I. Скала — ll — 1. 1711 - Роял Соверен

— По вашему приказу прибыл. Вы хотели меня видеть, сэр? Лишь тишина и скрип пера были ему ответом. Как, впрочем, и всегда. Дождь безжалостно сек окна, и серый свет позднего лондонского дня едва пробивался сквозь тяжёлые портьеры. В темном кабинете адмирала флота сэра Лоуренса Норрингтона пахло воском, кожей переплётов и старой бумагой. Пламя камина колебалось от сквозняка, отбрасывая на стены неясные тени, будто древние призраки, вечно обитающие среди резных панелей и полок с фолиантами. — А, ты уже здесь.. — его удостоили вниманием лишь спустя несколько минут, окинув строгим взглядом поверх очков. — Ты в курсе, зачем я позвал тебя? — Никак нет. Не могу знать, сэр, — сказал он в ответ сдержанно и четко. Подняв голову, расправив плечи, сцепив руки за спиной, юноша стоял посреди холодной темной комнаты. Он давно научился держаться как подобает наследнику уважаемой семьи. — Ты уже достаточно взрослый, Джеймс, — голос отца был ровным, бесстрастным. Он не поднял глаз, лишь продолжил водить пером по пожелтевшему пергаменту, ставя последнюю подпись. — Пора тебе оставить свои детские увлечения и заняться тем, что действительно имеет значение. Учась по одним лишь книжкам, да практикуясь с такими же неопытными юнцами в четырех стенах, ты тратишь бесценное время. Ты понимаешь меня? Джим не шевельнулся. Только пальцы сильнее сжались на запястье другой руки. — Так точно, сэр, — его голос прозвучал уверенно, хотя в груди всё застыло. Сэр Норрингтон отложил перо, закрыл чернильницу и выпрямился. — Семейное имя, честь, долг перед короной. Это не просто слова, юноша. Это твоё будущее. Настала пора тебе взять его в собственные руки. Встань прямо. Джим не сразу понял, что это происходит. Медленно — слишком медленно, будто сон, в котором каждое движение сопротивляется времени — отец поднялся из-за стола. Ни одного лишнего жеста, ни капли волнения, как всегда — прямой, сухой, сдержанный. В руках — узкий продолговатый футляр из черного дерева. Мальчик стоял, не смея дышать. В груди развернулась тяжесть, как перед прыжком в холодную воду. Он не знал, что скажет, если его спросят. Не знал, выдержат ли колени. — Его носили мужчины нашей семьи. Во времена войны в Ирландии он принадлежал еще моему деду, затем отцу. И хранил им верность во время их доблестной службы. Голос прозвучал негромко, без тени торжественности, но каждая фраза будто впечатывалась в стену за спиной. — Службы короне. Службы морю. Закону и самой чести. Отец открыл футляр. И Джим вдруг понял, что едва дышит. Словно он сам излучал холод: сталь узкая, без излишеств, с легким серым отливом. Рукоять — из потемневшего от времени дерева, обрамлённая серебром. На гарде — крошечный герб, почти стертый, но всё ещё различимый: щит, пересечённый якорем и буквой N, выведенной строго и прямолинейно, как сама родовая линия. Это был не клинок для парада. Это был — предмет долга. Наследие. — Теперь он твой. Отец протянул его — не как награду, а как груз, и Джим вытянул руки, не чувствуя пальцев. Кожа коснулась дерева, и по позвоночнику прошёл дрожащий ток. Он не мог вымолвить и слова. Гортань сжало что-то, и слова увязли в безмолвии. — Сэр, я.. Я.. Отец уже отошел, повернувшись спиной. — Благодарю вас — выдохнул Джим наконец. — Это лишнее. — отрезал адмирал, и голос его обрел некую суровую торжественность, — Надеюсь, ты осознаешь всю ответственность, что была на тебя возложена. Ты удостоен чести жить в поистине великую эпоху, когда власть британской короны сильна как никогда прежде. Война в Европе в скором времени будет окончена, посему было принято высочайшее решение взять курс на усиление нашего влияния за океаном. И есть лишь одно на свете, что способно нам помешать. Теперь его