Глава 2 «Разлом»

Я всем сердцем возненавидел тот день. Отвратительный, проклятый день, который выжег меня изнутри и оставил лишь уродливую оболочку. Я ненавидел всех — безликую толпу на площади, затаившую дыхание в ожидании развязки, врачей, суетящихся вокруг моей изуродованной головы. Я ненавидел рыдающую Лилит, её трясущиеся плечи, её глаза, наполненные болью. Но больше всех я ненавидел себя. Одна, всего одна маленькая оплошность — и моя жизнь рухнула в бездну. Ошибка, которой я не должен был допустить. Ошибка, которой я никогда себе не прощу. Шум в ушах заглушал голоса вокруг, превращая их в неразборчивый гул. Пронзающая, нестерпимая боль сковала меня, слилась воедино с моим существованием. Я чувствовал, как на меня смотрят. Десятки, сотни глаз. Стеклянные, равнодушные взгляды. Они ждали, что я сделаю что-то ещё, что выдавлю из себя хоть звук, хоть движение. Ждали финала этого мерзкого спектакля. Лучше бы я умер в тот день.

***

— Состояние стабильное, но тяжёлое. Пациент вышел из трёхдневной комы, что, конечно, не может не радовать, — пробормотал врач себе под нос, перелистывая медицинскую карту. — Мы обнаружили серьёзное повреждение левой теменно-затылочной доли головного мозга… Честно говоря, это чудо, что он вообще выжил. Я слушал его слова, но смысл ускользал. Размытые, словно сквозь плотную пелену, звуки терялись в гуле моего сознания. Лилит плакала. Частые, рваные всхлипы постепенно утихли, и я почувствовал, как она наклонилась ближе. Она говорила что-то, но я уже не слышал. Провал. …Темнота, вязкая, удушающая. Не сон и не бодрствование — что-то между. А потом снова свет. — Милый, прости меня, — её голос дрожит. — Я так забегалась на работе, что не смогла прийти вчера. Я ощутил лёгкое прикосновение её тёплой руки к своей. Такое знакомое, когда-то вселяющее покой. Но я не среагировал. Не мог. Или не хотел? — Ничего, — она слабо улыбнулась, хотя голос выдавал усталость. — Тебя скоро выпишут, и я возьму больничный. Буду за тобой ухаживать. Я хотел сказать, что не надо. Что это бессмысленно. Что человек, которого она любила, остался там, в той проклятой секунде, среди толпы. Но слова застряли в пустоте. Провал. Свет в больничной палате был ослепляюще-резким, холодным, почти стерильным — он мало чем отличался от того, что жёг кожу в операционных. Такой же безжалостный, такой же нагоняющий тревогу. Я с усилием разлепил веки. Глаза саднило, будто их засыпали песком. Мир передо мной плыл, очертания растворялись в слепящем сиянии. Я моргнул раз, другой, и только тогда осознал: что-то не так. Я не видел. Нет, не так. Я видел, но не всё. Понимание медленно пробивалось сквозь туман боли и заторможенного сознания, но чем яснее становилась картина, тем больше крепчало внутри ледяное, липкое чувство ужаса. Пустота. Ровно половина мира исчезла, растворилась, стёрлась из реальности. Потолок, раньше такой скучный и одинаковый по всей длине, теперь был обрезан, как будто кто-то безжалостно вырвал из него кусок. Глухая, давящая паника сдавила грудь. Я не мог дышать. Я не мог этого принять. Я был готов потерять зрение полностью, был готов умереть, но к этому… Нет. К этому я не был готов. Сердце начало наращивать темп, пытаясь проломить толстые рёбра. Я хотел закричать, вскочить с кровати, но был слишком слаб. Будто услышав мой внутренний вопль, в палату вошёл врач. Высокая, слегка сгорбленная фигура в белом халате замерла на мгновение, словно врасплох застигнутая моим бодрствованием. Он не ожидал, что