Глава 4 «Лондон»

Салон вагона был наполовину пуст, только отдалённый шелест переворачиваемых страниц и редкое покашливание нарушали вязкую тишину. За мутным стеклом проносились размытые пятна деревьев, будто кто-то в спешке водил кистью по серому холсту. Плафоны под потолком мерцали тусклым, медовым светом, подчеркивая затхлость обивки кресел — сине-зелёной, с выцветшими цветочными узорами. Где-то в соседнем купе скрипела тележка с чаем и бутербродами, и голос проводника, монотонно тянущий «Чай, кофе, печенье», словно шептался сквозь сон. Аннабелль, устроившаяся напротив меня, подперев рукой подбородок, молчала, уставившись в белеющий горизонт. Я не мешал ей. Поезд, будто старый уставший зверь, мерно гудел, покачиваясь на стыках, и в этом равномерном гуле было что-то почти убаюкивающее. Я закурил у приоткрытого окна, выпуская дым наружу, в холодный утренний воздух. Кажется, в такие минуты время теряет счёт, и граница между делом и личным становится особенно тонкой. Мы ехали в Лондон — за ответами. Но я начинал подозревать, что вопросов у нас теперь куда больше. — Была когда-нибудь до этого в Лондоне? — лениво протянул я, не отрывая взгляда от оконного стекла, за которым бесконечной лентой тянулись поля и голые рощи. Аннабелль чуть встрепенулась и впервые за час, проведённый в дороге, обратила на меня внимание. Возможно, она была увлечена мыслями о предстоящем разговоре с женой Себастьяна, а может, просто не выспалась.   — Нет, — покачала она головой, — моя семья всю жизнь прожила в Брадфорде. Лондон… как-то не было нужды туда ездить. Она мягко улыбнулась, и в её словах было не сожаление, а тихая уверенность в укоренённости своей прошлой жизни. После того, как я в предыдущей поездке допустил ту самую фамильярность — разрушил ограждение в виде «мисс» и «мистер» — она стала немного другой. Чуть ближе. Разговорчивее. Её жёсткая натянутость сменилась на сдержанную теплоту. Ранним утром, когда солнце ещё только краешком касалось крыш и улиц, мы встретились у дверей агентства. Она стояла на крыльце с папкой документов в руках, в сером пальто и немного взъерошенная. Я впервые увидел её в почти блаженном настроении: с лёгкой улыбкой, без показной сосредоточенности. Я даже позволил себе безобидное ворчание: — Ты хоть понимаешь, что значит “приходить вовремя”? — буркнул я, закуривая. — Или я зря часы заводил? Она фыркнула, чуть сжавшись от внезапного порыва ветра. — Я пришла на пять минут раньше. Просто вы — на десять. Я не стал спорить. В тот момент это было неважно. — Я ездил туда по работе несколько раз, — тяжело вздохнув, я вернулся в наш разговор, всё ещё не отводя взгляда от проплывающего за стеклом пейзажа. Моя интонация была почти равнодушной, но за этим равнодушием таилась целая россыпь воспоминаний, часть которых давно следовало бы выбросить, как старые газеты. Я никогда не любил делиться подробностями своей жизни — не по принципу, а по привычке. В моей профессии тишина часто была ценнее любой исповеди. Тем не менее, я знал: если хочешь расположить к себе человека, особенно такого сдержанного, как Леммар, нужно чем-то поступиться. Пустить внутрь, пусть даже на шаг. — Не люблю столицу, — продолжил я, будто рассуждая вслух, — там всё слишком быстро, слишком громко. Люди живут, будто каждое утро бегут от пожара. Работал там по одному делу года