48. Боль

Первым инстинктом Тома было броситься следом за парой. Но, глядя на место, где они исчезли, он передумал. Он не знал, куда они направились, и, если он хотел убедить Гермиону в своих намерениях, преследование только усугубило бы ситуацию, особенно учитывая её упрёки в недостатке доверия. Конечно, демонстрировать доверие теперь было бессмысленно. Из-за его действий Гермиона была свободна делать всё, что пожелает, даже пойти на обед с Блэком, как бы это ни бесило его. Том всегда знал, что Блэк был бы не прочь занять его место, и сама мысль об этом вызывала отвращение. Возможно, Гермиона ушла с Блэком лишь из-за гнева на него, но сам факт их ухода вместе сводил его с ума. Понимая, что вряд ли она вернётся в тот же день, Том отправился в Отдел тайн, собрал свои вещи, запаковал зеркало и забрал его с собой. Вернувшись в квартиру, он положил всё на кухонный стол и несколько минут стоял неподвижно, размышляя. Он не мог поверить, что Гермиона даже не дала ему возможности объясниться. Он хотел извиниться, наладить их отношения, но она даже не позволила ему попробовать. Её поведение казалось ему непостижимым. Гнев нарастал, и Том вновь прокручивал в голове как свои действия, так и её реакцию, которая, по его мнению, была чересчур резкой. Том покинул кухню, бросив плащ на спинку стула, и рухнул на диван. Он резко схватил подушку, лежащую рядом, и с силой швырнул её через комнату. Это была одна из тех подушек, которые купила Гермиона, чтобы украсить их дом, и сам её вид раздражал его. Схватив палочку, он разрушил подушку, наблюдая, как её остатки разлетаются в облаке пуха и лоскутков. Когда всё осело, его собственная нелепость стала очевидной. Он злился на Гермиону за её гнев и обиду, хотя сам фактически поставил свои амбиции выше неё, войдя в портал. Он ожидал, что она простит его сразу же, теперь, когда он наконец был готов к настоящим отношениям, несмотря на месяцы, которые он провёл, отталкивая её и используя. Неудивительно, что она была сердита. Том признал, что заслужил это. Ему было трудно представить, как ещё он мог бы быть хуже в роли парня, жениха или мужа. Нет, он не был грубым на словах и не лишал её своей ласки, по крайней мере внешне, но его решение оставить её без малейшего учета её чувств или последствий для неё было равносильно тому, как если бы он ушёл к другой. Его злость на Гермиону утихла. Теперь было очевидно, где лежит вина: на нем самом. Он мог только надеяться, что Гермиона однажды сможет его простить, хотя он, вероятно, даже не заслуживал этого. Том взмахнул палочкой, исчезнув беспорядок в другой стороне комнаты, и поднялся с места, чувствуя усталость и злость на самого себя за свою недогадливость. Он оглядел квартиру. Она внезапно показалась ему удушающе тесной, несмотря на то, что теперь в ней находилась только половина вещей, которые были раньше. Он решил прогуляться по Косому переулку. Хотя все еще была зима, погода была теплее обычного, и он надеялся, что прогулка отвлечет его от собственного чувства вины. Однако его, пусть и нехарактерно добрые, намерения были быстро разрушены. Том прошел всего несколько минут, когда заметил Гермиону, сидящую с Альфардом за столиком в небольшом кафе. Наблюдая через окно, он увидел, как Альфард протянул руку и взял Гермиону за руку. Гермиона ответила, положив свою вторую руку поверх его. Это было слишком. Все самообладание, которое он так старался удерживать, исчезло. Он направился в здание и подошел к их столику. — Риддл, — холодно поприветствовал Альфард, в его взгляде ярко читалась злость, заставившая Тома предположить, что Гермиона, возможно, рассказала ему хоть немного о том, что между ними происходит. Том проигнорировал его и быстро перевел взгляд на Гермиону, которая мгновенно убрала свои руки со стола и сложила их на коленях. — Гермиона, — поздоровался он, стараясь сохранять спокойствие. — Что ты здесь делаешь, Том? — спросила она, в ее голосе звучала враждебность, хотя Том убедил себя, что уловил в этом и нотку обиды. — Что я здесь делаю? — повторил он, голос слегка повысился, прежде чем он сумел себя