОГО ДЕЛАТЬ! Хватка на ее плечах ослабла. Он сжал губы в тонкую полоску, словно в повиновении, в извинении, в гордости, однако только одно из этого являлось правдой. И главной его ошибкой было то, что эта правда оставалась в молчании. — Я-я истинно тебя любила, — тихо, со всхлипом, заявила Карли, и хватка на вороте его рубашки дала слабину. — Надеялась, что ты единственный мужчина, который не воспринимает меня, как свою собственность. И я зря полагала, что стала иметь для тебя значение. Молчание между ними длилось всего пару мгновений. — Я-я был идиотом. Не осознавал, что... ломаю, — почти шепотом заговорил Кавалер, медленно подняв руку к ее лицу, чтобы стереть не перестающую, струящуюся боль. Это была исключительно его вина. Его предательство. Его безрассудство, — столь хрупко... — УБЕРИ ОТ МЕНЯ РУКИ! — закричала Карли и в это же мгновение по коридору раздался звонкий шлепок, от которого пальцы мужчины, впивающиеся в ее плечи, тут же разжались — дама, воспользовавшись этим, отступила назад. На его щеке, повернутой теперь в ее сторону, расцвел алый след от неожиданной, но яростной и столь желанной пощечины: жгучей, яркой и заметной. Карли с нескрываемым отвращением — но со сдержанным беспокойством — наблюдала за тем, как он тянется к своей щеке, неверяще касается ее пальцами и щурится от боли. Удар получился не слабым, довольно болезненным, отчего Кавалер замер, какое-то время не издавая ни единого звука. Карли тоже молчала и между ними повисла тяжелая, оглушающая и невыносимо пугающая тишина, и единственными, последними звуками, раздававшимися за эти долгие секунды, были лишь нервные, полные ненависти вздохи Карли — со слезами, с дрожаниями и постепенно надвигающейся на нее тьмой.

— Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ!

— Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ!

— Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ!

— Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ!

...

....

.....

......

Оставались считанные ДНИ — не—дни—дели до — до— ЧЕГО? д-до—

Ее тело, — безмолвное, бессознательное — шаталось на больничной каталке, пока ее везли в больницу. Измученная, потерявшаяся и совершенно истощенная дама теперь едва ли могла злиться — в ее положении это, тем более, было недопустимо. И он был рядом с ней, держался за поручни койки. И было больно ему от того, что всему виной был он.

До — вечеринки — Карли — Карли?

— Карли. Э́клат.

— Так, хорошо... — пробурчала себе под нос медсестра, что-то записывая на листочек. — У пациентки наблюдается повышенная температура тела и полиорганная недостаточность, из-за чего она потеряла сознание. Это не слишком серьезно, но требуется обследование.

— С ней...

Карли— —отсчитывала каждый пройденный день в календаре, каждый час, проведенный с той самой мыслью о злополучной ясной мечте, которая... Карли глядела на себя... ...осматривая свой образ на... ...решила надеть платье-сарафан голубого цвета с... ...погода была непредсказуема... — Ты готова? — невозмутимо подошел Кавалер, чтобы поправить свой галстук в том же зеркале. Взгляд у него был, как всегда, пронзителен, ясен, но необычно тревожен и хмур — последние пару минут эти глаза всё никак не менялись. — Нет, — отозвался ее голос — запутанный, уставший, потерянный... — Уйди. Прошу тебя. Он не ответил ей — вероятно, он и не слышал, верно, даже не подозревал, что она что-то ему сказала, однако тот взгляд, — встревоженный, виновато молчаливый, — что она ощущала всё это время, вскоре прекратился, сменившись пустой тишиной.

...

....

— Ты готова? — К чему?

...

....

.....

Спустя четыре дня нахождения в больнице Карли выписали, предупредив, что более тревожить ее сердце всякими плохими мыслями не стоит и дама, с нескрываемой ложью в глазах, но с уверенным заверением пообещала им больше так не поступать и на своих ногах, а после и на колесах такси отправилась домой. Кавалера в ее сопровождении не было: она видеть его более не желала. И вот, как и было предсказано, они разошлись, словно мосты, уплыли, как корабли по разные стороны безграничного океана. И оставалось неизвестным, пересекутся ли они вновь. Карли посчитала, что ей следует обратиться к другому дизайнеру — менее известному, чем тот, кто испортил ей кое-что похуже платья. С собой у нее был лишь кривой эскиз желаемого наряда, — тугой, по моде, но, несомненно, не предназначенный для ее положения, — который уже был воплощен в жизнь у кое-кого и, верно, теперь этот кое-кто выставит его на продажу, объясняя его происхождение толпе внезапно настигнувшим его вдохновением.