взгляд остановился на сыне — пристальный, оценивающий, такой же тяжёлый, как и всегда. За все свои тринадцать лет Джим привык к нему, но легче от этого не становилось. — Ты должен быть смелым, сын. На свете полно дикарей, что хотят разрушить весь твой уклад жизни. Это грязные язычники, воры, мерзкие пираты, и когда я уйду на вечный покой, именно ты понесёшь знамя закона и порядка и поможешь короне и нашим союзникам из Ост-Индской торговой компании очистить Семь Морей от их мерзости. Так что я уже все устроил — начинаешь с рассветом. Есть место мичмана. На борту моего флагмана. Джим на миг потерял дыхание. — Не может быть! На сам «Роял Соверен»? — вырвалось у него прежде, чем он успел себя остановить. В голосе прозвучала не скрытая восторженная дрожь. Он поспешно выпрямился, как будто сам себе сделал выговор. — То есть… так точно, сэр. Молчание повисло в темной комнате. Отец внимательно смотрел на него — и в этих глазах не было ни гордости, ни мягкости. Лишь суровое удовлетворение от того, что ещё один шаг плана выполнен. — Отправишься на службу. И уж ты, надеюсь, не подведёшь меня. Начнёшь как мичман, как и положено. Никаких поблажек. На борту ты — не мой сын. Ты — офицер Его Величества. Поведёшь себя достойно — получишь продвижение. Провалишься — и станешь… еще одним позором семьи. — Вас понял, сэр, — отчётливо выговорил Джим, чувствуя, как внутри всё сжимается. Последние фразы прозвучали не как пожелание, а как приказ. Жесткий, не подлежащий обсуждению. Он мог бы сказать: «Я горжусь тобой», мог бы похвалить его за усердие и дисциплину, что сделали его старшего сына одним из первых учеников Порстмутского Королевского военно-морского колледжа. Но подобные слова никогда не были в лексиконе сэра Норрингтона. Джим привык и к этому. — Есть вопросы? Ему хотелось спросить — горд ли он? Хоть немного? Но этот вопрос не имел бы никакого смысла. Он прекрасно знал ответ и сам. Джим поднял взгляд, сохраняя безупречное самообладание. — Никак нет, сэр. Благодарю вас. — Хорошо, — отец одобрительно кивнул, словно это был очередной шаг в давно спланированной стратегии. — Отправишься в порт завтра с рассветом. Вольно. Свободен. Юноша поклонился и развернулся, чтобы уйти, но у самого порога услышал: — Джеймс. Он замер. В голосе отца было что-то новое. Едва уловимая тень… сомнения? Но нет. Когда он повернулся, тот уже вновь смотрел на бумаги. — Будь достоин своего имени. Джим не ответил. Только наклонил голову в знак уважения и тяжелым шагом вышел из кабинета. Коридор был темен, как всегда в это время — узкий, с высокими панелями из темного дерева, пропахший воском, бумагой и упрямой тишиной. Тихо прикрыв за собой тяжелую дверь, Джим задержал руку на бронзовой ручке, как будто от ее холодного прикосновения могла зависеть чья-то судьба. Будто был в силах поверить в то, что с этого самого момента жизнь его и впрямь изменилась навсегда. — Ну что, выжил? — раздался насмешливый голос. У стены, прямо под тусклым светом лампы, растянувшись на ковре, вытянув ноги и лениво покачивая медной монетой на пальцах, сидел Джон — как будто не заметив, как прошло время. Или как будто время не имело к нему никакого отношения. На глаза его падали чёрные волосы, как всегда чуть растрёпанные, будто он только что сбежал с ветреного берега. Тонкое лицо с чуть дерзкой усмешкой, взгляд — живой, быстрый, как будто весь мир был игрой, в которой он знает пару трюков вперёд. Даже в неподвижности всегда было в нём что-то неуловимое — словно он вот-вот сорвётся с места и исчезнет за углом, прихватив с собой чужую шляпу и пару сочных яблок. — Отец сегодня явно не в духе, а? — лениво спросил он, не вставая, — На какое дурацкое поручение он посылает тебя на этот раз? Отнести письмо на другой конец Лондона