два назад. Довольно грязное было дело… в моральном смысле. Приходилось врать, притворяться, вспоминать какие-то байки из своей юности — и, знаешь, тогда я понял, насколько часто нам, детективам, приходится быть актёрами. Я сделал паузу, чтобы выдохнуть дым, и позволил себе на секунду взглянуть на Аннабелль. Она молча слушала, с тем выражением лица, которое бывает у человека, когда он одновременно и здесь, и где-то далеко. — Иногда мне кажется, что я сам уже не отличаю, где правда, а где я её просто придумал, чтобы разговорить кого-то, — я усмехнулся уголком губ, — но если это помогает добраться до истины — пускай. Она чуть кивнула, словно соглашаясь, и мы на минуту замолчали. В вагоне всё было по-прежнему: ритмичный стук колёс, покачивание и запах старого дерева, перемешанный с утренним холодом. Всё остальное — только между строк. Внезапно тишину разрезал вопрос — тот самый, которого я, пожалуй, ждал, но при этом всеми силами оттягивал. Он повис в воздухе, как затхлый запах в старой комнате, только куда труднее выветривался. — Тяжело работать с такой травмой? — голос Аннабелль прозвучал мягко, почти робко, но я уловил в нём то самое намерение, от которого не спастись. Она не повелась на мои поверхностные попытки увильнуть от личного и решила идти в лоб — коротко, прямо, в лоб. Я не сразу ответил. Смотрел в окно, на проплывающие мимо силуэты холмов, но видел не их — уже давно не видел, по крайней мере не целиком. Мир передо мной был как картина, с которой кто-то соскоблил правую половину. Я знал, что она там, но ощутить — не мог. — Прости, — поспешно добавила она, чуть понизив голос, — Обычно я себе такого не позволяю, просто… мне важно знать. Мы работаем вместе, и если вдруг случится что-то, где я могу быть полезной — мне бы хотелось быть готовой. — Нет, — наконец выдохнул я. — Не тяжело. Уже нет. Это как если бы тебе выдали другой комплект тела, не самый удобный, не самый новый, но сказали — пользуйся. Аннабелль не перебивала. Просто слушала. А я продолжал — тихо, без особых интонаций, будто бы говорил это себе. — Пуля в голове — это, знаешь, не про героизм. Это про каждое утро, когда пытаешься вспомнить, с какой стороны света у тебя исчез кусок мира. Про то, как ты смотришь на слово, а оно не складывается в смысл, словно чужой алфавит. А потом садишься писать, а рука вдруг не слушается — не от боли, нет, а потому что мозг больше не знает, как буквы устроены. Я усмехнулся, выдохнул дым и добавил: — Я — детектив, который не может читать отчёты. И почти не может их писать. Видишь, какая ирония? Я впервые посмотрел на неё. Глаза Аннабелль не отводились, но в них не было ни страха, ни жалости. Скорее — тихое принятие. — Я научился жить в этой трещине. Просто теперь всё вокруг требует больше времени. Мне нужно в два раза дольше изучать материалы. Мне нужно в три раза точнее всматриваться в лица. А ещё я всегда иду чуть левее, чтобы случайно не задеть стену. Помолчал. Потом чуть усмехнулся: — А ещё я ужасно злюсь, когда кто-то встаёт справа и думает, что я его игнорирую. Аннабелль вдруг слабо улыбнулась. Почти незаметно. — Спасибо, что сказал, — тихо произнесла она. — Теперь я смогу быть внимательнее. — Не надо быть внимательнее, — покачал я головой. — Просто не делай из этого фарс. Это моя голова. Моя пуля. Мой крест. Я с ним уже договорился.