сдержать. Том глубоко вдохнул. — Разве так удивительно, что я хочу поговорить с тобой? Я постоянно думаю о том, что ты сказала. — Что ж, я не думаю, что у нас есть о чем разговаривать, — ответила она ровным тоном, избегая его проницательного взгляда. — Ты готов уходить, Альфард? Альфард Блэк был в замешательстве. За то короткое время, проведенное вместе, он понял, что Гермиона вряд ли готова или настроена начинать новые отношения. А то, с какой осторожностью она избегала упоминаний о Риддле, заставило его предположить, что, несмотря на все его идиотские поступки, которые так сильно ранили ее, она все еще его любит. Обычно Альфард не сдавался, но он решил, что столкновение с Риддлом сейчас ничем ему не поможет. Однако это не означало, что он уйдет без боя. Он встал. — Думаю, я пойду. Но, может быть, как-нибудь мы поужинаем в более спокойной обстановке, где нас никто не потревожит, — бросил он с вызовом. Ведомый своими желаниями и врожденным чувством противоречия, он обошел стол и быстро наклонился, чтобы слегка поцеловать Гермиону в щеку, прежде чем покинуть кафе. Если повезет, Риддл сам вытеснит себя из сердца Гермионы, решив проблему Альфарда за него. От прикосновения губ Альфарда к ее коже Гермиона застыла. Все шло совсем не так, как она надеялась. Она бросила осторожный взгляд на Тома. Его глаза были сузились, челюсть сжалась. От него исходила ярость, и, хотя она явно была направлена на Альфарда, Гермиона не собиралась оставаться, чтобы услышать, что Том скажет после его ухода. — Мне тоже пора, — сказала Гермиона, собираясь последовать за своим коллегой-аврором. На мгновение боль вспыхнула в теле и сердце Тома. Его гнев на Альфарда угас, сменившись чувством нарастающей тревоги. Он чувствовал, что вот-вот потеряет ее. Том боролся со своими эмоциями, понимая, что возможность любого будущего с Гермионой зависит от того, останется ли она на несколько минут, чтобы его выслушать. — Прошу тебя, Гермиона, — сказал он, его голос прозвучал почти отчаянно. Гермиона замерла. В голосе Тома слышалась отчаянная мольба. Она не могла припомнить, чтобы когда-либо слышала в нем такую уязвимость. Это было совершенно на него не похоже, а значит, скорее всего, он просто притворялся. Она лучше всех знала, насколько искусно он мог играть роль, скрывая свое истинное лицо. В конце концов, он больше года играл роль преданного парня, жениха и мужа, почти не допуская ошибок в своем образе. Она долгое время была ослеплена его ложью, не подозревая о ее истинной сути. И хотя ей очень хотелось бы верить, что все может быть иначе, она не позволяла себе снова верить в сказки, которые он так искусно плел. — Я не могу, Том. Прости, — быстро произнесла она, выбежала на улицу и тут же аппарировала, чувствуя, как глаза наполняются слезами. Том смотрел, как она исчезает, ощущая, как в груди поселяется тяжесть. Впервые с тех пор, как он осознал свои чувства к Гермионе, он был вынужден признать, что она никогда не простит его, не говоря уже о том, чтобы позволить ему восстановить их отношения. Ни один древний фолиант или эксперимент не могли дать ответа на его проблему. — Черт, — с горечью прошептал он, запуская руку в волосы и не утруждая себя тем, чтобы пригладить их обратно. Он вышел из кафе, не обращая внимания на взгляды других посетителей. Он направился обратно в полупустую квартиру, его разум метался, пытаясь найти способ убедить Гермиону в своей любви и искренности. Каждое решение моментально сталкивалось с непреодолимыми препятствиями. Том опустился на диван, положив руки на колени и спрятав голову в ладонях, чувствуя, как начинает пульсировать головная боль. Все пропало. Все, чего он хотел, навсегда осталось недосягаемым. Великая судьба, которая, как он думал, ждала его с момента, когда он узнал о своем происхождении, оказалась не более чем жестокой шуткой. Каждое его достижение только увеличивало высоту, с которой он теперь падал. Против всех ожиданий его любили, несмотря на все его пороки, но теперь он потерял то, чего даже не осознавал, что желал. Даже смерть не принесет ему облегчения, ведь его оставшийся