Глава 1 «Привычки»

Я рассматриваю потолок своей спальни уже около часа, но безуспешно. Отрезвляющее чувство ответственности горечью осело на кончике языка и приковало к себе все мои мысли. Каждый день в течение нескольких лет, я надеюсь, что всё это чья-то злая шутка или мой предсмертный бред. Врачи постоянно твердили, что это чудо, что я выжил, чудо, что я вижу.Но по моему совершенно нескромному мнению, это лишь наказание, подтверждающее мою человеческую ничтожность. Лишившись зрения на правой стороне каждого глаза, картинка, на удивление, стала чётче и яснее: я — жалок.

***

Я прижимаю подушечки пальцев к прикрытым векам и слегка надавливаю, пытаясь помочь глазам привыкнуть к лучам солнца, проникающим в комнату. Раннее утро — моя любимая часть дня. Оно всегда принадлежало только мне, подчинялось моей воле, позволяло наслаждаться моментами абсолютной тишины. В эти часы женщины, периодически появляющиеся в моей постели, казались особенно уязвимыми и оттого прекрасными — без кокетливых улыбок, без напускной вежливости. Лишь естественная, едва проснувшаяся красота. Каждое утро начиналось одинаково. Я первым делом заходил на кухню, ощущая, как прохладный воздух из приоткрытого окна наполняет комнату. Делал несколько глубоких вдохов, позволяя свежести окончательно вытеснить сонную одурь. Затем пил воду — она приятно разливалась теплом по телу, пробуждала разум. Ежедневные тренировки раскаляли мышцы, наполняли их силой, готовили к новому дню. Но теперь всё это лишь смазанные воспоминания, роящиеся вокруг металлической пули в моей голове. Каждое утро я словно ощущал её прямо между извилин мозга — холодный, беспощадный осколок, давящий, разрывающий разум на части, разбивающий любые сомнения в реальности происходящего. Спустя несколько секунд я всё-таки открываю глаза. Ничего не изменилось. Два последних года не прошли бесследно: сознание адаптировалось, больше не пыталось сбежать от этой жуткой, неизменной картины. Медленно поднимаюсь с кровати, ногами нащупывая тапочки. На открытие окна уходит больше времени, чем хотелось бы. Я аккуратно поворачиваю голову, пытаясь наткнуться хотя бы одним глазом на ручку. Холодный ветер резко врывается в комнату, в лицо ударяет шум проезжающих машин. Я морщусь, чуть отшатываюсь. Время тянется вязкой, липкой нитью, пока я готовлю завтрак, собираюсь на работу. Каждое действие даётся с усилием, ощущается как препятствие, которое больше не приносит ни малейшего удовольствия. Когда-то я не выходил из дома без идеально выглаженной одежды, без тщательно начищенных туфель, но теперь всё иначе. Рубашка измята, ботинки покрыты тусклой пылью, а на лице отпечатались возраст и лёгкое разочарование в самом существовании. Даже несколько седых прядей, появившихся за эти два года, не вызывают во мне никаких эмоций. Захватив со стола потертый кожаный портфель, я выхожу из дома.