очередному лордику? Или пересказать наизусть в сотый раз всю навигацию от корки до корки? Или может.. — Нет, — ответил Джим, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, — Завтра я отправляюсь в порт. Начинаю службу. Джонни приподнялся, оперевшись на локоть, разглядывая брата. — О, всё всерьёз, значит? — Да. Мне будет шестнадцать уже через три года. Самое время браться за ум, не думаешь? Ладонь сама легла на холодную серебряную рукоять клинка за поясом. Он не хотел говорить, как колотилось сердце после слов отца. Как тот долго молчал, прежде чем заговорить о дисциплине, долге, фамилии. Как между строк слышалось о том, что он — единственная надежда всей семьи. — Ты теперь взрослый, значит? — Джонни усмехнулся, вскинул бровь. Вдруг глаза его засияли, — О, а это еще что? Он шагнул вперёд, прежде чем Джим успел среагировать, и ловким движением выдернул кинжал из-за его пояса. — Отдай. Немедленно, — голос Джима всё ещё оставался ровным, но руки сжались. — Прямо сейчас? Или после аукциона? Неплохая вещица. Знаю я ребят на черном рынке, что хорошо за нее заплатят, — Джонни крутанул нож в ладони, примеряясь к весу, как будто это была игрушка, а не символ того, чего он ещё не понимал. — Ну давай, скажи цену, Джим. Почём продашь своё добро? Он рассмеялся — звонко, легко, с тем юношеским задором, который ещё не знал, как ранит гордость. Джим шагнул вперёд, попытался выхватить клинок, но Джонни ускользнул, сделал полукруг, продолжая смеяться, дразнясь, будто в этом весь смысл — раздражать, тормошить, не давать стоять прямо. Но следующий миг — как трещина в стекле: невозвратный. — Я сказал: отдай! — голос сорвался, превратившись в глухой удар. Кулак резко пошел вперёд, выстрелив всей накопившейся злостью, которую он так долго в себе душил. Удар был не силён, но точен, и Джонни отлетел, рухнув на пол. Кинжал выскользнул из пальцев и ударился о камень звонко, почти жалобно. Несколько секунд висела тишина. Только дыхание — тяжёлое, сбивчивое. Джим стоял, не шелохнувшись. Внутри всё сжималось от накатившего приливной волной осознания, чувства вины, резкой, как лезвие. Но что-то сильнее, глубоко внутри, уже не позволяло ему опустить голову. Он подошёл ближе и наклонился. Но вместо того, чтобы подать брату руку, лишь поднял кинжал и, выпрямившись, заткнул его обратно за пояс. Джонни поднялся медленно, не поднимая глаз. В его взгляде — растерянность и испуг, впервые за всю жизнь. Он отступил на шаг, потом ещё один. — Да что он сделал с тобой, черт возьми? Таким я тебя еще ни разу не видел, — произнес Джонни, вытирая рукавом разбитую губу, — И что, с этого момента всё: ни шалостей, ни ночных побегов за яблоками, ни ругани с учителем математики? — Нет. — отрезал Джим, расправив плечи, — Это все было лишь у тебя. А я помню лишь уставы. И ту ответственность, что сегодня возложил на меня отец. Джонни усмехнулся, закатив глаза: — Дай угадаю — в тот момент, когда вручил тебе этот кухонный ножик? Я всегда говорил, ты слишком серьезно ко всему относишься, братец. И вообще: зачем тебе все это? Как по мне, эта твоя драгоценная ответственность больше походит на проклятие. — Может, ты видишь это так. Но для меня это большая честь, и я понесу ее с гордостью, — ответил ему Джим твердо, — Это ты смеялся во время лекций по навигации, сочинял песни о призраках на рифах и прятал ром в учительском глобусе. А я старший сын, у меня нет права на ошибку. И я должен продолжить дело отца. — Дело отца, — передразнил тот, закатив глаза и подходя ближе. — Да я скорее вздернусь на рее, чем назову этого истукана своим отцом. Его приказы меня не волнуют. А ты вообще хоть раз в жизни думал, чего хочешь сам? Джим опустил глаза: — Нет. — Врешь. — Это не имеет значения. Джонни остановился напротив. Его