***

Спустя четыре часа мы оказались в Лондоне. Перрон был переполнен людьми — одни спешили на прибывающие поезда, другие растерянно озирались в поисках нужного выхода, третьи обнимали родных, словно не виделись годами. Над головами висела едва уловимая серая пелена от пара и дыма, вперемешку с запахом угля, машинного масла и старого металла. Мы с Аннабелль не торопились. Я устал — не столько от дороги, сколько от мыслей, не дававших покоя. Девушка шла чуть позади, прижимая к себе папку с бумагами. Её лицо, хоть и сохраняло привычную собранность, выдавало напряжение — теперь нас ожидал разговор с вдовой Себастьяна. — Не отставай, — негромко бросил я, обернувшись через плечо. — Я не отстаю, — ответила она, стараясь не сталкиваться с проходящими мимо людьми. На выходе из вокзала мы остановились под навесом. Город встретил нас ветром и низким небом, над которым, казалось, вот-вот должно было разразиться что-то большее, чем просто дождь. Шум улицы здесь был другим — глухим и вязким, как будто сама архитектура поглощала звуки и возвращала их с лёгким эхом. — Такси? — я достал из внутреннего кармана пачку сигарет, прищурился, пытаясь отыскать глазами свободную машину. — Или автобус, — хмуро произнесла Аннабелль. — Всё равно пробки, а так хоть город увидим. Я усмехнулся, подкуривая. — Ты романтик, Леммар. Давай всё же такси — не думаю, что миссис Мелло будет ждать нас с восторгом, если мы приедем мокрые и запыхавшиеся. Она кивнула, ничего не отвечая, и мы вновь молча окунулись в суету Лондона. Уловив жест рукой, я подозвал черное такси, промокшее от утренней мороси. Водитель, седовласый мужчина с усталым лицом и газетой под мышкой, молча кивнул, когда я назвал адрес. Мы с Аннабелль устроились на заднем сиденье — я ближе к середине, она с краю, почти у окна. Машина тронулась, и город сразу принялся вращаться за стеклом — то серые фасады викторианских домов, то вывески лавок, приткнувшихся на первых этажах, то фигуры прохожих, будто оторванные от времени, погружённые в свои дела. — С чего начнём, когда приедем? — спросила она, не отрывая взгляда от улицы. — Посмотрим на место. Поговорим с ней — мягко, без давления. Пусть говорит сама. — Я задержал взгляд на её лице, задумчивом, но решительном. — Если повезёт, она уже отошла от первого шока и сможет рассказать что-то, что полиция упустила. Аннабелль еле заметно пошевелила губами, будто бы повторяя мои слова про себя. — Ты не обязана идти первой, если не хочешь. Я возьму на себя начало, — добавил я, чувствуя, как в ней снова нарастает напряжение. — Нет, всё в порядке, — произнесла она чуть тише. — Мне просто нужно услышать её. Хочу понять, каким он был здесь, в Лондоне. Я не стал спрашивать, зачем ей это нужно. В каком-то смысле я и сам хотел того же — соединить образ Себастьяна из рассказов родных с человеком, которого мы пока знали только по его отсутствию. Такси повернуло на тихую улицу с длинной цепью одинаковых кирпичных домов. Всё вокруг было пропитано сыростью: воздух, камень, мысли. — Вот мы и приехали, — сказал я, когда машина остановилась у дома с поблекшей зелёной дверью и старой латунной табличкой. Аннабелль вышла первой. Я задержался на секунду, наблюдая, как она стоит у крыльца, держа в руках папку, точно щит. Подняв воротник пальто, я медленно вышел из машины. — Готова? — спросил я, вставая рядом. — А ты? — ответила она вопросом на вопрос. Я бросил взгляд на дверь, за которой нас ждала жена Себастьяна Мелло, и кивнул: — Всегда.