***

— Доброе утро, Лука, - протараторил Шон, не отрываясь от бумаг, - у нас новый клиент, вчера поступили документы из полиции, посмотришь? Я сдавил пальцами переносицу, чувствуя, как в висках пульсирует усталость. Ожидание нового дела казалось чем-то неизбежным, но малопривлекательным — очередное расследование, которое нам захотели навязать от скуки или из желания потратить «лишние» деньги. Такое случалось чаще, чем хотелось бы. Влиятельные клиенты приходили к нам с подозрениями об изменах жён, предательствах бизнес-партнёров. Они платили щедро, но редко задумывались, насколько эти дела поверхностны и недостойны внимания. Наше агентство было небольшим, но в нём работали хорошие детективы. Профессионалы, которые умели распутывать сложные узлы и доводить расследования до конца. Я тоже когда-то был одним из них. Но теперь, после травмы, почти всё моё время уходило на сортировку накопившихся бумаг, на рутинную работу, которая казалась мне чуждой и ненавистной. В редкие моменты мне позволяли участвовать в расследованиях, но я чувствовал, что эти случаи становились всё более формальными, скорее жестом поддержки, чем реальной необходимостью. Из-за невозможности быстро писать и почти полностью утраченной способности читать я был вынужден просить Шона о помощи. И это жутко раздражало. Он никогда не отказывал, никогда не демонстрировал ни тени недовольства, но внутри меня всякий раз что-то скреблось. Беспомощность. С каждой новой просьбой мысль об отставке становилась всё настойчивее, всё громче, превращаясь в неизбежное решение, которого я пока ещё не мог принять. — Если это опять мистер Кларк со своим неугомонным желанием уличить жену в измене, не смей класть это мне на стол. — Нет, тут кое-кто новенький, точнее новенькая, — таинственно произнёс коллега, стараясь привлечь моё внимание. И ему это удалось. Наконец перестав осматривать кабинет, я повернулся к Синнеру, пытаясь сфокусироваться на его лице. Он был на девять лет младше меня, но даже в свои двадцать восемь выглядел как мальчишка. Русые волосы, зачесанные назад привычным жестом, чуть волнились, открывая скуластое лицо с четкими, выразительными линиями. Меж густых, слегка сросшихся на переносице бровей уже пролегли две небольшие морщинки, но они не старили его — скорее, добавляли лицу характера, оттеняя задумчивость во взгляде. Небольшие глаза с едва заметным прищуром всегда были устремлены на собеседника, словно он впитывал каждое слово, изучая не только смысл, но и эмоции. В их глубине светился оттенок чистой, прозрачной синевы, напоминающий зимнее небо. Прямой нос с чуть расширенными ноздрями и тонкие, но выразительные губы дополняли его внешность, делая черты лица гармоничными. Всё в нем складывалось в портрет человека открытого, приятного, располагающего к себе с первой минуты разговора. Таким я его запомнил. Сейчас же мне было тяжело обращать внимание на детали и я видел мужчину скорее как образ. — Я слушаю тебя. — Шарлотта Мелло, проживает в поместье за Брадфордом, неделю назад у неё без вести пропал брат. Поисковая группа каких-либо зацепок не обнаружила, тело тоже не нашли. В полиции этим заниматься не хотят, говорят «бесполезная трата времени», вот она и пришла к нам. Шон будто задержал дыхание, ожидая моих дальнейших действий. В его молчании читалась лёгкая напряжённость, таившаяся в тишине, что возникала между нами. Он часто так делал, когда только устроился в агентство — молодой, с горящими глазами, рвущийся в бой. Тогда я был его наставником, проводил его через все сложности, обучал тонкостям ремесла, указывал на ошибки. Но теперь от того времени осталась лишь привычка. Моё нынешнее состояние не отменяло выработанных годами жестов. Я скучающе провёл рукой по его столу, намекая ему, что мне нужны подробности. — Платит хорошо, хочет чтобы ты приехал к ней в ближайшие дни, — мужчина тянет мне плотно набитую папку с кучей бумаг, — а тут отчёты за прошлый месяц, Лунмер просил разобрать. Я потянулся к папке, но резко остановился. — Ты сейчас шутишь, да? — я пытался уловить его реакцию, — Ну, насчёт поездки. Но лицо осталось непроницаемым. — Нет, она сказала, что кроме тебя никого видеть не хочет, видимо, впечатлила твоя статистика