Холодный и твёрдый, в израненных пальцах

Жизнь вынуждает проявлять всю твердость,

И под панцырем неждую душу таить,

И алмазным щитом впереди ставить гордость,

И могилу свою с хладнокровием рыть.

             Холодный и твёрдый гранит. Ничто не должно ранить. Неудач не существует. Не чувствовать. Не разочаровываться. Не плакать. — не получается. Совсем. Сколько лет прошло, а он всё также сидит напротив окна, сверлит серый пейзаж невидящим взглядом и царапает, щипает свои руки. До крови. До синяков. Расцарапывает так, что худая порозовевшая кисть горит ещё несколько минут. Больно? — да никто не спросит, что уж отвечать. Никто не увидит маленькие ранки и потухший взгляд, никто не обратит внимания на ослабевший голос и постоянно напряжённые руки. А ведь больно. До слез больно. Но где-то внутри. Снаружи это так, лишь последствия разъедающей изнутри болезни. -Ты как-то притих. Все хорошо? — Платон его ловит на перемене, сдавливает худощавое плечо. -Да, — тихо и отрешённо лепечет Женя, — Все в порядке. Платону плевать. Как и всем остальным. Железным прутом вновь бьют по спине — «всем плевать», «никому ты не нужен». Но ничего, он выстоит. Всегда держал спину прямо, и теперь тоже будет. Тот лишь пожал плечами, а у Жени только что что-то разрушилось. Потом разберёмся, верно? Разумеется, потом. Завтра новый день, холодный душ и головная боль — но это все потом. Потом, потом, потом… А что потом? В коридоре видит знакомую черную макушку. Вова. Неужели не прогулял? Женя останавливает взгляд — холодный, словно уже не живой. Специально такой морозный и липкий, чтобы он точно почувствовал, посмотрел в ответ. И таки смотрит. Взгляд озлобленный, обиженный, но только Женя может видеть отчаянный крик о невыносимой боли. Встречаются глазами: Вова смотрит пристально, пытается что-то сказать, Женя проходит мимо, моргая — «договорились». Мерзкий звонок. Мерзкий кабинет. Мерзкий ты сам. Невыносимо больше слушать человеческую речь. Хочется сбежать, хочется залить в уши воск, хочется выколоть глаза, хочется размозжить череп, хочется вылезти из собственного тела. Но внутри и так пусто — из чего вылезать собрался, если только оболочка и осталась? Биться, биться, биться головой о парту, чтобы всё мысли вылетели, чтобы было больно. Называют фамилию — резко, холодно. «Всем плевать» — проносится в голове. Никто даже не смотрит, только Вова. Сверлит голубыми глазами, и на душе становится легче. Взгляд на небо — тоже голубое. Хороший цвет этот голубой. Заученные слова звучно бьются о жёлтые стены, отскакивают, попадают прямо в живот. Дышать становится трудно, но никто не должен этого видеть. Если поймут, что он тоже умеет волноваться, бояться, паниковать, ошибаться, то не поверят. «Ты же камень! Холодный и твёрдый!» — и звонко рассмеются. А ты останешься вытирать слезы и жалобно всхлипывать. В тепле можно растаять, поэтому единственный способ выжить — не чувствовать, не разочаровываться, не плакать. Но… Не получается. Ногти вонзаются в руку, оставляя закруглённые следы. От костяшек доходят до запястья, обратно, вновь глубоко входят в кожу, движутся к запястью, а следом розовые набухшие полосы. Невыносимо. Мерзкий звонок. Мерзкие люди. Мерзкий шум. Стены давят, люди мешают дышать, воздуха не хватает. Когда вынырнуть? Губы уже посинели, и всплывать пора бы — да некогда. Никто и не даёт, они лишь топят, топят, топят. Только выплываешь на поверхность, жадно глотаешь воздух, так они встают тебе на голову, всей толпой давят на макушку — и ты тонешь. Вновь.

***

Свежий воздух! Сейчас улица воспринимается не как ветер, не как конец учебного дня — это конец притворства. Момент, когда все маски слетают. Да, он остался камнем — правда, маленьким, — но зато сейчас он умеет летать. Ранки на руке затягиваются, они теперь и вовсе не имеют значения. -Пойдём на гаражи? — откуда-то сзади раздался негромкий голос. -С чего вдруг на гаражи? — холодно, без какого-либо интереса задаёт вопрос Женя. — Обычно же у меня сидим. Володя его догнал и уже тянет за серую кофту куда-то в сторону улицы Ленина, чуть дальше стелы с вечным огнём. -Ты думаешь, — с некой насмешкой начал Володя, но в небесно-голубых глазах читалась обеспокоенность, — я не замечу твоего плохого настроения? Да ты на покойника похож. Ясное дело, ты дома мне ничего не расскажешь - родаки подслушают. Где-то внутри, среди пепла и выжженных полей, затрепетала искра. Имя ей — надежда. На спасение, на счастье, на жизнь без тягот — сейчас не так важно. И также не важно как скоро эта искра погаснет — это всё потом. Важно, что сейчас. А сейчас они сидят на старом гараже, пьют дешёвую газировку и плачут. И маленькие искры в душах этих двух одиноких, брошенных подростков разгораются с новой силой. И будто хочется жить дальше.