крестраж обеспечит только возвращение в виде еще более измученного духа, если это будет что-то иное, чем естественная смерть. Волна физической боли захлестнула его вместе с его страданиями, но он продолжал бороться, оглядывая комнату, где осталось лишь несколько вещей, напоминающих ему о жизни с Гермионой. Его взгляд привлек запакованный сверток, лежащий на столе. В голове зародилась маленькая, отчаянная надежда. Он развернул зеркало и аккуратно поставил его на стол. Глубоко вздохнув, Том посмотрел в тёмную поверхность. В зеркале он увидел себя, возможно, на пятнадцать или двадцать лет старше. Его будущее "я" шло по Косому переулку — бледное, аскетичное, с бесстрастным выражением лица и пустым взглядом. Внезапно отражение вздрогнуло, проявив эмоцию, которая исчезла так же быстро, как появилась. Сцена сменилась, показывая то, что увидел его двойник. Женщина с растрепанными каштановыми волосами улыбалась маленькой девочке, тянувшей её за руку. Было очевидно, что они мать и дочь, хотя у девочки были черные кудри, а не каштановые. Когда он подошёл ближе, появился мужчина с черными волосами и яркими серыми глазами. Он подхватил девочку на руки и легко поцеловал женщину в губы. Отстранившись, они повернулись, чтобы войти в книжный магазин. Прежде чем исчезнуть за дверью, женщина мельком заметила Тома и вздрогнула, но что-то внутри магазина тут же отвлекло её внимание. Она с радостной улыбкой для мужа и дочери скрылась внутри, оставив Тома одного на яркой, но холодной улице. Том резко оторвал взгляд от зеркала. Это будущее, к которому он почти наверняка обречён — будущее без того, чего он желал больше всего, где он будет вынужден наблюдать, как кто-то другой живёт жизнью, которая могла быть его. Он собирался потерять самое важное из-за своей одержимости властью. Гермиона, единственный человек, который любил его безусловно, теперь никогда не примет его обратно после всего, что он сделал в поисках Дары Смерти. Он ясно дал ей понять, что едва ценил её или их отношения. Теперь, впервые, он почти смог представить, что она чувствовала, когда он окончательно оставил её, пройдя через зеркало. Его руки сжались в судороге, а по телу разлилась волна боли. Но он должен был признать, что всё пошло наперекосяк задолго до того, как он начал свой поиск Даров. Человек, которым он стал — тот, кто мог без колебаний причинить худшую эмоциональную боль тому, кого любил, пусть и неосознанно, — сформировался задолго до появления Гермионы в Хогвартсе. Ему хотелось бы обвинить в своих недостатках смерть матери, время, проведённое в приюте, и отвержение семьёй отца, но он не мог игнорировать множество шансов, которые у него были, чтобы выбрать иной путь. В приюте с ним обращались не хуже, чем с другими детьми; более того, его привлекательная внешность сделала его одним из любимцев персонала, пока он не начал выплёскивать свой гнев и, хотя бы никогда не признался в этом, одиночество на других детей. Эта склонность лишь усугублялась по мере роста его магических способностей. К восьми годам никто не осмеливался к нему приближаться. В то время он не думал ни о чём, кроме своей боли, но семена его будущей жестокости и эмоциональной холодности были посеяны задолго до того, как он осознал реальность магии. Он продолжил этот путь и в годы, проведённые в Хогвартсе, без малейшего сожаления став причиной смерти Миртл и семьи своего отца, даже использовав их смерти для создания крестражей. Тогда он не придавал этому значения, но теперь задавался вопросом, не связано ли его равнодушие к боли, которую он причинил Гермионе, с этими событиями. Он вспомнил, как чуть не был захлестнут эмоциями на их церемонии заключения магической связи, и тогда списал это на побочный эффект магии. Но сейчас он размышлял: возможно, все люди способны на такие эмоции, кроме тех, кто сознательно изувечил свою душу. Если это так, то любые его попытки восстановить отношения с Гермионой бесполезны, ведь он никогда не сможет предложить ей чистую, целую душу. Сквозь тело пронзила острая боль, заставив его судорожно вдохнуть, полностью выбив из