раскрываемости, — в глазах мужчины читалось уважение, но я уже давно не мог и не хотел этого видеть. — Моя раскрываемость уже как два года равна нулю, — мои губы искривились, — так что не неси чушь. Моя любимая работа превратилась в бесконечную каторгу. Когда-то я был лучшим детективом в агентстве, но теперь лишь жалкое подобие офисного работника. И даже это определение мне не подходило — простейшие задачи отнимали у меня слишком много времени. Всё, что раньше давалось легко, теперь превращалось в изматывающую борьбу с самим собой. Я чувствовал, как окружающие старались вести себя со мной осторожно, как кто-то из жалости, а кто-то из неловкости пытался поддержать, увидеть меня в деле. Но их взгляды, полные ожидания, казались мне не чем иным, как попыткой утешить. И это злило меня ещё больше. — Передай мисс Мелло, что я не приеду, — голос мой прозвучал глухо, и, не дождавшись реакции собеседника, я наконец оторвал от него взгляд. — Скажи, что с моей травмой нельзя долго находиться в дороге и всё подобное. Я развернулся и пошёл к своему рабочему месту. Шаги отдавались в тишине отдела, и каждый из них напоминал мне, насколько я изменился. — Беннет, ты в своём уме? Может, мне позвать лекаря? — Шон осёкся и нервно поправил ворот рубашки, — Извини меня, я не хотел… — Я знаю. И это именно та причина, по которой я вынужден отказаться, — Я сел за стол и начал изучать папку, которую мне вручил Синнер. Глаза бегали по тексту, пытаясь ухватиться за знакомые буквы, но даже находя их, я совершенно не понимал написанное. Слова не складывались в предложения, будто я вижу этот язык впервые. Иногда мне приходилось притворяться, что у меня получается читать, лишь бы не обращаться за помощью. Многие врачи предлагали мне выучить шрифт Брайля, но я лишь отмахивался. Мой поток размышлений прервал Шон. Он прекрасно понимал, что я больше не хочу обсуждать эту поездку, но что-то заставило его давить дальше. — Ты обязан поехать! Бедная девушка не перестаёт плакать, а ты готов наплевать на её судьбу из-за своего задетого самолюбия?! Слова обжигали и въедались в кожу, но я не смел ничего сказать в ответ. Он был прав. Я был настолько зациклен на своём состоянии, что совсем перестал думать о других людях. Но, по правде говоря, стыдно мне не было. Мой и без того чёрствый характер начал покрываться плесенью. По началу люди прощали мне мою грубость, списывая на повреждённый мозг. Потом всё же догадались, что я в полной мере осознаю, что делаю. Не поворачиваясь в сторону коллеги, я протянул руку к его столу, нащупывая пальцами прохладную поверхность. В ответ послышалось самодовольное бурчание, и вскоре на моей ладони оказалась небольшая сложенная бумажка. — Это адрес особняка, — опередив мои неизбежные вопросы, пояснил мужчина. Он быстро добавил несколько деталей — что это за место, какая предстоит работа, чего ожидать. Я слушал молча, запоминая только самое важное, остальное всё равно вскоре забудется. Дослушав до конца, я просто кивнул и вернулся к работе. Несмотря на неспособность читать, я не чувствовал себя полностью бесполезным. Вместе с коллегами мы разработали систему визуальных подсказок, благодаря которым я мог ориентироваться в бумагах. В начале некоторых строк буквы были толще или наклонены в сторону — такие документы означали рукописные протоколы, составленные нашим агентством. Большие официальные печати говорили о том, что бумаги пришли из полиции, а небольшие, аккуратные оттиски принадлежали адвокатам наших клиентов. Я мог не понимать слов, но порядок, структура, даже запахи бумаги и чернил — всё это помогало мне работать, пусть и ощутимо медленнее, чем раньше. Я всё ещё оставался ценным сотрудником, знал нюансы расследований, замечал то, что ускользало от других, и мог вывести команду на сложный след. Но никто, кроме Шона, не хотел со мной работать. Возможно, и он бы предпочёл кого-то другого, но четыре года совместной работы, привычки, рутина — всё это склеивало нас в некое подобие напарников. Он не жалел меня, не пытался угодить, а просто знал, как со мной взаимодействовать. И, наверное, именно это давало ему терпение и силы оставаться рядом. Спустя пару часов, все стопки были разобраны, а Шон вместе с Лунмером уехал