От войны и до отставки

Я был в панике, и, я уверен, что не только я. Война кончилась. С одной стороны, я был до жопы рад, что всё получилось, что война кончилась, я не мог остановить себя от улыбки, из-за чего моё непривычное к таким нагрузкам лицо болело практически постоянно, и моя сумасшедшая радость окрашивала каждый рассвет в нежные оттенки розового — никогда ещё мне жизнь не казалось такой прекрасной, а каждая разумная особь, окружавшая меня, — такой привлекательной. Любого спросить, так я выглядел дурак дураком, но я уверен, что большинство так выглядели — у меня целая папка фотографий с того времени, которые я ностальгически обзываю шантажом. Но вот с другой стороны — о, другая сторона была мрачна и страшна, и от её существования мне хотелось разрыдаться. Собственно, в какой-то момент вспомнив, что я свободная, свормировавшаяся личность, я так и сделал — чем, наверное, подарил Пондсу несколько микроинсультов. Мой вод вообще не был готов к тому, что на его шуточный вопрос «Что ты такой мрачный, война кончилось что ли?» я отвечу натуральной, самого отвратительного вида истерикой — достаточно сильной, чтобы у меня пошла кровь из носа. Отсутствие войны, я готов был это признать, было бесконечным и выматывающим упражнением в самоненависти. Я ненавидел, каким всё сложным стало, когда мы (Они, насколько на самом деле мы воевали?) прекратили этот ужасающий «спектакль», я ненавидел, что скучал по войне и тому, как всё было «проще», я ненавидел, что они стали называть войну «спектаклем», я ненавидел тот факт, что они спрашивали меня о том, как избавиться от GAR, я ненавидел тот факт, что я не мог позволить им просто не спрашивать и забыть о GAR, я ненавидел, что я был достаточно компетентным, чтобы моё мнение имело вес при решении вопроса, я ненавидел тот факт, что они спрашивали меня о том, как решить рабство двух миллионов разумных существ, которые перестали быть ходячим имуществом — и в этом круге ненависти я в первую очередь ненавидел себя. За то, что здесь оказался. За то, что не сделал больше. За то, что не смог лучше. За всё. Всё, что мой большой глупый тревожный мозг мог придумать. И, на самом деле, когда ты так сильно доводишь свою нервную систему до самоубийства, люди начинают это замечать. Я, при всей своей неуверенности в себя, неправильной самооценки и глубоком самопрезрении, физически не мог ненавидеть тот факт, что люди обо мне заботились. В лучшие дни я несколько секунд наслаждался блаженной тишиной из-за их заботы. В хорошие дни я любил их так сильно в ответ, как только мог. В плохие дни я ненавидел себя за то, что им надо было беспокоиться из-за меня. В худшие дни я не направлял лазер себе в рот только потому, что я знал, что это очень расстроит Нейо.

***

Это был одним из моих худших дней, когда Пондс пришёл ко мне со своими шуточками. Своей истерикой я сделал этот день также одним из худших дней Пондса, но он продолжает говорить мне, что он не винит меня за это. Я знаю, что он говорит правду — Пондс бы не стал лгать мне из-за этого, особенно после того, как я дал ему несколько микроинсультов — но я не чувствую себя лучше из-за этого, особенно когда никто из нас не виноват в том, как сильно я смог себя накрутить, как сильно на меня давила и ситуация и то дурацкое, мать его, заседание. Вообще, можно с абсолютной уверенностью сказать, что любое заседание в то время были происками ситхов — или, по крайней мере, их остатков. Как можно было организовать столько проблем на одну Галактику, вот в чём был главный вопрос — и ладно бывший канцлер Палпатин, он, в конце концов, был облачён властью, как и Дуку, но от кого я точно не ожидал проблем, так это от джедаев. Вернее, проблем-то от них надо было ожидать в первую очередь, как будто меня жизнь ничему не учит, но я слишком привык игнорировать эти проблемы — теперь же, помимо одного генерала Винду, мне надо было контактировать с целым орденом космических монахов, и это был не настолько приятный опыт, который я ожидал. Ожиданий-то, если честно, у меня особо и не было: я прекрасно знал, что джедаи и без меня были завалены проблемами и внутренними конфликтами просто по уши, кто-то особенно умный даже делал расчёты, распадётся ли орден на отдельные религиозные секты. Я, грешный, каюсь, что чего-то такого примерно и ожидал — война вскрыла проблемы, что копились среди джедаев с Руусанской реформы. Однако, нет. Понятно, что достаточно много джедаев в итоге всё-таки покинули орден — Скайуокер, наверное, в этом плане станет самым ярким примером, пусть он перестал быть джедаем и не по религиозным причинам — но нашим космическим монахом это даже пошло на пользу. Сто процентов найдутся те, кто с моим мнением не согласятся, но мне кажется, что отставка генерала Йоды сыграло в этом свою роль (с чем никто не может спорить) — и положительную. Мне неизвестны причины подобного поступка, и я уверен, что многие посчитают его потерей навыков и истории, но с отставкой Йоды прекратилось такое повальное засилье его сторонников в Советах — а системе никогда не идёт на пользу, когда она держится на диктатуре. Впрочем, не одним Йодой едины. Вот чего ожидать или предвидеть было нельзя, так это отставки Асоки Тано, падавана Скайуокера, причём, по религиозным причинам. Понятно, что на фоне массовых уходов из ордена её собственный как-то терялся, но лично для меня это создало прецедент — лично я понял, что, даже воспитанные с детства в этой религии, джедаи всё ещё понимают Силу каждый по своему. В своё время, помню, генерал Винду пытался мне донести, что же всё-таки такое, это ваша Сила. Лекция была познавательная (генерал Биллаба не даст соврать, мастер Винду очень хороший учитель), я даже слушал весьма внимательно, а не как обычно, но она лишь породила новые вопросы — всё ещё осложнялось тем, что лично я Силу не чувствовал, поэтому со мной нельзя было, как с юнлигами, просто поделиться ощущениями. Всё ещё осложнялось, по словам генерала, моей развитой эмпатией (тут пришлось поверить ему на слово) — видимо, чисто теоретически, я мог почувствовать Силу, но существовала не маленькая вероятность, что Разумное не как Личность Существо без Разумной Морали, дающее Особые Способности, просто выжжет мне мозги. Они мне были дороги, как память, так что от эксперимента я отказался. Необязательно было понимать Силу, чтобы осознавать, как в некоторых ситуациях поведут себя форсъюзеры — хотя мне всё ещё до слёз страшно из-за того, что иногда Сила просто может свести кого-то с ума. Вот это был, конечно, прикол в конце лекции — я где стоял, там и охуел.