я приду в себя. Но оцепенение длилось лишь секунду. В следующую он стремительно шагнул ко мне, ловко лавируя между капельницей и прикроватным столиком. — Мистер Беннет, добрый день, — произнёс он, натягивая на лицо дежурное, слишком отрепетированное выражение сочувствия. Голос его был низким, с лёгкой хрипотцой, которая почему-то резала мне по ушам. — Я доктор Норд, ваш ведущий врач. Не переживайте, я всё объясню. Не переживайте. Слова звучали абсурдно. Глупо. Моё дыхание участилось. Внутри всё клокотало — паника, гнев, страх. Сердце тяжело, яростно стучало в груди. — Почему я не вижу?! — Крик, засевший в диафрагме, наконец-то вырвался наружу. Горло сдавило судорогой, но я продолжил, почти рыча: — Что со мной?! Я видел, как лицо врача едва заметно дрогнуло, как в глубине его взгляда промелькнуло что-то тревожное. Он уже знал, что скажет. — Мистер Беннет, я понимаю, что вас охватил ужас, но прошу, не кричите, — голос врача был ровным, но в нём читалась усталость, скрытая за профессиональным спокойствием. Одним плавным движением он придвинул к моей койке стул и опустился на него, стараясь оказаться на одном уровне со мной. Его взгляд был пристальным, изучающим, но в нём не было ни капли паники — только осторожность и что-то ещё, что я не смог уловить. — В результате выстрела, — продолжил он, чуть склонив голову, будто выбирая слова, — ваша теменно-затылочная доля мозга получила серьёзное повреждение. Вы потеряли около четверти мозгового вещества. Меня передёрнуло. Четверти. Доктор выждал мгновение, словно давая мне осознать сказанное, а затем продолжил: — Извлечение пули было невозможно. Мы рассмотрели все варианты, но риск был слишком велик. Малейшая ошибка — и вы бы не пережили операцию. Я сглотнул. Голова гудела, мысли путались, но одно слово врезалось в сознание, как удар хлыста: невозможно. — Из-за этого повреждения, — врач чуть подался вперёд, положив руки на колени, — у вас пострадала правая часть вашего зрения на каждом глазу. Я снова моргнул, всё ещё не до конца осознавая, насколько необратим этот приговор. — О дальнейших последствиях вашей травмы нам пока неизвестно. — Он отвёл взгляд, бросив короткий взгляд в окно, будто позволяя себе передышку от этого непростого разговора, а затем снова посмотрел на меня. — Вы только пришли в себя, а проводить полноценные исследования, пока вы были в коме, было затруднительно. Он замолчал, давая мне переварить услышанное. Тяжёлое, давящее молчание заполнило палату, пропитало воздух, сделало его густым, почти вязким. Преодолевая тупую, сверлящую боль в голове, я медленно отвернулся, уставившись в безразличную, стерильно-белую стену. Не мог больше выносить его взгляд — полный выученного сочувствия, но в то же время бесстрастный, как у человека, сообщавшего подобные новости сотни раз. В глазах защипало. Я не позволил себе всхлипнуть, не дал слабости прорваться наружу, но солёное жжение под веками невозможно было игнорировать. Это были не слёзы жалости к себе. Нет. Это была ненависть. Я кипел, бурлил изнутри, ненавидел себя с такой яростью, что казалось — ещё немного, и эта ненависть разорвёт меня на куски. Я всю жизнь боролся за контроль. За власть над своим телом, над своим разумом. За возможность самому определять свою судьбу. Но обстоятельства решили отнять у меня последнее, что я считал своим. Доктор Норд, казалось, предвидел такую реакцию. Он шумно выдохнул, будто окончательно убедившись в предсказуемости происходящего, и неспешно поднялся со