мыслей всё на мгновение. Но, как только боль утихла, его мысли снова вернулись к крестражам. Почему он вообще решил, что ему нужны крестражи? В то время он хотел быть могущественнее любого волшебника в мире и считал, что защита от неестественной смерти абсолютно необходима, ведь рано или поздно кто-нибудь попытается его убить. Он даже не задумывался о жизнях, которые разрушал ради сохранения собственной: его жизнь казалась ему несоизмеримо более важной — как субъективно, так и объективно. В конце концов, он считал, что его жертвы вряд ли совершат что-либо значительное, они лишь произведут на свет копии самих себя, которые будут занимать ценные ресурсы. Так он думал тогда. В каком-то смысле он, как и Гриндевальд, оправдывал их смерти "высшим благом", хоть и в искажённой форме. Только, в отличие от Гриндевальда, он не собирался быть побеждённым и гнить в башне. Он предназначал себя для того, чтобы изменить мир волшебников, а не быть мелким служащим Министерства с кучей вопящих детей. Но если каждый человек способен любить так, как он теперь понял, что любит Гермиону, то, возможно, их жизни значили куда больше, чем он считал. Теперь, из-за него, они никогда не получат шанс найти того, кто их полюбит и примет — ту самую вещь, которую он сам всю жизнь жаждал, хоть и не осознавал этого. Последней памятью Миртл при жизни навсегда останутся слова Олив Хорнби о её очках. Она никогда не вырастет и не увидит мир за пределами Хогвартса. Точно так же дети из приюта, даже если бы они остались в живых, никогда не забудут причинённый им вред. Он заставил их чувствовать то, что ни один ребёнок не должен переживать. Наконец, он вспомнил свою единственную встречу с отцом и бабушкой с дедушкой. Хотя он и хотел, чтобы они его приняли, подсознательно он был более чем готов взыскать с них месть. Чувство покинутости, которое он испытывал в детстве, к тому времени трансформировалось в ненависть, подпитываемую страданиями, которые он перенёс, пока они жили в роскоши и привилегиях. Но он этого не знал. Он даже не пытался понять, какое предательство чувствовал его отец, узнав, что его жена была ведьмой и опоила его любовным зельем. Его отец, вероятно, помнил эйфорию и страсть, которые вызывало зелье, но также и ужас от того, что это было сделано против его воли. Неудивительно, что они испугались и разозлились, когда Том появился у их двери, особенно учитывая их предыдущий опыт с магией. Но, как обычно, Том не был готов рассматривать ничего, кроме собственной версии правды, и без колебаний наказал их за их слабость, использовав это, чтобы стать сильнее. Реальность содеянного оказалась для него слишком тяжёлой. Головная боль усилилась, а по нервам пробежало жгучее ощущение. Как он мог удивляться, что Гермиона больше не хочет быть с ним? Ему и представить было сложно кого-либо менее подходящего для настоящих отношений, чем он сам, особенно с такой, как Гермиона. Он был обречён с самого начала. Человек, который так пренебрегал чувствами других, который даже не мог распознать любовь, когда её испытывал, никогда не мог заслужить такую любовь, какую она ему дарила. Он больше всего на свете желал, чтобы много лет назад выбрал иной путь, который, возможно, сделал бы его способным... Сильный спазм пронзил его. С громким стоном боли он поднялся на ноги. Казалось, все те жестокости, что он совершил, теперь обрушились на него разом. Боль усилилась, зрение затуманилось, и он упал на колени, опираясь руками о пол. Казалось, что кольцо на его пальце плавится и впивается в кожу. Но боль только усиливалась. Том никогда не чувствовал на себе действие Заклятия Круциатус, всегда оставаясь тем, кто его применяет. Но когда крик вырвался из его горла, мелькнула мысль, что это, должно быть, хуже любого Непростительного заклинания. Это была последняя связная мысль, посетившая его. Его мир рухнул. Единственное, что существовало теперь, — это мучение. Перед ним промелькнули сцены и звуки, сосредоточенные вокруг образа Гермионы. Он знал, что это лишает его возможности просить её о прощении, но впервые в жизни Том возжелал смерти.