в Оксфорд к нотариусу. Марсель Лунмер был владельцем агентства, в котором мы работали. Несмотря на это, он регулярно интересовался почти каждым ведущимся расследованием и всегда предлагал помощь, если она требовалась. В этот раз он решил оторвать Синнера от работы, чтобы тот съездил с ним заверить какие-то документы, связанные с имуществом. Марсель был пожилым мужчиной, хотя явно пытался скрыть это. В его уверенной походке и твердом, металлическом голосе ощущалась сила, но он сам прекрасно осознавал неизбежность времени. С каждым годом приближаясь к черте, он все больше времени посвящал бизнесу, который однажды перейдет к его внукам. К всеобщему удивлению он был вторым человеком в нашем коллективе, кто снисходительно относился ко мне и моим выходкам. Я никогда не чувствовал от него жалости, он не давал мне поблажек и не сомневался в моих подходах к работе. За это я был ему искренне благодарен. Отложив последнюю папку, я откинулся на спинку стула, шумно выдыхая. Расстегнувшаяся пуговица на воротнике моей рубашки создавала иллюзию свободы, и я ненадолго прикрыл глаза. В кабинет постучали. Немедленно среагировав на звук, я увидел в дверях запыхавшуюся девушку. Темные волосы девушки были небрежно собраны в высокий пучок, но несколько прядей выбились из него и легли мягкими завитками на скулы, нежно обрамляя ее утонченное лицо. Волосы казались густыми и слегка волнистыми, словно их недавно распустили из более аккуратной прически. Большие зелёные глаза с густыми, чуть изогнутыми ресницами внимательно изучали меня, но, наткнувшись на мой рассеянный взгляд, мгновенно метнулись в сторону, пробежавшись по интерьеру кабинета. В этом движении читалась сдержанность, смешанная с легкой неуверенностью, а может, даже долей смущения. Шелковая изумрудная блуза, несмотря на свою изящность, выглядела слегка застиранной — ткань местами потускнела. Она сидела на девушке свободно, но не мешковато, подчеркивая изгибы фигуры. Юбка-карандаш строгого кроя плотно облегала бедра, спускаясь чуть ниже колен. Стройные голени оставались открытыми, привлекая внимание плавными линиями. Кожа выглядела гладкой, подчеркиваемая мягким освещением комнаты. На ногах незнакомки были простые черные туфли с небольшим каблуком — практичные, без лишних украшений, но при этом элегантные. Они были немного поношенными, но хорошо ухоженными, словно девушка давно привыкла ходить в них на важные встречи. — Это же вы, Лука Беннет? — юная леди вновь обратила на меня свой внимательный, чуть настороженный взор. Голос её звучал уверенно, но в глубине интонации проскальзывала едва уловимая нота сомнения. Я молча кивнул, жестом приглашая её войти. Незнакомка, собираясь с духом, переступила порог и с нарочито сдержанным достоинством направилась в глубь кабинета. Она двигалась плавно, но в её осанке сквозила лёгкая скованность, а шаги, несмотря на внешнюю уверенность, выдавали внутреннее напряжение. Остановившись в паре метров от меня, девушка сохраняла расстояние — безопасную, по её мнению, дистанцию, словно оценивая обстановку перед решающим шагом. — Если вы по вопросу расследования, то ошиблись кабинетом, — произнёс я с легким оттенком язвительности, лениво оглядев её с головы до ног. — Вам в соседний. Она едва заметно вздрогнула, но быстро взяла себя в руки. — Нет, я к вам, — проговорила она, заметно нервничая. — Вы ведь занимаетесь приёмом на работу? Впервые за всё время нашего разговора она заметила, что на моём лице мелькнуло нечто большее, чем привычное безразличие. Я обвёл её взглядом с любопытством, как бы разглядывая в ней нечто скрытое, что оставалось невидимым для остальных. Поднявшись с кресла, я выпрямился и, словно не замечая разницы в росте, равнялся с ней, чтобы прочувствовать её уверенность. Она была немного ниже, но этот факт не делал её менее решительной. — Это интересно, — сказал я, не скрывая любопытства. — И что же привело столь молодую даму в такую непростую профессию? Она слегка вздрогнула, но быстро собралась, будто отошла от неожиданности. — Я забыла представиться, — проговорила она с упрёком в голосе. — Меня зовут Аннабель Леммар. И я не так молода, как вам кажется. Мне двадцать восемь. — О, прошу прощения, — усмехнувшись, я