стула. — Я оставлю вас, — его голос прозвучал мягче, но всё равно отдавалось в ушах неприятной хрипотцой. — Чуть позже пришлю медсестру, она возьмёт анализы и сменит вам бинт. Если завтра будете чувствовать себя лучше, проведём дополнительные исследования. Я не ответил. Даже не шевельнулся. Он задержался на секунду, словно размышляя, стоит ли сказать что-то ещё, но потом лишь коротко кивнул сам себе и направился к выходу. Раздался жалобный скрип двери. Она закрылась, отрезая меня от внешнего мира. И тогда слёзы, до этого цеплявшиеся за край век, сорвались вниз. Я впился пальцами в простыню, смял её в кулаках, словно надеясь выжать из ткани боль, застрявшую внутри меня. Простыня была влажной, пропитанной моим потом и удушающим запахом медикаментов. В нос бил резкий аромат больничной химии, но я едва его замечал. Зубы с силой сжимались друг о друга, напрягая челюсть до болезненного звона в висках. Казалось, ещё немного — и эмаль не выдержит, треснет, рассыплется мелкими осколками у меня во рту. Но мне было всё равно. Всё вокруг — голоса за дверью, призрачные воспоминания о прошлом — растворилось в глухом, кипящем внутри яростном вакууме. Меня не волновало ничего, кроме собственной беспомощности. Я не думал о человеке, стрелявшем в меня. Мне было безразлично, что с ним стало — схватили его или он сбежал, жив ли он или уже гниёт где-то в земле. Я не думал о Лилит. Её тревога, её слёзы, её бессонные ночи у моей постели — всё это не имело значения. Мне было плевать. С этого момента стало плевать.

***

Через пару дней меня перевели в обычную палату. Здесь было тише, спокойнее, но от этого не легче. Больничные стены оставались такими же белыми, холодными, стерильными, как и в реанимации. Доктор Норд появлялся всё реже, его место заняли медсёстры, мелькавшие возле моей койки с пугающей регулярностью. Их улыбки были дежурными, вопросы — механическими. Как самочувствие? Болит ли голова? Какой сегодня день недели? Я отвечал односложно, если вообще утруждал себя ответом. Повторные исследования не дали новой информации. Врачи снова и снова загоняли меня под аппараты, прогоняли через тесты, но всё было бессмысленно. Не считая пули, застрявшей где-то в глубине моего мозга, я был цел. Невредим. Физически. Но затем начались функциональные тесты. Сначала казалось, что всё идёт нормально. Я начинал привыкать к новой, изуродованной картине мира, учился компенсировать слепое пятно, чтобы не натыкаться на предметы. А потом пришло первое задание: прочитать несколько строк на листе бумаги. Я взял его в руки, опустил взгляд и… застыл. Символы перед глазами расплывались, сливались в бесформенные линии, будто кто-то размазал чернила по бумаге. Я моргнул, напряг зрение, попытался сосредоточиться, но ничего не изменилось. Буквы оставались пустыми. Чужими. Я знал, что должен понимать их. Знал, что раньше умел. Но теперь — не мог. Врачи переглядывались, переговаривались шёпотом, делали пометки в картах. Это озадачило их. Это не вписывалось в ожидаемый список последствий и стало для них новой загадкой. А для меня — ещё одним напоминанием, что я больше не принадлежу себе. Выписку отложили. Лилит продолжала приходить. Та же вымотанная, с тёмными кругами под глазами, но с какой-то светящейся надеждой внутри. Она держала меня за руку, рассказывала что-то о работе, о новостях, о врачах, улыбалась, когда я хотя бы кивал в ответ. Она радовалась моему спасению. Жаль, что она даже не догадывалась, насколько мне чужда её радость.