голос стал тише, чуть мягче: — А мне кажется, что только это по-настоящему и важно. Я, например, не собираюсь слушаться никого. Буду жить так, как хочу. Свобода — вот единственное, что есть для меня на свете. — Но свобода без чести — пустой звук. — А честь без свободы — клетка. Он сказал это легко, почти весело, но Джим чувствовал — брат уже сделал свой выбор. И это отчего-то злило его еще больше. Но глубоко вздохнул, не позволяя голосу потерять свою уверенность: — Ты совершаешь ошибку, Джон. Я всегда надеялся, что когда-нибудь ты образумишься. И у тебя еще есть время. Служить Короне – это самое благородное занятие для дворянина, которым ты пока еще являешься. Это единственный верный путь, по которому стоит идти. Идти не оступаясь, не падая в грязь лицом, не сомневаясь в верности поступков, если того требует долг. Долг и честь – два столпа, на которых держится мир. — Говоришь как отец, Джеймс, слово в слово. Неудивительно. А вот интересно, что он скажет, когда узнает, что я намерен уйти в торговый флот? Или еще куда похлеще.. — Ты и сам отлично знаешь. Отец этого не одобрит. — Я отлично знаю лишь то, что это моя жизнь. Я не собираюсь спрашивать папочкиного дозволения, я сам за неё отвечаю. Ты вроде так умен, но одного так и не понял. Море — это не долг, Джим. Это призвание, это зов. Это бескрайняя баллада. И чем всю жизнь жить по чужим приказам, лучше быть капитаном собственного, пусть даже самого простого корабля. — Вот как? И где же твой корабль, капитан? Джим усмехнулся, но в глазах брата не было шутки. Голос его стал тише. Джонни замер, сощурился, словно уже воочию видя его перед собой: — Я его раздобуду, будь уверен. Так или иначе. И он будет прекрасен, во всем мире ему не будет равных. И я стану по-настоящему свободен. Еще не раз ты услышишь обо мне. — Сомневаюсь, — Джим нахмурился, — Но надеюсь хотя бы на то что, ты не посмеешь преступить черту закона. Это самое последнее и презренное дело из всех, что можно себе представить. — Даже если и так, кто же меня остановит? Неужели ты? Джим выпрямился, покачав головой. — Знаешь, что? — голос его стал жестким, — Ты верно сказал. Это твоя жизнь. Так что поступай как знаешь. Помни только, что все поступки имеют последствия. Если однажды окажешься на самом дне или вообще за решеткой на пороге казни, меня о помощи не проси. Уяснил? Джонни вскинул подбородок, взгляд его темно-карих глаз стал упрямым: — И не подумаю. Несколько секунд они стояли молча, в темном коридоре, где лампа потрескивала в тишине, под звук догорающего детства. А за дверью кабинета, казалось, всё ещё слышались глухие шаги отца. — Знаешь, Джим, — сказал наконец Джонни, — Хотя на том пути, что избрал ты, эта мечта недостижимая… Но все равно: я желаю тебе счастья. От всей души. Он усмехнулся и похлопал брата по плечу, мимолетно, по-дружески, как делал в детстве, когда хотел сказать многое, но не умел подобрать слов. Потом отвернулся и легкой поступью пошёл вниз по коридору, насвистывая вполголоса что-то весёлое, будто сегодня был самый обычный день. А Джим стоял, не шелохнувшись, сжав кулаки, и в груди будто запеклось что-то горячее и тяжёлое. На миг он прислонился к холодной стене, чувствуя, как бешено колотится сердце. Он… на «Роял Соверен». Он действительно… Там, где служили только лучшие. Где бой был искусством, а дисциплина — религией. Серебряный клинок вышел из ножен легко, как само дыхание. — Джеймс. Он не покажет. Никому. Ни восторга, ни страха. Но где-то внутри всё пылало от мысли, что это — начало. Его путь. Его собственная судьба. На борту легенды. — Будь достоин своего имени. В темноте коридора он опустил голову и на миг закрыл глаза. Он более не нуждался в напутствиях. О том, что будет достоин, он и сам прекрасно знал.