произнёс, едва сдерживая лёгкую иронию. — Но в этом случае вы тоже ошиблись. Приёмом сотрудников я уже давно не занимаюсь, так как не имею возможности прочитать ваше досье. Аннабель мгновенно вспыхнула, её лицо застыло в выражении обиды, но вскоре эмоции захлестнули её. Она уже не пыталась скрыть пренебрежение, с которым обрушилась на меня её следующая реплика: — Я, конечно, привыкла, что мужчины отказывают мне в должности, полагая, что женщинам не по плечу быть детективами, — её голос дрожал от напряжения, — но такие глупые отмазки я ещё не слышала! Разучились читать, мистер Беннет?! Мои пальцы на мгновение напряглись, когда её слова вонзились, как острые иглы, не давая покоя. Я почувствовал, как кровь приливает к вискам, а раздражение затмевает мысли. Она не только задела мою личную боль, но и продемонстрировала полное непонимание того, о чём говорит. Это была не просто грубость — это была некомпетентность, которую я не мог и не хотел терпеть. Я сделал шаг вперёд, и моя фигура стала вдвое больше, почти угрожающей. В голосе, который теперь звучал с холодно и зловеще, было больше неумолимой правды, чем я хотел бы признавать. — С вашей манерой рассуждать и с такой поспешной оценкой, мисс Леммар, мне стало ясно, — я смотрел на неё с явным презрением, — что вы ещё даже не понимаете, насколько серьёзно ошибаетесь в своём подходе. Видимо, вам бы стоило немного подумать, прежде чем идти в детективное агентство с вашими скудными индукционными способностями. Я не скрывал, что её нелепые предположения были мне невыносимы. Её самоуверенность, не подкреплённая ни знаниями, ни опытом, была для меня болезненно очевидной. — Если вам так интересно, — я не сдержался, и голос мой сорвался, — то да, как вы верно заметили, я действительно разучился читать. И причина банальна: в моей голове сейчас находится чёртова пуля, которая отняла у меня не только возможность читать, но и нормальную жизнь! — Я буквально взорвался, слова вырвались с такой силой, что казалось, они разорвут всё вокруг. В глазах сразу появилось бешенство, неистовая боль, которую я давно привык скрывать, но теперь она прорвалась наружу. В момент, когда я выплескивал свой гнев, я видел, как Аннабель сжалась, её тело немного напряглось, а лицо вытянулось в выражении извиняющейся растерянности. Она уже не смотрела на меня с таким высокомерным пренебрежением, как прежде, теперь в её глазах скользнуло что-то похожее на осознание, что она действительно зашла слишком далеко. — Простите меня, мистер Беннет, — её голос стал тише, полным раскаяния и смущения, почти неузнаваемым. — Я правда не знала о вашем недуге и, давая волю эмоциям, совершенно незаслуженно оскорбила вас. Наверное, мне лучше уйти. Хорошего вам вечера. Она резко развернулась, её шаги стали глухими, и от той уверенной, почти вызывающей девушки не осталось и следа. В её осанке появилась заметная сутулость, словно весь её внутренний мир обрушился, а искра, что ранее наполняла кабинет, вдруг погасла. Её силуэт теперь казался пустым, и я даже не сразу понял, как сильно её слова меня задели. Не давая ей дотронуться до дверной ручки, я неосознанно остановил её, сдержав своё раздражение. — Стойте, — это слово вырвалось неосознанно, словно ломая мою собственную гордость. — Отдайте своё досье Жану Борелю, его кабинет справа от выхода. Я не мог больше смотреть на неё. Мой взгляд, как будто не желая встречать её посреди комнаты, скользнул к окну. Капли дождя стекали по стеклу, оставляя за собой длинные, извилистые следы. В этой ненасытной и бесконечной влаге я ощущал тоску, и, как всегда, дождь в Англии напоминал о себе, как свидетель всего произошедшего. — И вот, возьмите зонт, — не дав ей уйти, я сделал пару шагов и, внезапно приблизившись, протянул ей зонт, стоявший рядом с дверью. Я чувствовал её замешательство, но не мог позволить, чтобы она ушла, промокшая до костей. Она замерла, словно не зная, как реагировать. Моё дыхание коснулось её плеча, заставив её слегка вздрогнуть. Не поворачиваясь ко мне, она едва заметно кивнула. — Спасибо, — её голос был почти не слышен, но в нём была и благодарность, и некое облегчение. И вот, она исчезла за дверью, оставив за собой только тихий след в пустом кабинете.