— Криво нарисовала. Простовато. И сильно мелко, — звучал его давнишний голос у нее в голове. — Зато полно места, чтобы нарисовать что-нибудь еще.

Этот же никаких слов не произносил, ничего не уточнял, однако, видно, это было намного лучше, чем его извечная придирчивость. Он был невыносим. И теперь... ненавистен ее сердцу. Ненавистен.

...

....

.....

Беременность не стала преградой на пути к ее мечте, словно бы этот ребенок для нее ничего не значил и, видно, так оно и было, ведь ее работа продолжалась в обыкновенном темпе — если не учитывать того, что она стала быстрее уставать и сильнее нуждаться в отдыхе. Она не переставала воображать себя на подиуме, окруженной лучами славы, окруженной вниманием, уважением, ливнем поклонников. Она не переставала думать о себе, улыбающейся — иногда уставше, иногда безумно счастливой, безумно радостной рядом с любовью всей своей жизни... И лишь одно лицо из этой воображаемой толпы было различимым. Его лицо. Он не улыбался, стоял и смотрел на нее, то ли как на предательницу, то ли как-то... по-печальному, без злорадства. И всегда, всегда он молчал, не произносил ни слова. Только из-за этого она никогда не могла понять его искренности, его истинного намерения. Он всегда молчал, когда она нуждалась в его словах более всего на свете.

...

....

.....

— Поговори со мной. Скажи, что ты обо мне думаешь.

— ...

— Хватит с меня твоего молчания. Сколько это будет продолжаться?

— ...

— Ты мне ненавистен.

— Ты готова?

— ...к чему?

— Как всегда прелестен.

— Я не понимаю.

— Ты...

Она дрожащими пальцами набирала телефон скорой помощи, пока ее сознание медленно, но верно покидало ее, мутнело и утягивало всё глубже в непроглядную бездну. Ее тело дрожало от внезапно охватившего ее мороза, она была истощена, как тогда, однако в этот раз помочь ей было некому. Она осталась совсем одна. И в этот раз ее никто не подхватил, когда она упала в беспамятство, в собственную лужу рвоты.

— Ты...

Она боялась, что уже не выберется из этого кошмара, что этот круговорот мыслей будет продолжаться бесконечно, но тут она пришла в сознание. Ее окружили врачи.

— Ты...

— Вы...

— Карли.

— ...к сожалению, мы выявили у вас синдром злокачественной устойчивости к эфиру. — Но еще есть шансы на выздоровление. Мы сделаем всё возможное.

— Если желаете, мы можем пригласить в палату кого-либо из ваших близких.

— Как вы себя чувствуете? — Очень плохо.

— Если желаете, мы можем...

— Вырвите этого ребенка из моего живота, прошу вас. Вылечите меня. Это всё, чего я желаю. — Прошу прощения? — Ненавижу.

— Ты...

— Нет. — Ненавижу тебя.

...

....

.....

— Ты готова?

— ...

— Ты...

— К чему?

— К тому, что ты больше никогда не вернешься к своей нормальной жизни.

...

....

.....

Телефон не звенел. Он не звонил. Она сидела в тишине, в темной и мрачной комнате. Она сидела у телефона, который не звонил.

Никто и не должен звонить. Он не должен звенеть. Ему и не надо. Можно подумать, ей всё это надо. Ей тоже это не надо, но она хотела услышать, как звенит телефон. Просто хотела услышать, что кто-то тревожит ее ночью.

Кто-то все же позвонил. Она судорожно подняла трубку. Руки были совсем слабыми.

— Добрый день! Поздравляю вас! Вы выиграли миллион!

— Чего? Денни?

— Верно! Мы выбрали один случайный номер, владелец которого получит миллион денни, и этим счастливчиком оказались именно вы!

— Этого хватит, чтобы я выжила?

— ...

— Простите?

Она закашлялась — так противно, что за трубкой послышался сдержанный вздох.

— Не пудрите мне мозги. Я скоро умру и мне уже ничего не поможет. Ни миллион, ни два миллиона денни. Уже всё. А я ведь хотела стать актрисой, стать известной. А в итоге сдохну никем.

— Меня зовут Карли.

Они уже отключились и, вероятнее всего, не услышали ее имя. Она снова поникла. Она хотела услышать от них что-то другое. Интересно, он бы сказал то же самое?