***

Войдя в квартиру, я сразу почувствовал резкий, почти удушающий запах медикаментов, который, как ни странно, заставил меня невольно сжаться, как если бы я вновь оказался в больничной палате, окружённый белыми стенами и белыми простынями. Это было неприятное воспоминание, которое мне никак не удавалось выкинуть из головы, как бы я ни пытался. Внешний вид квартиры не вызывал никаких особых замечаний: всё было довольно опрятно, видно, что здесь часто убираются. Стены покрыты светлыми обоями, а мебель стоит аккуратно, без признаков беспорядка. Однако какой-то диссонанс ощущался в воздухе — смесь чрезмерной опрятности и того самого запаха, который так легко ассоциируется с лечебницами, с их запахом йода и стерильных бинтов, словно воздух здесь был пропитан чем-то нездоровым. Мы стояли в прихожей, не делая шага вперёд, как будто не решались вторгнуться в чужое пространство. И вот, в тот момент, когда тишина стала почти невыносимой, раздался странный, скрипящий звук, и в поле зрения появилась инвалидная коляска. Сначала показались два колеса, затем они уверенно повернули в нашу сторону, и лишь затем, наконец, я увидел её — молодую девушку, сидящую в коляске, словно она уже привыкла к этому странному и тяжёлому передвижению. Она не смотрела на нас, её взгляд был устремлён куда-то вдаль, и её присутствие в этой комнате как будто добавляло ещё больше странной тягучей атмосферы, которой я не мог понять, что придаёт такой острый и беспокойный оттенок. Постаравшись не слишком явно рассматривать её лицо, я всё же не мог не заметить, как передо мной предстала действительно красивая девушка. Её густые золотистые волосы, собранные в тугую косу, ниспадали на плечи с аккуратностью, свойственной образу из старинных портретов. Привлекательные черты лица, тонкие брови, высокие скулы — всё это создавалось впечатление нежности и свежести. Но вот лишь одно — в её взгляде была какая-то неуловимая тень, будто свет в глазах померк, оставив лишь пустоту. Взгляд, лишённый того внутреннего огня, который обычно сопровождает молодую женщину. Её лицо казалось осунувшимся, будто в нём осталась лишь оболочка, а душа где-то далеко, почти незаметная. Руки, аккуратно сложенные на подлокотниках коляски, выглядели неестественно неподвижно, словно они были частью мебели, а не живого тела. — Добрый день, миссис Мелло, — уверенно произнесла Аннабелль, что удивило не только меня, но и саму хозяйку. Ее голос был ровным, хотя я заметил, как напряжение мелькнуло в её глазах, когда она посмотрела на девушку перед собой. Не дождавшись дальнейших слов, я мягко провел рукой по спине Аннабелль, словно сигнализируя ей о поддержке. На этот раз она не вздрогнула и не напряглась, а наоборот, я почувствовал, как её спина расправилась под моим прикосновением. Почему-то это движение становилось для меня почти привычным, и я всё чаще невольно ощущал желание прикоснуться к ней, в чём себе не отказывал. — Добрый день, мистер Беннет и мисс Леммар, — тихо произнесла Элизабет, слегка прокашлявшись, словно очищая горло от неслыханной тишины, — Можете обращаться ко мне просто Элизабет. Проходите за мной в спальню, мне там будет комфортнее с вами общаться. Её голос, хотя и спокойный, был каким-то чуть подрагивающим, а движения — замедленные, как у человека, который давно научился скрывать свою слабость за мнимой грацией. Элизабет начала медленно разворачиваться в своём кресле, её руки скользнули по холодным подлокотникам коляски, словно они были её опорой, а не тяжёлым бременем. Мы не спешили, следуя за ней. Шум от наших шагов сливался с тихим звоном колёс, а окружающая нас атмосфера только углубляла странное ощущение, что мы оказались в каком-то угрюмом прошлом. Каждая деталь квартиры, от лёгкой пыльцы на мебели до тусклого света, будто бы предупреждала нас о том, что здесь время не движется, а только стоит на месте. Когда мы вошли в спальню, сразу же в нос ударил приторный запах лаванды и ещё каких-то трав, будто растерзанная благородными масками атмосфера комнаты пыталась скрыть нечто куда более тёмное и гнилое. Этот запах, сладковатый и липкий, казался искусственным, как будто его подливали прямо в воздух, чтобы затмить то, что пряталось за ним. Комната была светлой, но этот свет не приносил утешения, а лишь подчеркивал ненатуральность всего, что было вокруг. Белые стены, ярко освещённые тяжёлыми занавесками, как будто старались отгородить пространство от внешнего мира, от этого беспокойного ощущения, которое витало в воздухе. Мебель была светлой, почти нарочито аккуратной, как если бы её специально подобрали, чтобы создать иллюзию уюта. Но вот тумбочки и полки — как же они были завалены! Разнообразные пузырьки с лекарствами, баночки