***

С самого раннего утра порт окутывал туман, густой, как дым, с запахом соли, канатов и мазута. Сквозь него медленно проступали силуэты кораблей — высокие мачты, снасти, реющие над водой флаги. Но ни один из них не имел той тишины вокруг себя, как он. «Роял Соверен». Он стоял пришвартованный у самого конца королевской гавани, будто отделённый от всех прочих не расстоянием, а весом своего имени. Даже чайки кружили над ним реже, словно и они чувствовали — здесь нельзя кричать. Джим остановился, сжимая в пальцах кожаные перчатки, с трудом выравнивая дыхание. Его чемодан был за спиной, плечи выпрямлены, шаг вымерен. Он знал — мичман должен быть спокоен и сосредоточен. Он выучил это. Он этим жил. Но когда корабль начал вырастать перед ним из тумана — медленно, как скала из бурного моря — он почувствовал, как дыхание прервалось. Неужели это и впрямь он? Первый в своем роде, стопушечный линейный корабль первого ранга — самое мощное величественное и большое судно всего флота Его величества. А значит и всего мира. Джим с детства бывал в порту, на борту разных кораблей, видел в близи многие, знал их все почти наизусть, но этот легендарный флагман отца он видел лишь издали и даже не мечтал о чести когда-нибудь служить на нем. Он знал этот силуэт. Знал чертежи, офицерские разговоры, страницы дневников, легенды. Построенный на королевской верфи в Вулвиче, он был спущен на воду в июле 1701 года. В Войне за испанское наследство он был флагманом ныне покойного адмирала сэра Джорджа Рука. Джим мог бы наизусть назвать имена мастеров, чьи руки касались его шпангоутов. Но теперь он видел его — вблизи, не нарисованного, не описанного, а живого, огромного, неподвижного, как сама власть. Тёмный, почти чёрный корпус, отполированный морями и временем. Четыре палубы. Сотня сверкающих пушек вряд. Резная фигура пророка у носа, с развернутым свитком, на котором, как говорили, была вырезана надпись: «Тот, кто стоит против меня, падёт»… В темном небе над гаванью едва забрезжил рассвет, утро было прозрачным и свежим, с тем особым блеском на воде, когда первый луч солнца ещё колеблется между золотом и бледной синевой. Китель ещё непривычно тянул плечи, ботинки блестели от усердия щётки, и всё вокруг казалось слишком большим: причал, гул гавани, громада корабля, чьи мачты терялись в утреннем небе. Крепко сжимая подмышкой свернутый в тубус морской атлас — единственную вещь, что он осмелился взять из дома, кроме стандартного сундука, — Джим стоял у трапа корабля, не решаясь сделать и шага. — Эй, привет! — прозвучало вдруг рядом, и он обернулся. Навстречу ему резвым шагом шел рыжеволосый паренёк в таком же новеньком кителе, чуть взъерошенный от ветра, с улыбкой, в которой было больше уверенности, чем, возможно, следовало для тринадцати лет. — Тоже первый день? Джим кивнул, стараясь сохранить вид холодной сдержанности, но в голубых глазах юноши не было ни тени настороженности — только простое, искреннее желание завести знакомство. Парень окинул его быстрым, оценивающим взглядом и вдруг улыбнулся: — Ты тоже мичман, я прав? Дай угадаю… твоя семья тоже вне себя от счастья, что ты получил здесь должность? Джим лишь чуть пожал плечами: — Можно и так сказать. — Мои-то… — он засмеялся тихо, но в его голубых глазах мелькнула гордость. — Отец работает здешним лекарем, а мать держит аптеку. Я и сам хотел пойти по их стопам, даже учился немного вязать бинты да штопать раны, но отец сказал, что на военном поприще я добьюсь большего. Для них это… ну, всё. Они думают, что теперь я уже наполовину офицер, а через пару лет вернусь с чином и блестящей медалью. Глупо, правда? Джим улыбнулся уголком губ. — Вовсе нет. У меня тоже что-то вроде того, — сказал он, не добавив больше ничего. — Я Генри Рейкхем, — парень протянул ему руку. Мгновение поколебавшись, Джим ответил на его жест, и их рукопожатие оказалось крепким и уверенным, как будто они знали друг друга не минуту, а вот уже долгие годы. — Я Джим. — Эй вы там! — прогремел вдруг звучный голос с корабля, заставив обоих резко обернуться, — Долго еще трепаться собираетесь, салаги? Живо на борт. — Кажется, это нам, — шепнул Генри, усмехнувшись, не теряя ни секунды, шагнул к трапу, бросив через плечо: — Бежим! Лейтенант Смит не из тех, кто будет повторять дважды. Рад, что мы будем служить вместе, Джим, — добавил он с улыбкой, будто это уже было решённым и радостным фактом. И, следуя за ним по трапу, чувствуя в груди вдруг какую-то новую обретенную