***

Я стоял в пустом кабинете, и моя голова кипела от мыслей о сцене, которые случилась пару минут назад. Я всегда относился к женщинам с уважением, но не видел в них больше чем приятный для глаза объект. Аннабель не стала исключением. Но в отличие от всех женщин, с которыми я имел дело, в ней был какой-то стержень. Хоть и не самый крепкий стержень, но она имела за собой опору больше, чем просто привлекательная внешность. Я отогнал от себя эти мысли и решил немного прибраться. Я начал наводить порядок в кабинете, убирая бумаги, расставляя вещи на свои места. Мне нужно было чем-то заняться, чтобы успокоиться. Закончив, я закрыл за собой дверь и решил оставить ключи Жану. Я вошёл в его кабинет, он стоял у пробковой доски, с поникшим взглядом рассматривая газеты, прикреплённые к ней. — К тебе заходила Аннабель Леммар? — спросил я, стараясь держать в голосе хоть каплю безразличия. — Да, оставила своё досье, — ответил секретарь-референт, не отрываясь от доски. Его голос был ровным, почти безэмоциональным. — Завтра вечером проведу с ней собеседование. Я кивнул, бросив на стол перед ним ключи. — Хорошо, я тебе оставляю ключи, до завтра, — сказал я и, не дождавшись ответа, вышел из кабинета, чувствуя, как звуки закрывающейся двери постепенно растворяются в тишине коридора. На улице дождь уже прошёл, но небо всё ещё задерживалось, будто не решалось отступить. Мелкие капли продолжали падать, оставляя мокрые пятна на асфальте. Я поднял воротник пальто и поспешил к трамвайной остановке. Намокшая серая брусчатка под ногами, сверкала, как чёрные зеркала. Меня радовала подобная картина. Угрюмый Бардфорд принимал меня в свои объятия и давал наслаждаться своими тёмными улицами. Было приятно чувствовать себя частью этого города. Не дождавшись трамвая, я решил пройтись пешком. Я шёл быстро, будто убегая от накатывающего новой волной дождя. Наконец, передо мной появилась моя улица, старое здание, в котором я уже жил несколько лет. Оно не было красивым, даже отдалённо не претендовало на статус «дома мечты». Но оно было моим. Единственное место, где я хоть как-то мог почувствовать себя защищённым от всего этого мира, от всего того, что я не мог контролировать. Я поднялся по скрипучим ступеням, в которых будто спряталась вся история этого дома. Знакомая тяжесть в ногах. Шум улиц исчезал позади, а в доме меня встречала такая тишина, что она звучала громче всего, что происходило вокруг. В прихожей я снял пиджак, бросив его на спинку стула, ботинки, как всегда, остались у двери. В квартире было душно, невыносимо жарко, воздух, словно застоявшийся за долгое время, навязчиво проникал в грудь. Я не знал, почему. Я был один, но в этой тишине казалось, что кто-то всё равно тут есть. Я вошёл на кухню, взглянув на старую плиту и потёртые стены, и почувствовал, как квартира постепенно увядает, подражая своему владельцу. У меня не было сил приготовить себе ужин, поэтому, по привычке открыв окно на кухне, я двинулся в сторону спальни. Стянув носки и небрежно расстегнув рубашку, я рухнул на холодную постель. Каждая клетка тела отзывалась на это прикосновение, будто давая мне сигнал, что я давно не отдыхал по-настоящему. Я стал уставать быстрее, и это не могло не сказаться на моём состоянии. Это не был просто физический усталость — это была усталость всего существа, которая пробивалась через каждый мой жест и движение. Я пытался сосредоточиться, но взгляд, несмотря на все усилия, не мог найти точки опоры. Правая сторона каждого моего глаза была лишь шумом, ограничением, наложенным ранением. Стена, которую я так пытался разглядеть, теперь казалась просто каким-то пятном, плоским, обыденным пятном, которое утратило смысл. В какой-то момент, не осознав этого, я просто провалился в сон. Усталость окутала меня, не дав ни малейшего шанса на сопротивление.