с мазями и порошками, пачки с витаминами — всё это было выложено так, будто пытаясь прикрыть нечто гораздо более тяжёлое, чем обычное лечение. Элизабет, будто бы чувствуя наш взгляд, начала медленно и с усилием подниматься из коляски. Её движения были неуклюжими, словно тело не слушалось, но она всё равно пыталась сохранить какую-то грациозность в этом. Её руки на подлокотниках коляски были напряжены, как натянутые струны, а пальцы слабо держались, сжимая их, чтобы хоть как-то поддержать себя. Я видел, как её лицо исказилось от боли, когда она попыталась сдвинуться, и, несмотря на все старания, она была вынуждена опереться на подлокотники коляски. Аннабелль сразу сделала шаг вперёд, её взгляд был полон беспокойства. Она осторожно протянула руку, пытаясь помочь Элизабет перебраться на кровать, но та резко отстранилась, едва ли не вздрогнув от её близости. — Не надо, — её голос был мягким, но в нём звучала твердость, которую не хотелось слышать. — Я справлюсь сама. Аннабелль остановилась, её рука зависла в воздухе, как неуверенное приглашение, но она мгновенно отняла её. В её глазах мелькнуло сомнение, но она, видимо, поняла, что настаивать не стоит. Элизабет сама, шаг за шагом, преодолела расстояние до кровати, где, наконец, села, затаив дыхание от усилий, а её лицо снова приобрело эту странную маску спокойствия. Когда девушка устроилась на кровати, её тело выглядело тяжёлым, будто измотанным. Я заметил, как она старается сохранять равновесие, одновременно оставляя видимость того, что она не потеряла своей самостоятельности. — Мисс Мелло, — мягко начала Аннабелль, нарушая тишину, — Нам нужно понять, как именно ваш муж вел себя в тот вечер. Были ли какие-то необычные моменты, которые могли бы помочь нам в поисках? Элизабет резко повернулась в её сторону, её лицо сразу же застыло, а взгляд стал холодным, почти отстранённым. — Себастьян… — прошептала она, сжимая губы. — Он был в порядке, если вы об этом. Больше я ничего не могу сказать. Аннабелль слегка наклонилась вперёд, её голос остался спокойным, но настойчивым: — Мы понимаем, что о таком трудно говорить, но каждый факт может быть важен, Элизабет. Пожалуйста, скажите нам, если что-то вас беспокоило в его поведении в тот вечер. Миссис Мелло слегка покачала головой, её лицо осталось по-прежнему без выражений. Она не отрываясь смотрела на мою подопечную, но в её глазах промелькнуло что-то вроде раздражения. — Ах, вы… — тихо произнесла она, выдыхая через сжатые зубы. — Это всё, что вы хотите узнать? — Небольшая усмешка появилась на её лице, но она была не дружелюбной. — Мне кажется, я бы предпочла, чтобы этот разговор вёл мистер Беннет. Аннабелль замерла, но не отступила, однако в её взгляде явственно проскользнула растерянность. Элизабет, в свою очередь, продолжала смотреть на неё с лёгким пренебрежением. — Я не собираюсь говорить о своём муже с кем попало, — добавила она, слегка покачав головой. — Если уж и говорить, то только с тем, кто ведёт дело. Аннабелль на секунду задумалась, её губы плотно сжались. Но она всё-таки не позволила себе сдаться, хотя тон её голоса стал чуть более строгим. — Мы все работаем над этим, миссис Мелло, — сказала она, старательно сохраняя спокойствие. — Я понимаю, что вам тяжело, но каждая деталь может помочь нам найти вашего мужа. Элизабет, словно не слыша, медленно откинулась на подушке, её глаза вновь стали бесстрастными, а улыбка, скорее всего, была её защитной маской. — Вы, возможно, и правы, — ответила она с лёгким сарказмом, — Но я всё равно предпочту, чтобы мистер Беннет взял на себя все вопросы. Он, по крайней мере, знает, как вести такие разговоры. Аннабелль стояла, её плечи слегка напряглись, а пальцы нервно теребили край папки, которую она не выпускала из рук с начала нашей поездки. Элизабет, своим холодным и почти презрительным тоном, по-настоящему сбила её с толку. Я заметил, как её лицо потемнело от стыда, и она чуть наклонила голову, как бы извиняясь передо мной за неудачный допрос. Она быстро отвернулась, пытаясь скрыть свою неловкость, но её губы сжались, и было видно, как трудно