6. Переосмысление

– Как ты себя чувствуешь? – в её голосе, бархатистом и мягком, сквозила искренняя тревога. Он коснулся слуха игрока номер 222. В ее глазах, отражалась неподдельная забота. – Всё хорошо, спасибо! – ответила 222, приподняв уголки губ в светлой, но немного усталой улыбке. Она слегка поправила выбившуюся из прически прядь волос и отвела взгляд. Почему к ней тянутся, словно мотыльки на пламя? Что она такое говорит или делает, что люди готовы раскрывать ей свои души? В чем её секрет? Как ей удается находить общий язык практически с каждым, даже с теми, кто, казалось бы, не склонен к общению? Вун... Она слишком проницательна, чертовски проницательна. Она разгадала истинную суть голосования – расколоть людей на враждующие лагеря, на "крестики" и "кружки". И, намеренно или нет, она разрушает этот грязный план, объединяя людей. Что я могу сделать, при этом оставаясь в тени? Как уберечь свою личность от разоблачения, не выдать своего истинного лица? Игрок номер 100 не зря так раздражен. Он чувствует её скрытый потенциал. Видит таящуюся в ней опасность. К сожалению, я тоже это вижу. Но осознает ли она сама свою силу? Понимает ли, в какую игру играет? Я изучаю её взглядом. Сканирую, как опытный аналитик. Обычная девушка, на первый взгляд ничем не примечательная. Невысокая, хрупкая, с копной непослушных каштановых волос. Но, присмотревшись к её действиям, к её словам, понимаешь, что она далеко не простушка. Давно мне не встречались такие игроки. Ки Хун не идет с ней ни в какое сравнение. Он действует прямолинейно, грубо. Он – взрыв, а она – тихий, но неумолимый пожар. Ки Хун смеется. Искренне, заразительно. После всего пережитого, после ада, через который он прошел, казалось, что он разучился улыбаться по-настоящему, но она смогла растопить лед в его сердце. В ней бьется сама жизнь, кажется, единственной из всех, кто здесь находится. Она словно солнце, явившееся, чтобы осветить самые темные и забытые уголки этого мира. Этого проклятого места, где всё давно потеряло надежду. И я в том числе. Она убеждает, что этой ночью бунта не будет. Еще не время. Нет ни подходящего повода, ни, так сказать, оружия. И игрок 456 верит ей. Не сразу, с опаской, с долей скептицизма, но, выслушав её доводы, сдается, уступая её убедительности. Доверяет ей. И правильно делает. Ей действительно стоит доверять. Вопрос лишь в том, как далеко зайдёт это доверие? Я вздыхаю, погрузившись в раздумья. Не замечаю, как вокруг нас собираются другие люди. Я вижу самые разные номера: 120, 230, 196, 124, 256, 007, 149, 095. Мой промах. Мой профессиональный просчет. Работа научила меня быть внимательным к каждой детали, к каждому движению, к каждому изменению в окружающей обстановке. Но сегодня я дал слабину, позволил себе отвлечься. Дал осечку. Они все вместе увлеченно слушают её, обсуждают самые разные вещи: от недавнего голосования до перспектив на завтрашний день. Ли Вун умело направляет беседу, задавая вопросы, подбрасывая новые темы. – С тобой всё хорошо? – её голос вырывает меня из пучины мыслей, словно резкий звонок. Она смотрит на меня с легким беспокойством. Я фокусирую взгляд, стараясь скрыть замешательство, и отвечаю: – Да, всё в порядке, просто задумался. – Мой голос звучит ровно, но внутри бушует смятение. Она одаривает меня лучезарной, обезоруживающей улыбкой. Не могу удержаться и отвечаю ей тем же. Ли Вун, что ты со мной творишь? Что ты хочешь от меня? И главное - что я готов тебе отдать? Её улыбка не спадает, но в глазах мелькает что-то еще – то ли понимание, то ли легкая насмешка. Словно она видит меня насквозь, знает о той буре, что бушует у меня внутри. – Просто задумался? – переспрашивает она, приподнимая бровь. – Обычно ты более… собранный. Или мне кажется? Она играет со мной. Или мне кажется. Она знает, что я не просто задумался. Она знает, что я наблюдаю за ней, анализирую каждый её шаг. Но зачем ей это? Проверяет меня? Хочет узнать мои намерения? – Ты права, – признаюсь я, стараясь сохранить невозмутимый вид. – Последнее время многое приходится обдумывать. Слишком многое поставлено на карту. Я намекаю на ситуацию в целом, на игру, на наши жизни. Но она наверняка поймет, что я говорю и о ней. – Согласна, – кивает она, немного наклоняя голову. – Но иногда стоит отпустить все мысли и просто… быть. – Быть? – повторяю я, иронично усмехаясь. – В этом месте? Ты предлагаешь нам просто быть, когда нас в любой момент могут убить? – смеюсь я, ну не меня, конечно, вас, но сути это не меняет. – Нет, – она качает головой, ее взгляд становится серьезнее. – Я предлагаю не позволить страху и паранойе поглотить нас. Найти хоть что-то хорошее, что-то, ради чего стоит бороться. Иначе мы превратимся в тех, кто отправил нас сюда. Её слова прозвучали как удар под дых, лишив меня дара речи. Я стою, словно громом поражённый, не находясь что ответить, как продолжить этот разговор. Впервые за очень долгое время, я чувствую себя абсолютно потерянным, не зная, как дальше поддержать диалог. Я, который всегда умел плести слова в искусные сети, сейчас словно забыл родной язык. Я в целом, эту девушку начинаю не понимать. Если до этого странного разговора, до этих минут откровенности, я чувствовал, что она подозревает меня в чём-то, что она видит сквозь мою тщательно выстроенную маску, то сейчас я не знаю и о чём думать. Она может раскрыть мой секрет. Эта мысль сверлит мозг, не давая покоя. Периодами мне казалось, что она уже это сделала, что она знает правду обо мне, но просто играет в кошки-мышки. Она играет со мной? Пытается повести по ложному следу, запутать мои планы? Или я слепо, как мотылёк на свет, начал искать что-то волшебное в ней, что-то непохожее на других людей, оказавшихся в этом аду? Не знаю. Эта девушка сводит меня с ума. Я теряю контроль над ситуацией, над собой. Я, привыкший к абсолютной власти и контролю над каждым аспектом своей жизни здесь, чувствую, как почва уходит из-под ног. Но что она задумала? Наступает неловкое молчание, которое нарушает один из собравшихся вокруг нас игроков. – О чем вы тут шепчетесь? – спрашивает он с любопытством. – Делитесь секретами. Ли Вун поворачивается к нему с улыбкой, моментально возвращаясь к своей прежней, общительной роли. – Просто обсуждали, как нам всем вместе пережить следующую игру, – говорит она, подмигивая. – И чтобы у всех была возможность увидеть следующий день. Разговор переключается на более общие темы, и я постепенно отступаю в тень, снова становясь наблюдателем. Но слова Ли Вун продолжают звучать у меня в голове. Найти что-то хорошее… ради чего стоит бороться… Я смотрю на неё, окруженную другими игроками, и думаю: может быть, это и есть то самое хорошее? Может быть, она и есть тот луч света, который может вывести нас из этой тьмы? Выведет меня? Я страшусь своих собственных мыслей. Они неправильные. Ложные. Я уже потерял всё. Вкус к жизни мне не вернуть. Никому.

