что это у тебя с рукой?

-Ты сегодня по-особенному красивая, — неуверенный голос растворился в московской уличной суете. -Почему? — также тихо, будто и вовсе сама себя спрашивает. Женя неловко повернулся к ней и встретился с ясно-голубыми, искрящимися от радости глазами. Они будто пытались что-то сказать, но никак не находили нужных слов. Ещё немного, ещё совсем чуть-чуть, и с губ сорвётся слово — громкое, радостное, всеобъемлющее. И после этого слова начнётся что-то кардинально новое, совсем не похожее на прежнее. Марина и Женя молча смотрели друг на друга. Голубые и карие. Разгорающийся огонь и тающая снежинка. Тёмная, тёплая — белый и светлый. -Глаза у тебя горят. Девушка опустила голову, задумавшись. Всё больше чернела пропасть между ними. И вот зачем? Зачем сказал? Зачем позвал? Зачем провожаешь? Зачем ночью? — сотни сотен мыслей мчались из стороны в сторону, бились о черепную коробку. Он молчал — глаза его молчали. Словно на них бельмо. Вот и вновь он, пейзаж, невидящий взгляд и ногти, что вонзаются в кожу. Зачем сказал? — неприятно. Зачем позвал? — больно. Зачем провожаешь? — нестерпимо. Зачем… -Ты чего руки мучаешь? — Марина обеспокоенно взглянула на парня, взяла искалеченную руку в свои и стала рассматривать розовые отметины. — Зачем ты так с собой? — И в глаза ему посмотрела. Давид победил Голиафа. Сжёг его. Своим теплом, своей заботой, своей нежностью испепелил. Под гнётом небесно-голубых, таким милых ему глаз он гнётся, ломается — хоть обещал держать спину прямо даже под кнутом. Но русые волосы, иссиня-бледная кожа, горящие голубым пожаром глаза, острые торчащие скулы, сухие покрасневшие губы, выпирающие ключицы, тонкие запястья, посиневшие от вен, голубое летнее платье, длинные ноги с острыми коленями — это не кнут, а крест, который ты несёшь на Голгофу. Под его весом, хочешь–не хочешь, а сгорбишься, скрючишься, застонешь от боли. Крест пригвоздит тебя к земле — не дойдёшь до своей могилы, погибнешь прямо здесь. А крест и дальше будет давить на твоё бренное грешное тело, будут появляться новые розовые зазубрины и царапины. Кипарис и кедр раздавят, прижмут к грязной, как и ты сам, земле, а соснавонзится, истерзает и долго будет оплакивать: её слёзы — твоя кровь. Марина держит его за руку и, кажется, что внутри что-то оживает. Впервые он чувствует, как глубоки его царапины, видит, как много под ногтями крови, слышит, как бьётся от испуга сердце. -Потом мне не больно, — лжёт, и это слышно. Она лишь усмехнулась. -А глаза мои горят, — начала Марина с придыханием и драмой, будто она, будучи богиней, рассказывает свою трагичную историю любви, — потому что хорошо мне сегодня. Сердце стучит так сильно, что кажется, я не доживу до утра. Да, кажется, я не переживу эту ночь. Я, кажется, забываю, как без тебя дышать. Ты меня домой ведёшь, а мне так радостно на душе, что вот-вот полечу, как чайка. Пропасть исчезла, схлопнулась, умерла. Между ними теперь не бесконечность, только сцепленные в замок руки. И будто что-то разрушилось у Жени. Внутри, снаружи — будто совсем голым остался. А это он больше не каменный, теперь и его глаза искрятся надеждой. Придётся снова научиться жить, придётся память до конца убить, чтобы никогда больше не быть холодным гранитом, чтобы никогда больше не повторять, как мантру: «Я — холодный и твёрдый, я — камень». Поначалу будет больно — кожи больше нет, поэтому и пылинки будут ранить, но потом она снова вырастет, и будет совсем не похожа на старую — это будет настоящая кожа, человеческая. Наконец хочется жить.

***

-Чайка… Лети. Они вдвоём смотрят на ночное небо и держатся за руки. Они вдвоём чувствуют, как сердца колотятся, а пальцы слегка подрагивают. Они вдвоём молчат, но все понимают. Карие и голубые. Белый и светлый — тёмная, тёплая. -Я люблю тебя. — смущённо прошептал Женя будто только для себя. Хорошо, что Марина тоже уже «для себя». Поэтому она лишь улыбнулась и обняла на прощание. Но он видел, как засияли её глаза, ведь они наконец нашли ответ — и это было только одно слово: «любовь».