ей даётся эта ситуация. Конечно, я не мог позволить так легко и открыто унижать свою коллегу. Это был не вопрос личного интереса, а профессионального долга — сохранить её достоинство в этой ситуации. — Конечно, если вам будет удобнее, я возьму на себя ведение разговора, — произнёс я, словно мягко выжимая каждое слово, стараясь смягчить атмосферу. — Но, пожалуйста, поверьте мне, мисс Леммар — отличный детектив, и она стоит вровень с любым профессионалом, с которым я работал. Вместе мы сделаем всё, чтобы помочь вам найти Себастьяна. В этот момент всё в комнате словно утихло, и напряжение, которое висело в воздухе, стало слегка легче. Элизабет, кажется, приняла мои слова, но в её глазах всё равно оставался холодный вызов. — Мисс Мелло, — начал я, подбирая слова с осторожностью, чтобы не вызвать её излишней обороны, — давайте вернёмся к тому дню, когда ваш муж уезжал в поместье. Нам нужно разобраться в каждой детали, чтобы понять, что могло бы его повергнуть в столь странное состояние. Она немного сжалась, но, видя, что я говорю спокойно, кивнула, как бы соглашаясь с необходимостью этого разговора. — Себастьян был… нервным в тот день, — сказала она, делая небольшую паузу. — Он всегда переживал перед такими поездками. Особенно, когда дело касалось его семьи. У него сложные отношения с родителями, и эти поездки часто становились источником стресса. Я заметил, что её глаза вдруг слегка затуманились, но она продолжала. — Он был намного спокойнее, когда проводил время с сестрой, всегда поддерживал её. Они были близки, и я знала, что это его единственная отдушина. Он искренне заботился о ней, и, возможно, из-за этого я ещё больше переживала, что его отношения с родителями всегда так натянуты. Я почувствовал, что этот разговор требует большей тонкости, кивнул Аннабелль, чтобы она всё записывала, и продолжил в том же спокойном тоне: — А как вы проводили день до его отъезда? Были ли какие-то необычные события или разговоры, которые могли бы обратить на себя внимание? Она слегка покачала головой, как будто собираясь что-то вспомнить, но затем снова взглянула на меня. — Мы поговорили, как всегда, о делах в семье. Он был обеспокоен тем, как всё будет происходить на встрече с родителями. Я пыталась поддержать его, но он всё равно чувствовал себя тяжело. Даже когда он уехал, я почувствовала, что он не был сам не свой. — Элизабет, — я внезапно сменил тему разговора, пытаясь придать своему голосу спокойный, успокаивающий оттенок, — мне нужно спросить вас о кое-чём. Мы все здесь, чтобы разобраться в происходящем, и, чтобы помочь вам, нам важно узнать, что влияет на ваше здоровье. Я заметил, как её глаза избегали моего взгляда, когда разговор пришёл к её состоянию. Это было неслучайно, и мне нужно было быть осторожным, чтобы не заставить её чувствовать себя ещё более уязвимой. Но, как всегда, я был готов идти на риск, чтобы получить ответы. — Почему вы в коляске? — продолжил я, не торопясь и стараясь говорить так, чтобы она не почувствовала давления. — Если это не слишком личный вопрос. Элизабет тихо вздохнула и несколько секунд молчала, как будто она пыталась собрать силы для ответа. Я не спешил, знал, что иногда молчание помогает. — Это… — она замолчала, как будто выбирала слова. — Это было связано с травмой. Несчастный случай. Всё… не так страшно, как может показаться. Я заметил, как её лицо немного побледнело, и хоть она пыталась держаться спокойно, её голос дрожал. Всё в её манере поведения говорило о том, что она пытается что-то скрыть, но я решил не давить сразу. — Травма, да? Но как именно вы оказались в такой ситуации? — я продолжил, добавив в голос немного настойчивости, но не позволяя себе перейти грань. Её взгляд стал холодным, а потом она сделала усилие, чтобы приподнять голову, и я заметил, как её плечи напряглись. — Я сказала вам, это несчастный случай. Просто не надо об этом говорить. Это не имеет значения для расследования. Я чувствовал, как её слова становятся более уклончивыми, и это насторожило меня. Так не бывает, чтобы человек так быстро изменил тон и стал так отчётливо избегать ответа. Видимо, что-то она скрывала. Я снова попытался направить разговор в другую сторону, давая ей пространство для ответа. — А все эти медикаменты? — я качнул головой с сторону полок, — Это ваше или Себастьяна?  