***

Сначала в животе возникло легкое, неприятное волнение, словно там запорхали бабочки, но не радостные, а тревожные, предвещающие беду. Затем это чувство стало нарастать, превращаясь в мучительное скручивание, словно кто-то затягивал тугой узел прямо внутри меня. Желудок подступил к горлу, обжигая кислотой, и по телу прошла волна жара, тут же сменившаяся ледяной дрожью. Мир вокруг расплывался, теряя четкость, а звуки стали приглушенными, словно я оказалась под толстым слоем ваты. Слабость сковала тело, оно словно налилось свинцом, готовое рухнуть и размазаться по полу. Мотнув головой, чтобы отогнать пляшущие перед глазами пятна, я с трудом сползла с кровати. По ощущениям, на дворе была глубокая ночь. Агрх... Охранники вряд ли выпустят меня. Ладно, может, сегодня удача будет на моей стороне? Я стукнула в дверь, сначала робко, почти неслышно. Ответа не последовало. Приложив больше усилий, я вновь стукнула, настойчивее, но все так же – ничего. Только давящая, гнетущая тишина, а мне тем временем становилось все хуже. Во рту появился мерзкий привкус, словно я наглоталась медной проволоки, а слюна стала густой и липкой. В висках запульсировало, и голова снова пошла кругом. Опершись обеими руками о холодную дверь, я несколько раз изо всех сил ударила по ней кулаками. – Прошу! Откройте дверь! – Что вам? – грубый, бесчувственный голос прозвучал за дверью. Я никогда бы не подумала, что буду так рада этому бездушному ответу. "Так, от моих слов сейчас зависит, отпустят меня или нет. Соберись!" – Я знаю и понимаю, что игрокам сейчас выходить запрещено, но меня тошнит, мне срочно нужно в туалет. Я вас умоляю, отпустите! Мне действительно очень плохо, – прохрипела я, чувствуя, как к горлу подступает новая волна тошноты. Человек задвинул крошечное окошко, через которое велся наш короткий диалог. Время тянулось мучительно долго, превращаясь в пытку. Тошнота подступала к самой глотке, стремясь вырваться наружу, то немного отступала, давая мне короткую передышку, возможность перевести дух – если в этом проклятом месте вообще можно дышать спокойно. Когда я уже почти потеряла надежду, раздался спасительный щелчок открывающейся двери. – Игрок 122, пройдемте со мной. Мы успели пройти всего минуты полторы, как снова начались приключения. За следующим поворотом неожиданно возник... Ведущий. "Блин! Извиняюсь, а он что тут забыл? Он же должен быть с остальными игроками, в общей комнате. Да и вообще, разрешено ли сейчас выходить?" Тошнота не отступала, но теперь к ней примешался леденящий, первобытный страх. – Игрок номер 122. Что вы здесь делаете? – Голос Ведущего прозвучал резко и отчетливо, словно лезвие ножа. По спине пробежали мурашки, холодные и отвратительные. Страх сковал горло, не давая даже глотнуть воздуха. – Я приказывал никого не выпускать! По какой причине вы ослушались моего прямого приказа? – В голосе сквозила неприкрытая ярость, и в животе похолодело. Охранник, в своей нелепой маске с треугольником, опустил голову, словно провинившийся школьник. Он не смел поднять глаз, словно боялся испепеляющего взгляда. – Я жду, – повторил Ведущий, и в этот раз в его голосе прозвучала леденящая душу угроза, от которой по коже побежали новые волны мурашек. В глазах все поплыло, картинка смазалась, к горлу подступила тошнота, жгучая, кислотная. Но нужно было что-то делать. Собрав остатки воли в кулак, я медленно, с трудом проглотила вязкую слюну и шагнула вперед, заслоняя охранника собой. Или, скорее, пытаясь заслонить. Он был выше меня на голову, но, как говорится, попытка – не пытка. – Он тут ни при чем, – прошептала я, слегка повернув голову к охраннику, а затем вновь устремила взгляд на безжизненную маску Ведущего. – Он бы меня не выпустил, если бы я просто захотела в туалет. Но меня тошнит, просто ужасно... – Я подняла свой расфокусированный