5. О синяках на рёбрах

Будущее становится настоящим, настоящее — прошлым, а прошлое превращается в вечное сожаление, если не заглядывать в будущее.

Теннесси Уильямс

      У Хасэгавы синяки на рёбрах расцветают пышными цветами насыщенного сине‑фиолетового оттенка уже на следующий день — будто кто‑то невидимый кистью мазнул по коже густыми красками. Они пульсируют тупой, ноющей болью при каждом вздохе, отзываются колющим уколом, стоит лишь чуть изменить положение тела. Всё тело ломит так, словно по ней проехался каток: мышцы будто налились свинцом, суставы скрипят, а в висках мерно стучит кровь. Желание хоть как‑то двигаться отсутствует напрочь — даже мысль о том, чтобы подняться, кажется невыносимой пыткой.       Поэтому она плюёт с высокой колокольни на школу. На звонки одноклассников не отвечает, уведомление о пропущенных уроках игнорирует, а будильник безжалостно отключает и переворачивается на бок, кутаясь в одеяло с головой. Мир за пределами кровати кажется чужим и враждебным, а здесь, в полумраке спальни, хотя бы можно спрятаться от боли и от собственных мыслей.       Но организм диктует свои условия. Время тянется тягуче, как расплавленная смола. Часы на стене тикают слишком громко, отсчитывая минуты её добровольного заточения. Где‑то ближе к обеду голод, настойчивый и безжалостный, берёт верх над усталостью. Башира с кряхтением поднимается, стискивая зубы от вспышки боли в рёбрах. Медленно, почти на ощупь, она плетётся на кухню, цепляясь за стены и мебель, будто слепой котёнок.       Каждый шаг отдаётся эхом в голове. «Ну конечно, — с горечью думает она, — стоило только проявить доброту, и вот результат». В который раз за сутки она жалеет о своём решении помочь тому доходяге — который казался тогда спичкой среди тех задир.        Башира опирается на столешницу, переводя дыхание. Взгляд скользит по кухне — по чашке с засохшими разводами кофе, по стопке немытой посуды, по окну, за которым светит равнодушное солнце.       «Больше никогда, — твёрдо обещает она себе, — никогда больше я не стану поддаваться этим дурацким порывам альтруизма. Мир не станет лучше оттого, что я покалечилась, помогая первому встречному».       Она наливает воды в стакан, но рука дрожит, и несколько капель проливается на стол. Пока вытирает их, замечает в зеркале своё отражение: бледное лицо, тени под глазами, растрёпанные волосы. И этот сине‑фиолетовый узор на коже, проступающий даже сквозь футболку.       В этот момент раздаётся звонок в дверь. Резкий, настойчивый — будто знает, что она не хочет никого видеть. Башира замирает, прислушиваясь. Звонок повторяется, затем ещё раз. Кто бы это ни был, уходить он явно не собирается. Она медленно разворачивается и, морщась от боли, бредёт в коридор, гадая, кому тут нечем заняться и что от неё хотят.