***

Спустя пару недель меня, хоть и с неохотой, всё же отпустили домой. Лечебница буквально гудела из-за меня — врачи пытались уговорить остаться, стремясь провести как можно больше исследований. Однако после нескольких не слишком вежливых намёков доктор Норд наконец сдался и выписал меня, настоятельно рекомендовав регулярную физиотерапию. Я лишь послушно кивнул, но внутри уже давно принял неизбежное. Этот холодный металл в моей голове — теперь часть меня. И у меня лишь два пути: учиться с ним жить или утонуть в своём горе, медленно и мучительно. Ощущение было такое, словно меня лишили крыльев, вырвали их с корнем, беспощадно ободрав плоть, оставив лишь глухую боль и невозможность вновь взлететь. Поначалу я решил ходить с тростью — не из-за страха, а скорее для удобства, чтобы не натыкаться на мебель, не терять равновесие в этом новом, туманном мире, в котором я теперь оказался. Первой в квартиру вступила именно она. Осторожно, почти с профессиональной сноровкой, словно опытная собака-поводырь, трость проверяла пространство вокруг на прочность, ведя меня вперёд. Я шагнул вслед за ней, вдыхая знакомый, но почему-то слегка выцветший аромат своего жилища. Медленно снял пальто, наощупь нашёл крючок и повесил одежду, следом отправился и шарф, давно подаренный Лилит. Сняв обувь, небрежно оставил её у порога, потеряв смысл в своей же вычурной аккуратности. Каждая комната теперь казалась новой. Я двигался осторожно, позволяя пальцам скользить по стенам, по мебели, по книжным полкам. Глаза пытались выхватить знакомые очертания, но буквы на корешках книг сливались в неразборчивые тени. Однако их содержание я помнил прекрасно — каждую строку, каждую историю. — А ведь совсем недавно собирался перечитать «Белую гвардию»… — пробормотал я себе под нос, возвращая на полку роман Булгакова. Дойдя до спальни, я остановился, словно не узнавая её. Всё вокруг казалось иным — будто кто-то незаметно переставил мебель, поменял местами предметы, оставил чужие следы на привычных поверхностях. Но нет, это был всё тот же мой дом, просто мои глаза теперь иначе воспринимали его. Я аккуратно прислонил трость к дверному косяку, оставляя её стоять у входа, словно верного стража, которому было поручено охранять мой покой. Половицы под ногами тихо заскрипели, перешёптываясь между собой, обсуждая моё возвращение. Добравшись до кровати, я опустился на её край и начал нетерпеливо стягивать с себя брюки, словно они жгли кожу. Следом грубая, безликая больничная кофта — последний чужеродный след на мне, последнее напоминание о стенах, в которых я провёл слишком много времени. Последнее, что мне хотелось сделать, — это открыть окно. Хотелось впустить воздух, проверить, ощущаю ли я его хотя бы кожей, если уж глаза предали меня. Я поднялся, вытянув перед собой руки, на ощупь двигаясь к источнику света. Казалось, я уже здесь, осталось одно движение. Но… я не вижу ручку. Половина каждого глаза жадно пожирала пространство, оставляя только обрывки формы, неясные очертания, зыбкие тени. Как будто кто-то намеренно лишал меня шанса разобраться, играть по старым правилам. Злость поднялась резко, хлёстко, как штормовая волна. Грудь сдавило, как от недостающего воздуха. Последнее время это был единственный огонь, который не гас внутри меня. Он полз вверх по артериям, скапливался в груди, расползался в висках тяжёлыми, пульсирующими волнами. Я чувствовал, как каждый удар сердца подстёгивает её, гонит дальше, заставляет кровь бурлить в венах. Она не просила, не умоляла — она приказывала. Подчиняла меня себе. Но я сопротивлялся. Пересилив приступ ярости, я заставил себя успокоиться. Гнев всё ещё пульсировал в висках, неохотно отступая, словно раненый зверь, не желающий сдавать позиции. Я глубоко вдохнул, собрал