***

У меня, если честно, не было каких-то особых планов на то самое волшебное «После Войны» или «Когда Война Кончится», которое обсуждали мои братья. Никто из них (и я тоже) особо не верил, что до того момента мы доживём — понять нас можно. А если у кого и были планы, то они в основном состояли из двух пунктов: 1) Побывать в [вставить место]; 2) Э-э-э. Были, конечно, уникальные личности, планирующее то самое «После Войны» максимально серьёзно. Слушая их планы, порой мне самому казалось, что они раньше знали что-то больше, чем все остальные со своей войной — кто-то планировал писать песни или книги, кто-то — бизнес, кто-то — ферму, кто-то — дикий тур по ночным клубам и барам, и рядом с ними я со своей отставкой сам себе казался неразумным дураком. В самой отставке не было ничего такого особенного. В основном я просто хотел, чтобы от меня отстали — вот уж точно, несбыточная мечта. Какие планы я мог строить во время войны? Я не был даже уверен, что выживу — что бы ни говорили мои братья, я не из тех, кто, как Коди или Рекс, или даже Нейо, выживал в любых ситуациях без каких-то либо серьёзных потерь. Война стоила мне моего рассудка — ужас дня казался мне нормальной обыденностью, а нормальная обыденность — какофонией ужаса, которую я всеми силами старался избежать. Я, даже понимая, что со мной что-то не так, я не искал помощи — ни у своих братьев, ни у джедаев, ни у кого. Открыть кому-то своё «Хочу Умереть Красиво» казалось глупостью, не стоящей внимания. Уже сейчас, с высоты своего опыта, я понимаю свою тогдашнюю непроходимую тупость — тогда мне это казалось самым разумным, что я мог сделать. Так что, несмотря на то, что война кончилась, ментально я остался на поле боя. И я даже немного понимал, что был таким не единственным. Из-за этого было до слёз обидно: кто-то из моих братьев планировал лететь в заброшенные храмы, кто-то крутил романы, кто-то тусовался — один я, как эталонный идиот, окружил себя битвами, пусть даже и политическими. Мне это даже не нравилось. Мне это охереть как не нравилось — как назло, я был в этом чертовски хорош. Как назло, у меня получалось побеждать в этих битвах — чересчур легко я мог выдерживать эмоциональные длительные дебаты, восемь часов без перерыва разбирать на скучных заседаниях правовые вопросы собственного существования, и я не мог остановиться. Сам бы я и не смог остановиться. Всегда находилась причина продолжать — «кто, кроме меня»; «на меня надеются»; «меня попросили»; «всё равно планов нет» — не было возможности остановиться и подумать о собственных желаниях. В Сенате я думал только о том, как вернусь в каюту и лягу спать; в каюте все мысли крутились вокруг того, что надо лечь пораньше, поскольку завтра ещё ебашить в Сенате — я не забывал есть только потому, что Нейо и Пондс были очень обеспокоены моим стремительным бегом навстречу смерти от истощения. И так бы я, наверное, и болтался между небом и землёй, не зная, куда себя деть, если бы не Фокс. Удивительно. Я сам был в шоке. Я не так хорошо знал Фокса, чтобы ожидать его визита, тем более, ко мне — и я уж точно не ожидал его «у меня есть два билета, пошли, Коди нас прикроет». Ну, именно так меня и притащили на гонки. В тот день я пропустил кучу ненужной политической ерунды, ничего особенно не потеряв, но мой разум впервые чувствовал себя отдохнувшим, а я себя — на своём месте. Ощущения были странные: машинки гоняли по кругу, фанаты орали так, будто это была последняя гонка вообще, а рядом со мной Фокс цинично комментировал модели машин, команды, гонщиков, и мрачно предсказывал, на каких поворотах кто и как разобьётся насмерть. Именно тогда я понял, что дальше так нельзя. Именно тогда я вспомнил, как хотел уйти в отставку. Тогда у меня ещё не было плана, у меня было лучше — у меня была мысль о плане! Рисунок плана, можно сказать! И я приступил к реализации этого плана на следующий же день — время не терпело и многое надо было успеть.