взгляд на Ведущего, чувствуя, как дрожат колени. Он молчал. Треугольник молчал. Тишина давила, сгущалась вокруг, словно кошмарный сон. А мне становилось все хуже и хуже. – Я могу еще раз объяснить, почему я вышла, и почему… – я небрежно махнула рукой в сторону охранника, – …он меня выпустил. Но, прошу… мы можем пройти в туалет? Я чувствовала на себе взгляд Игрока 001. Обжигающий, пронзительный. Я понятия не имела, что он сейчас думает, но надеялась, что я ему еще не надоела, что он еще не хочет от меня избавиться. – Проведите Игрока 122 в уборную комнату, – коротко бросил Ведущий. Он скользнул взглядом по охраннику, и мне стало страшно. Вдруг он захочет его убить? Из-за меня! О, нет… – Э… Пожалуйста, не наказывайте его. Я, правда, просто была убедительна, к тому же… меня всё ещё тошнит, – выдохнула я, чувствуя, как последние силы покидают мое измученное тело. Держаться на ногах становилось всё сложнее. Наконец, после невыносимо долгого ожидания, Ведущий отпустил нас. Коридор казался бесконечным, словно вытянутым в кошмарном сне. Каждый поворот отзывался робкой надеждой: "Вот он, спасительный туалет! Мы дошли!" Но, увы, нет. Разочарование обрушивалось каждый раз с новой силой. Шаги отдавались гулким эхом, множась в давящей тишине, и в голове пульсировала лишь одна отчаянная мысль: "Только бы успеть... Только бы успеть..." Всё-таки, словно в насмешку, мы добрались до заветной цели, уже не помня себя от отчаяния, я влетела в кабинку, захлопнув за собой хлипкую дверь. Не церемонясь, склонилась над унитазом, опустошая свой несчастный желудок. Спазмы скрутили живот в тугой узел, по телу пробежала волна обжигающего жара, а на языке остался отвратительный, горький привкус желчи. Я поморщилась, пытаясь справиться с тошнотой, которая никак не хотела отступать. Слабость накатывала мучительными волнами, отбирая последние крохи энергии.

***

Я вижу, как ей плохо. На её бледном лице застыли серебристые дорожки от слез, высохшие отметины недавней боли. Впервые за очень долгое время, кажется, впервые за всю мою сознательную жизнь, я чувствую… не жалость. Скорее, глубинное волнение, почти страх за неё. Не знаю, когда это началось. Может быть, с того ночного разговора, с обрывков фраз, брошенных в темноту, в которых я уловил отголоски ее внутреннего мира. А может, только сейчас, когда вижу её такой сломленной, такой беззащитной. В любом случае, сейчас не время для анализа. Мне нужно собраться. Помочь ей? Поддержать? Хоть что-то сделать, чтобы хоть как-то облегчить её страдания. Вун сидела на полу, спиной прислонившись к холодной, бездушной стене. Её плечи слегка подрагивали. – Игрок 122, как вы себя чувствуете? – мой голос звучит неестественно криво, сухо. Я стараюсь скрыть хоть какие-то эмоции, обуздать нарастающее смятение, даже маска с искаженным голосом не помогает мне в этом, слова вылетают с легкой дрожью, выдавая мое внутреннее состояние. Она медленно поднимает на меня свой взгляд. Такой усталый, потухший. В этих глазах, обычно полных жизни и искры, сейчас лишь выжженная пустота, отражение боли, поселившейся в её душе. – Н…Норм, – заикаясь, еле слышно произносит она. Слова с трудом вырываются из пересохшего горла, словно каждый звук причиняет ей физическую боль. Она мелко дрожит. Неужели ей холодно? Или это озноб от пережитого стресса, от накатившей волны воспоминаний? Хочется снять с себя куртку, укрыть её, защитить от этого проклятого холода и от всего, что терзает её изнутри. Но я не двигаюсь с места, парализованный внезапно охватившим меня чувством растерянности. Я приседаю на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне, чтобы не давить своим ростом, своим присутствием. В её взгляде плещется множество вопросов, невысказанных обвинений, обиды, горечь, но усталости в нем гораздо, намного больше. Усталости от