остатки терпения и, спустя пару неудачных попыток, наконец нащупал ручку окна. Холодный металл под пальцами был неприятно знакомым, но я с силой надавил, и створка со скрипом поддалась. В комнату ворвался свежий воздух, принеся с собой отголоски улицы — далёкие голоса, лёгкое колыхание вечера. Я простоял так несколько секунд, вслушиваясь, вдыхая. Затем, ощущая усталость во всём теле, вернулся в постель. Но стоило голове коснуться подушки, как мысли, сорвавшись с цепи, хлынули ко мне с бешеной скоростью. Они разрастались, сталкивались, разбивались друг о друга, превращаясь в хаотичный водоворот. Казалось, ещё немного, и я окончательно потеряюсь в этом потоке, но одна мысль зацепилась за край моего сознания, не давая мне утонуть. Лилит. Я выдохнул, крепче сжав пальцы на простыне. Она — самая сильная женщина, которую я когда-либо знал. Ни одна из тех, с кем мне довелось быть, не выдерживала моего характера, не справлялась с моими вспышками раздражения, с замкнутостью, с упрямым стремлением к недостижимому совершенству. Они уставали, уходили, оставляя за собой только короткие воспоминания, будто случайные наброски. Но Лилит смогла. Она не просто терпела — она понимала. Она единственная, кто не пытался переделать меня, не пытался сгладить острые углы, а просто принимала их, как часть меня. Единственная, кто не боялся моей мрачности, кто видел за ней что-то большее. Её присутствие было для меня как свет в конце бесконечного тоннеля — не ослепляющий, а тёплый, тихий, настоящий. Но это раньше. Сейчас на месте, где теплилась любовь к ней было слепое пятно. Я не знал, что ощущаю к ней, и ощущаю ли что-то вовсе.  

***

Через час безвольного метания по постели, я встал и медленно направился к зеркалу в углу комнаты. Я всегда знал, что мне сказочно повезло с внешними данными, потому что я всегда располагал к себе, в меня влюблялись многие женщины, мне легко было подбирать себе одежду. Моя внешность становилась неплохой ширмой для гадкого поведения.  Я понимал, что больше не увижу себя как раньше, но мне было интересно, изменилось ли что-то.  Приблизившись к зеркалу на достаточное расстояние, я принялся тщательно вглядываться в своё лицо. Несмотря на возраст, весь свежий вид лица куда-то испарился. На лбу, щеках, меж бровей уже давно пролегли морщины, но сейчас они выглядели особенно выразительно. Карие глаза стали серыми, в густых тёмных бровях появилось пару седых волос, которые я смог выглядеть спустя пару минут поворотов головой. Чёрные кудри, обычно мягкие, свободно падающие на лоб, теперь были примяты, спутаны, больше напоминая солому, чем волосы живого человека. В них не было ни намёка на прежнюю лёгкость — лишь след долгих дней в лечебнице, бессонных ночей, мыслей, что точили меня изнутри. Я задержался на носе. Горбинка, которая всегда придавала моему лицу характер, теперь была покрыта ссадинами, раздражённой кожей, что не успела зажить. Я выглядел как обычный мужчина своего возраста. Трудяга, умудрённый опытом, прошедший через многое. Единственная красота, что была во мне, и та испарилась. Пока я увлечённо искал в отражении новые поводы себя ненавидеть, пока методично расчленял собственный облик на недостатки, я не сразу заметил, что в комнате больше не один. Лилит стояла в дверном проёме, словно только что ступила в мой мир, принося с собой что-то необъяснимо важное, что-то, чего мне так остро не хватало. Наверное, она отпросилась с работы раньше — она знала, что меня сегодня выписали. Конечно, знала. Я резко обернулся, не в силах скрыть удивление, и тут же принялся рассматривать её с той же дотошностью, с какой минуту назад изучал самого себя. Не потому что я её не помнил — нет. Я знал каждую черту её лица, каждую привычку, каждую складку на её ладонях. Но я искал. Я жадно ловил взглядом каждую деталь — одежду, причёску, осанку, выражение лица. И надеялся найти изъян. Хотя бы один. Хотя бы что-то, что сбило бы её с пьедестала, позволив мне сказать: «Вот, и ты неидеальна». Хоть бы один небрежно выбившийся локон, хоть бы складку на рубашке, хоть бы намёк на тень под глазами, хоть бы малейший след усталости. Но нет. Передо мной всё та же Лилит. Совершенная, безукоризненно чистая, как всегда. Ни следа напряжения на лице. Ни признаков недосыпа. Ни капли усталости. Чёрт возьми.   — Любимый, я так рада, что ты дома, — её голос прозвучал мягко, но в нём слышалась та едва уловимая нотка, которую я знал слишком хорошо. Волнение, спрятанное под слоем привычного спокойствия. Она выждала момент, когда я закончу этот немой, бесстыдно внимательный досмотр. И только тогда преодолела расстояние между нами в пару лёгких шагов. Её руки обвились вокруг моей шеи, осторожно, но крепко, словно боялась, что если отпустит — я исчезну. Я почувствовал, как напряжение, которое держало её мышцы в скрытом, едва заметном напряжении, вдруг ослабло. Словно сам этот жест — прикосновение, близость — дал ей уверенность. Она знала, что я делал. Знала, что искал. И боялась, что найду. Я медленно поднял руки и вальяжно опустил ладони ей на талию. Чуть сместил одну руку ниже, с ленивой небрежностью, касаясь её ягодицы — привычный жест, который когда-то был естественным, наполненным желанием. Но сейчас… Ничего. Ни жара, разливающегося по телу от одного прикосновения. Ни лёгкого трепета, что прежде жил где-то под рёбрами. Ни даже мимолётного удовольствия от близости. Просто касание. — Как ты себя чувствуешь? Что врачи сказали? Кушать будешь? Я приготовила твою любимую лазанью. Лилит отстранилась, но не отошла — её руки скользнули вниз, задержавшись на моих плечах, словно она всё ещё боялась, что я растаю, растворюсь, исчезну, если ослабить хватку. Она смотрела на меня с той же нежностью, что всегда. С тем же тёплым беспокойством, от которого когда-то становилось легче, уютнее. Как будто мир сужался до этих глаз, до этого взгляда, где было место только мне. Но сейчас этот поток заботы казался мне бестолковым и бессмысленным. Я хотел проигнорировать её вопросы, не утруждать себя ответами. Но и терзать женщину, которая так искренне меня любила, мне тоже не хотелось. — Есть не буду, чувствую себя сносно, врачи предлагают пить всякую дрянь из аптек и проходить физиотерапию, — я закатил глаза, давая понять, как много смысла я вкладываю в их рекомендации. — Ничего интересного. Лилит чуть нахмурилась, но промолчала. Только пальцами осторожно провела по моей щеке, будто проверяя, не исчезну ли я у неё на глазах. — Ты похудел, — тихо сказала она. Я усмехнулся. — Это у тебя просто глаз намётан. Она не ответила, лишь едва заметно сжала губы. А потом снова сделала шаг назад — не потому что хотела отдалиться, а потому что понимала: я не приближаюсь. Тишина легла между нами, вязкая, тяжёлая. — Может, хотя бы чай? — Лилит попробовала снова, неуверенно, словно боялась услышать отказ. — Чай — можно. Она кивнула, будто запомнила это разрешение как что-то ценное, и направилась на кухню. Я остался стоять на месте, глядя ей вслед. Когда-то, когда она выходила из комнаты, мне хотелось тут же пойти за ней. Теперь же я просто смотрел. Из кухни доносился негромкий звон посуды. Лилит двигалась плавно, почти бесшумно, как всегда, но я знал каждое её движение, каждый звук. Я медленно вышел из комнаты, опираясь ладонью о стену, и направился за ней. На кухне было уютно. Тепло. Запах свежезаваренного чая смешивался с ароматами лазаньи, которая так и осталась нетронутой. Лилит стояла у плиты, аккуратно разливая кипяток в чашки. Она почувствовала меня ещё до того, как я