Элизабет сжалась, и её глаза метнулись в сторону полок, как будто она пыталась скрыть свою реакцию. Но мне это не ускользнуло. Я знал, что на этот вопрос она ответит так же уклончиво, как и на все предыдущие. Тем не менее, я продолжал смотреть на неё с тем же выражением лица, как будто не замечал её нервозности. — Это… — она замолчала, пытаясь подобрать слова, — это для меня. Себастьян не нуждается в таких лекарствах. Он… не имеет проблем со здоровьем. Её голос стал немного тише, и она снова отвела взгляд, сосредоточив внимание на полках, где стояли банки с таблетками и ампулы. Я не мог поверить, что эти лекарства были исключительно её, учитывая, сколько их было, и как они выглядели. Это всё напоминало не просто лечение, а что-то гораздо более угрожающeе, какую-то систематическую необходимость поддерживать состояние её здоровья. — Тут их немалое количество, — сказал я, не скрывая своего недоумения. — Чем вы лечитесь, если не секрет? Она на мгновение замолчала, но я видел, как её пальцы судорожно сжали простыню на кровати. Этот жест всегда говорит о тревоге, и я знал, что она снова что-то скрывает. — Это не ваше дело, — её голос был резким, даже чуть хриплым, как будто в попытке защититься. — Всё в порядке, просто побочные эффекты от… некоторых процедур. Я не мог не заметить, как её голос чуть дрогнул на слове “процедуры”, и я понял, что именно это слово стоило обратить внимание. Элизабет явно пыталась найти оправдание, но её выдуманная версия не казалась мне убедительной. — Процедуры? — спросил я, мягко, но настойчиво. — Расскажите, что это за процедуры. Она снова замолчала, как будто надеялась, что я перестану настаивать. Но я не собирался отпускать её так просто. Слишком много в её словах было скрытого напряжения. Эта история не сходилась. — Я не обязана вам всё рассказывать, мистер Беннет, — ответила она, её лицо стало ещё более закрытым. — Вы можете задавать вопросы, но не думайте, что можете бесцеремонно лезть в мои личные дела.  Её слова были полны отчуждения, но на этот раз её глаза оставались пустыми, не полными того уверенного гнева, который я видел раньше. Это была скорее оборонительная реакция, как будто она сама не могла себе позволить признаться в чём-то более мрачном, чем она уже сказала. Я немного подался вперёд, чтобы сделать паузу в разговоре. — Хорошо, — наконец произнес я, — простите, если как-то обидел вас, я лишь хотел собрать всю информацию, которая может нам помочь при расследовании. — Вы не там ищете, — Элизабет отвернула от нас голову, разглядывая спальню. — Лучше допросите его родителей.  На пару секунд я задумался, пытаясь уловить её настроение. Мы оба понимали, что разговор зашёл в тупик, но она явно скрыла от нас множество деталей. Молчание повисло, но я решил всё же сделать последнюю попытку. — Мы уже говорили с его родителями, — сказал я, наклоняя голову в знак искреннего интереса. — Их показания не дали нам ничего, что могло бы объяснить исчезновение Себастьяна. Мы здесь, потому что рассчитываем, что вы сможете рассказать нам то, чего не сказали они. Может, есть что-то важное, что мы упустили? — Я… ничего не могу сказать, — её голос был почти шепотом, но в нём не было ни страха, ни вины, лишь усталость. — Прошу, оставьте меня. Я чувствовал, что это был финал. Никакие вопросы, ни даже самые осторожные попытки вывести её на разговор, не смогли бы сейчас помочь. Я знал, что её слова — это не конец, а просто ещё одна преграда, скрывающая реальное положение вещей. Возможно, ей было тяжело говорить, возможно, она боялась что-то раскрыть. Но я понимал, что этого не хватало, чтобы решить всю эту загадку. — Хорошо, — тихо сказал я, поднимаясь, — если вы вспомните что-то важное, мы будем ждать. До свидания.  Элизабет не ответила, её глаза снова затуманились, а в комнату вернулся гнилой запах, который будто рассеялся на время этого разговора.