борьбы, от постоянного напряжения, от необходимости скрывать свои истинные чувства. Тишина давит. Кажется, даже гул вдалеке, который обычно сопровождает нашу жизнь здесь, в этом кошмарном месте, затих, чтобы дать нам возможность побыть наедине с нашими тенями, с нашими страхами. Я знаю, что должен что-то сказать, что-то сделать. Но слова застревают в горле, а любое движение кажется фальшивым, наигранным. Так ведь и есть. Наконец, я нарушаю молчание, произнося первое, что приходит в голову, первый вопрос, который кажется уместным в этой ситуации. – Что случилось? Глупый вопрос. Словно я не знаю, что произошло, словно не понимаю, какая буря сейчас бушует в её душе. Она отводит взгляд, снова утыкаясь в серый бетонный пол, избегая моего взгляда. – Ничего, – шепчет она, и этот шепот звучит как признание, как отчаянная попытка убедить себя, что ничего страшного не произошло, – просто меня начало тошнить, такое бывает. Стресс и всё такое. – Вун машет рукой, как бы отмахиваясь, пытаясь уверить меня, что это пустяк, что всё в порядке. Я молчу. Не хочу давить, не хочу спугнуть её. Анализирую ситуацию, думаю о том, что стоит позвать кого-то, чтобы ей принесли воды и, возможно, успокоительное. Думаю, что делать дальше. Вероятно, я бы и дальше так сидел, не решаясь действовать, но меня вырывает из раздумий тихий всхлип. Едва слышный, но в этой звенящей тишине его невозможно было не услышать, словно трещину в стекле. Я приковываю взгляд к ней. Она закрыла лицо руками, и я понимаю, что она плачет. Я придвигаюсь, стараясь не испугать её резкими движениями. Придвигаюсь ещё ближе к ней, чтобы быть рядом. – Игрок 122. У вас что-то болит? – спрашиваю я. – Нет, – она мотает головой, не отнимая рук от лица. – Просто я так давно не плакала. Мне это необходимо. Я всегда так выпускаю эмоции. Мне просто нужно немного времени. Я скоро вернусь в общую комнату. Мне нужно еще минут пять. – Тебя волнует завтрашняя игра? – вырывается у меня необдуманно. Тупой вопрос, ну что я за идиот. Конечно, что еще в таком месте может волновать, кроме страха за свою жизнь. – Нет, то есть не совсем, – она дышит прерывисто, сдерживая потоки слез, но это не помогает, они все равно бегут по ее лицу, словно ручьи после дождя. Что она сказала? Нет? Как "нет"? Что же тогда её так терзает? – Ты расскажешь? – спрашиваю я тихо, почти шепотом. – Я… я не уверена, что стоит, – она боится. Я вздыхаю. Почему нет злорадства? Почему я совершенно не радуюсь этой ее слабости, этой её уязвимости? – Я настаиваю, игрок 122, – говорю я, стараясь придать своему голосу твердость, но в нём всё равно звучит какая-то странная мягкость. – Вун. Вы можете называть меня Вун? – то ли спрашивает, то ли утверждает она, словно предлагая мне перейти на более личный уровень. – Хорошо, Вун. Я вас слушаю. Она рассказывает о своей амнезии, о потерянных воспоминаниях, о семье, которую она оставила позади, и о вине, которая гложет её изнутри. И я понимаю, что за её внешней силой и уверенностью скрывается хрупкая, израненная душа, которая отчаянно ищет утешения и поддержки. – А потом было слишком поздно… – повторяет она, словно заевшая пластинка, и в её голосе звучит такая глубокая тоска, что у меня сжимается сердце. – А сейчас я в этой игре. Ума не приложу, почему я согласилась. Но я здесь, и с этим ничего не поделаешь. Тут только моя вина. Я просто с играми забыла о своей семье… – шепчет она, и в её голосе звучит такое раскаяние, что я не могу сдержать вздох. – А сегодня мы разговаривали, и говорили о своих семьях в том числе… Стало больно, невыносимо больно… Пока она говорила, пока изливала свою душу, я почувствовал укол… жалости. Жалость - роскошь, которую я не мог себе позволить. Чувство, которое могло погубить меня здесь. Но глядя на неё, сломленную и уязвимую, я не мог отмахнуться от этого чувства. И мне