сел. — С сахаром? — спросила, не оборачиваясь. — Как всегда. Она кивнула, бросила пару ложек в чашку, размешала. Поднесла мне, присела напротив. — Выпей пока горячий. Я молча взял чашку, сделал глоток. Обжёгся. Не среагировал. — Как на работе? Я задал этот вопрос скорее по привычке, чем из настоящего интереса. Честно говоря, меня никогда не волновало, что там у Лилит. Она уже лет десять работала секретаршей в одном газетном издании, и, в отличие от моей работы, у неё никогда не происходило ничего по-настоящему интересного. Я слышал об этом месте достаточно, чтобы понимать: офисное болото, полное пустой суеты. Бесконечные звонки, ворох бумаг, начальство, требующее невозможного, и коллеги — однообразные, предсказуемые, вечно жаждущие карьерного роста женщины, у которых не было ни семьи, ни даже чего-то, кроме работы. Мне не нужно было знать подробностей, чтобы уже заранее всё представить. Лилит подняла взгляд от чашки, будто не ожидала, что я вообще спрошу. — Да как обычно, — пожала плечами. — С утра всё шло спокойно, но потом главный редактор устроил собрание, начал ругаться, что тексты слабые, что никто не хочет работать.  Она сделала паузу, чуть поводила пальцем по краю чашки. — Кстати, Сьюзи выходит замуж.  Впервые за весь диалог я проявил искреннюю заинтересованность.  — Неужели твои горе-карьеристки начали одумываться? И кто этот несчастный? — Парень из рекламного отдела. Я толком его не знаю, но говорят, что они встречались всего три месяца, — Лилит слабо улыбнулась, будто надеясь, что я разделю её радость.  — Ну, удачи им, — бросил я, поднося чашку ко рту. Лилит чуть склонила голову набок, разглядывая меня. — Ты так говоришь, как будто уверен, что у них ничего не выйдет. Я пожал плечами. — Просто люди слишком торопятся. Она чуть помедлила, потом, делая вид, что говорит между делом, добавила: — Но, наверное, если человек уверен в своих чувствах, то ждать смысла нет. Я только молча сделал ещё один глоток чая. — Некоторые пары годами встречаются, но так и не решаются узаконить свои отношения, — продолжила она, теперь уже намеренно. — А некоторые знают, чего хотят, уже через пару месяцев. Я поставил чашку на стол и заглянул ей в глаза. — А некоторые вообще не видят смысла в этой бумажной волоките. Она изначально понимала, что проиграет в этой словесной битве, но всё равно вступила в неё. Я никогда не говорил с ней о браке. Никогда не обсуждал этого ни с одной женщиной. Само слово «женитьба» казалось мне чем-то чужеродным, ненужным, навязанным. Я не понимал, зачем люди так стремятся к этому. С Лилит мне было просто хорошо. Мне нравилось, что она была рядом, что она знала, когда говорить, а когда молчать, что могла поддержать разговор или оставить меня в покое. И этого мне было достаточно. Желая перевести разговор, зашедший в тупик, она добавила: — Я попросила уйти пораньше, сказала, что ты возвращаешься домой. Редактор не стал возражать. — Никогда не понимал, как ты там работаешь. Она усмехнулась, но взгляд у неё был пустой. — Знаешь… я, наверное, тоже. Я медленно поднялся из-за стола, двигаясь неторопливо, будто взвешивая каждый жест. Спокойно задвинул стул, оставив после себя приглушённый скрип дерева о пол. Лилит смотрела на меня, но я избегал её взгляда. — Мне завтра утром нужно будет заехать в агентство, — сказал я, направляясь к спальне. — Погладь мои вещи. Я остановился в дверном проёме, но не обернулся. В воздухе повисло напряжение. Я не видел её лица, но чувствовал, как она собирается с духом, пытаясь решить, стоит ли что-то сказать. Слишком долгое молчание. Я услышал слабый стук фарфора о дерево — она убирала со стола, без слов приняв мой приказ. — Доброй ночи, — бросил я, не дожидаясь ответа, и растворился в покрытой лунным светом спальне.