***

Выйдя на свежий воздух, я заставил себя на несколько секунд остановиться и наслаждаться этим редким моментом — воздух был влажный, приглушённые звуки города мерно доносились с улицы. Сделав глубокий вдох, я потянулся рукой за пачкой сигарет и, наконец, вставил одну в губы, прежде чем зажигалка снова щелкнула, выпустив короткий огонёк. — Всё записала? — выдохнув дым, я устремил взгляд на свою напарницу. Аннабелль, не сразу отреагировав на мой вопрос, казалась задумчивой, но когда она наконец повернулась ко мне, на её лице расползлась хитрая улыбка. — Всё и даже больше, — сказала она, чуть прищурив глаза, и я сразу понял, что её одобрение — это не просто формальность. Не дождавшись, когда я задам следующий вопрос, она достала из кармана своего пальто маленькую бутылочку. На ней едва ли можно было разобрать написанное, но сама по себе вещица выглядела подозрительно. — Я знаю, что так делать нельзя, но у нас слишком мало зацепок, — поспешила она добавить, даже не скрывая смущения. Глядя, как она протягивает мне бутылёк, я почувствовал, как в груди загорается интерес. — Ты заслуживаешь премии за этот ход, — я почти прошептал, усмехнувшись. — Уговорю Лунмера, обещаю. Как только вернемся в Брадфорд, я отдам это на экспертизу. Аннабелль явно почувствовала прилив гордости. В её глазах была маленькая искорка от того, что она принесла что-то важное в расследование. И, конечно, её радовала моя похвала, даже если она и не призналась бы в этом прямо. — И ещё, — продолжила она, возвращая меня из размышлений в реальность, — спасибо, что заступился перед миссис Мелло. Я думала, ты будешь ругаться, что я так оплошала.  Я тихо покачал головой, затягиваясь сигаретой и позволяя дыму раствориться в воздухе, прежде чем ответить. — Ты не оплошала, Аннабелль. Это был сложный случай. Мы все иногда оступаемся. — Я внимательно взглянул на неё, пытаясь вложить в слова больше уверенности, чем на самом деле чувствовал. — Главное — это поправить ситуацию, а не зацикливаться на ошибках. Она на мгновение задержала взгляд на моём лице, как будто пытаясь понять, искренни ли мои слова. Я знал, что она довольно критична к себе, и хотел, чтобы она поняла: я её не осуждаю, а наоборот, ценю её усилия. Аннабелль, видимо, уловив в моём тоне что-то успокаивающее, слегка расслабилась. Её плечи опустились, и она сделала глубокий вдох, как если бы старалась сбросить с себя накопившееся напряжение. — Я всё-таки хотела бы, чтобы ты был более снисходителен к моим ошибкам, — тихо сказала она, потирая левой рукой подбородок, — Особенно когда дело касается таких людей, как миссис Мелло. Я вновь взглянул на неё, теперь с лёгкой улыбкой. — Ты всё сделала правильно, — произнес я, сдерживая лёгкий смешок, — Не переживай, в следующий раз всё будет ещё лучше. В её глазах мелькнуло что-то вроде благодарности, но она быстро отвернулась, чуть краснея. Я не стал продолжать разговор, зная, что она сама справится со своими мыслями. Прогулявшись по городу, мы перекусили в небольшом кафе, где за чашкой горячего кофе обсудили дальнейшие шаги в расследовании. Мы договорились, что продолжим искать зацепки, в том числе исследуем медицинские документы и попытаться найти лечащего врача Элизабет. Время пролетело быстро, и к моменту, когда мы вернулись на вокзал, солнце уже начинало клониться к закату. Сев в поезд, я устроился на сиденье рядом с окном, не спеша смотреть на людей, которые поднимались и садились. Аннабелль устроилась рядом, её глаза чуть прикрылись, и вскоре она задремала, опершись головой на руку, что говорило о том, что усталость одержала победу. Я не мог так быстро погрузиться в сон. Мои мысли продолжали метаться, но теперь они уже были совсем другими. Если в начале дня меня занимали расследование, детали, улики, то теперь всё, что происходило, оставляло какой-то странный след в моей душе. Приятный, но беспокойный, словно я сам не до конца понимал, что именно это за ощущение. Даже привычная работа с Шоном, тем единственным близким человеком, что остался после травмы, казалась уже не такой увлекательной. Аннабелль. Всё, что происходило с ней, будто нарушало мой привычный мир. Её странная упрямость, её уверенность, когда я думал, что это лишь фасад, её зелёные глаза, которые мне нравилось разглядывать. Я не знал, что именно привлекало меня в ней, но было нечто, что заставляло меня думать. И я хотел разгадать это, понять. Я попытался избавиться от этих мыслей и последовал примеру Аннабелль — прикрыл глаза. Путь в Брадфорд был долгим, и если бы не эти странные ощущения, он, возможно, казался бы мне утомительным. Но сейчас всё было иначе. Как странно.