захотелось разорвать свою душу на части, лишь бы не ощущать этого снова. Я слишком, слишком долго избегал этого чувства. Я закопал его глубоко внутри, чтобы не мешало мне добиваться своих целей. Но сейчас оно вырвалось наружу, и я не знаю, что с этим делать. И я понимаю, что я больше не могу смотреть на неё, как на простого игрока. Что-то изменилось. Что-то сломалось во мне. Теперь она не просто игрок под номером 122, а живой человек. Я рассердился на самого себя. За эту слабость, за это неконтролируемое желание помочь ей, за этот мимолетный порыв человечности. Она же тем временем вновь начала плакать, тихо, беззвучно, словно ребенок, потерявшийся в огромном, чужом городе. А потом словно в бреду говорить извинения и оправдания, бессвязные обрывки фраз. – Я, я думала, что буду одна, что смогу справиться… Но пришли вы. Вы не должны были этого видеть. Я ведь вроде как сильная… Извините за это. Вы можете уйти? Пожалуйста… Я сейчас не контролирую ни эмоции, ни ситуацию, и наговорю вам лишнего… Она подняла на меня свой размытый от слез взгляд. В нем столько боли, столько отчаяния, что у меня сжимается сердце. Я не чувствовал отвращения, как ожидал. Я, я тоже не контролировал ситуацию и действия. Словно под гипнозом, не думая, в порыве, я сел на пол и придвинул её ближе. А потом обнял. Впервые за девять лет. Было непривычно хорошо. Комфортно и спокойно. Опасно. К этому чувству нельзя привыкать. Это слабость, а слабость здесь равносильна смерти. Её тело вздрагивает от моего прикосновения. Её кожа холодная, как лед. Объятия – это слишком прекрасно для меня. Слишком…слишком человечно. Проходит несколько долгих минут. Мы просто сидим так, в тишине, касаясь друг друга. Я чувствую, как постепенно напряжение в её теле начинает спадать. Дрожь становится менее интенсивной. – Спасибо, – шепчет она, и в её голосе появляется слабая, но все же уловимая нотка благодарности. Я киваю. Не знаю, что еще сказать. Слова кажутся пустыми и бессмысленными. Я снова смотрю на неё. Теперь она выглядит немного лучше. Не так сломленно. Не так безнадежно. Но эта хрупкость, эта уязвимость, которую я увидел в ней, не дает мне покоя. Её внезапная слабость, эта прорвавшаяся сквозь броню хрупкость, выбила меня из колеи. Я не готов к этому. Я не знаю, как реагировать на чужую боль, как утешить, как помочь. Я привык манипулировать, использовать людей в своих целях, а не проявлять сочувствие. Но, глядя на её поникшую фигуру, на её усталые глаза, я понимаю, что не могу оставаться безучастным. Что-то во мне, что я так тщательно прятал, рвется наружу. Какое-то давно забытое чувство. И это пугает меня больше всего. Я должен взять себя в руки. Я не могу позволить ей увидеть мою слабость. Не могу позволить ей использовать мои чувства против меня. Я делаю глубокий вдох, собираясь с силами, и произношу, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и уверенно: – Игр… – я осекаюсь. – Вун, я попрошу кого-нибудь принести тебе воды и таблетку. А потом тебе нужно вернуться в общую комнату. Я протягиваю ей руку, ожидая, что она откажется от моей помощи. Но она смотрит на меня, и в её глазах я вижу не только усталость, но и… надежду? Или это мне только кажется? Она медленно протягивает свою руку в ответ, и я чувствую легкий, но уверенный захват. Её пальцы холодные, но в этом прикосновении есть что-то живое, настоящее. Я поднимаю её с пола, стараясь не показывать, как сильно дрожат мои руки. Я вышел из уборной комнаты, стараясь не смотреть ей в глаза. Прислонился лбом к холодной стене коридора. Что я творю? Что она со мной делает? Нужно собраться, взять себя в руки. Я кашлянул, поправил серое пальто и пошел в сторону, где стояли два солдата, всегда готовые выполнить любой мой приказ. – Принесите мне воды и таблетку от болей в животе, – приказал я. – И поторопитесь. Один из них кивнул и отправился в противоположную сторону, мгновенно исчезнув за поворотом. Не прошло и пяти минут, как мне всё принесли. Быстро и без лишних вопросов. Именно за это я их и ценил. Я вернулся к Вун. Она стояла у раковины и умывалась. Как только двери бесшумно захлопнулись за моей спиной, она резко повернулась ко мне. Я чуть не задохнулся. Какая она… Капельки воды медленно стекали по её лицу, словно бриллианты, подчеркивая её хрупкость и красоту. От истерики не осталось и следа, в её глазах вновь горит сама жизнь, словно пламя, готовое вспыхнуть в любой момент. Волосы она, видимо, расчесала руками, придав им хоть какой-то порядок, кофту обвязала вокруг пояса, ей что, стало жарко? Но она такая холодная. У неё прекрасные, длинные и густые ресницы, обрамляющие кристально чистые голубо-серые глаза, которые смотрят на меня с… удивлением? – Вот, здесь таблетка от болей в животе и вода, – я протягиваю ей эти вещи, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и бесстрастно. Она хлопает глазами, словно очнувшись от транса. Проходит секунд десять, прежде чем она опомнилась и взяла в руки воду и таблетку. Она открыла бутылку и вынула таблетку. Чёрт, она даже пьет красиво. По её ярким губам стекает еле заметная вода, оставляя за собой влажный блеск, капельки воды, едва заметные, но я замечаю. Я вижу каждую деталь, каждое движение. Сглатываю. Тут и впрямь стало жарко. – Спасибо большое! – её слова звучат искренне, неподдельно. И это заставляет меня чувствовать себя еще более виноватым. Она словно смотрит на меня сквозь маску. Я чувствую себя голым, безоружным. Мы идем по коридору, и никто не смеет прерывать эту тишину. Она не давит, не угнетает. Наоборот, спокойно и приятно обволакивает, создавая иллюзию уединения. Ки Хун наверняка не спал, а если и спал, то очень чутко. Я вообще удивился, что он её не услышал, если бы услышал, то одну бы точно ночью не отпустил. Я не стал рисковать и заходить в общую комнату с ней. Итак непонятно зачем вожусь. Что я, чёрт возьми, делаю? Что я творю?

***

Я смотрел, как она спит. Легкое, ровное дыхание едва колышет пряди волос, рассыпавшиеся по подушке. Спокойно. Безмятежно. Уязвимо. Словно маленький ребенок, заснувший в ожидании чуда. В эту минуту она казалась такой хрупкой, такой беззащитной перед лицом этого жестокого мира, перед лицом той игры, в которую её втянули. И во мне вновь поднимается волна нежности и желания защитить её. Желание, которое я должен был подавить. Желание, которое могло погубить нас обоих. Я размышлял о её словах. О человечности, о том, что нам просто нужно быть, не позволяя страху поглотить нас. О словах, которые она произнесла так искренне, так убедительно. Они засели во мне, словно заноза, не желая куда-то уходить. Будоража воспоминания, которые я так тщательно пытался забыть. Я должен перестать чувствовать. Я похоронил все свои эмоции вместе со своей прошлой жизнью. Замуровал их в глубине своего сердца, чтобы они не мешали мне выживать, чтобы не делали меня уязвимым. Но она всё портит. Своей невинностью, своей искренностью, своей верой в лучшее. Она напоминает мне о том, что я когда-то был человеком. О том, что я когда-то умел любить, сочувствовать, надеяться. И это пугает меня до чертиков. Я должен держать её на расстоянии. Не позволять ей сблизиться со мной. Не позволять ей увидеть мою истинную сущность. Иначе всё будет кончено. Но как это сделать, когда она так беззащитна, когда её боль так отчётливо отзывается во мне? Как оставаться безучастным, когда её хрупкое существо нуждается в моей защите? Я вздыхаю, чувствуя, как внутри меня разгорается борьба между долгом и чувством. И исход этой борьбы может решить мою судьбу. Я продолжаю смотреть на неё, не отрывая взгляда. И в этой тихой, умиротворяющей картине я вдруг понимаю, что, возможно, я уже проиграл.