уверенность, Джим впервые ступил на борт. Корабль чуть покачивался, под ним плескалась тёмная вода, но ноги не дрогнули. Каждый шаг по этой палубе казался отдельным выбором, что глухо отзывался под каблуками. Как удар сердца. Солдаты сновали тут и там исполняя каждый свою задачу, а мачты с белоснежными парусами возвышались над головой грозными башнями, теряясь верхушкой где-то в облаках. Ничего не изменилось снаружи — тот же утренний туман, та же гавань. Но внутри всё стало другим. Он был здесь. Лейтенант Смит ожидал их на борту у трапа — это был плотный мужчина в темно-синем мундире с шевронами. Он оглядел Генри быстрым, опытным взглядом, кивнул. — Ты Рейкхем? Присоединяйся к Робу и оба марш к штурвалу на мостик, там вас встретит помощник штурмана. Дальше скажет, что делать. Джим осмотрелся — посреди снующих тут и там офицеров в алых мундирах, на палубе стоял высокий для своих лет мальчишка в идеально выглаженной форме, с прямой осанкой и холодным лицом. Явно не принадлежащий окружавшей его суете, скрестив руки на груди, он смотрел исподлобья, словно оценивая каждую мелочь. Лейтенант Смит говорил что-то о правилах службы, но Джим почти не слышал — чувствовал на себе лишь этот тяжёлый взгляд. — А, это Роберт Джонсон, у него сегодня тоже первый день службы мичманом, — вполголоса сказал Генри, чуть толкнув Джима локтем, и сделал несколько резвых шагов навстречу парню. – Привет, мы.. — Да знаю я, кто вы такие, — обрубил его тот, — Старик Смоллетт мне уже всю плешь проел. Давай живее, Рейкхем! Только тебя дожидаемся. Перехватив покрепче свой мешок с вещами, Генри кивнул в ответ молча и со всей серьезностью. Тонкие губы Роба дрогнули в надменной усмешке, после чего взгляд его прозрачных серых глаз скользнул по Джиму с головы до ног — оценивающий, пренебрежительный. — Неужто это и впрямь ты? Кто бы мог подумать. И, более ничего не сказав, он как-то разочарованно хмыкнул и резко развернулся и пошёл в сторону мостика. Генри последовал за ним, не оглядываясь. Джим проводил обоих взглядом и увидел, как дойдя до лестницы, скрытые в тени мачты, они обменялись рукопожатием — непринуждённым, дружеским, будто были знакомы давно. В груди неприятно защемило. Он остался стоять на палубе один, с обидой и странной пустотой в груди. Но перед тем, как совсем исчезнуть из виду, Генри обернулся и помахал рукой: — До скорого, Джим! — Джим, значит, — произнес лейтенант, окинув тяжелым взглядом парня, — Тебя в списках не значится. Фамилия-то хоть есть? Впрочем, не важно… Ладно, марш за мной. Тяжёлые сапоги лейтенанта гулко стучали по палубе. Джим шагал следом, гадая, что же за работа ждет его сегодня, стараясь не смотреть по сторонам слишком явно, но взгляд всё равно выхватывал детали — ранг каждого матроса, полировку пушек, отблеск меди, выточенные резцы на балюстраде. Каждый гвоздь, казалось, был на своём месте, подчинённый той же безупречной дисциплине, что всегда царила в глазах его отца. — Боцман! — голос лейтенанта прорезал воздух. Долго ждать не пришлось, Джим увидел его сразу — с таким видом, будто сам корабль был его продолжением, боцман шёл к ним через палубу. Лицо широкое, обветренное, глаза тёмные, внимательные. В них было что-то одновременно весёлое и усталое. Это был коренастый мужчина в выцветшем камзоле, с крепкой морской походкой, широкими плечами и темными бакенбардами. — Еще один мичман? — Так точно, — кивнул лейтенант. — Этот под вашу ответственность, мистер Гиббс. — Вот как! — произнес тот, приблизившись, едва взглянув на Джима, — Вообще-то, лейтенант, мне приказано ждать кое-кого другого, и по времени он уже должен быть здесь. — Кого же? — удивился Смит, еще раз сверив свои записи, — По моей информации уже все на борту. Гиббс огляделся и, понизив голос, произнес: — Его нет в списках. Приказ лично адмирала Норрингтона. Сегодня на службу заступает его сын. — Хм.. И тут бумажный офицер на наши головы, значит? — ответил Смит, усмехнувшись, — Служил у меня как-то один такой щенок в кружеве, если можно это назвать службой — век не забуду. И этот небось такой же, первый день и уже опаздывает, хотя чего удивляться? — Да, уж. Чувствую, хлопот с ним не оберусь. Ну да ладно. — наконец Гиббс обернулся на Джима, — А ты кто такой? Говорить-то хоть умеешь или ты нем как рыба, а, парень? — Да. То есть никак нет. Я.. Я Джим, — опомнившись, произнес быстро мальчик и салютовал рукой хорошо отточенным жестом, — Здравия желаю, сэр. Боцман бросил на него короткий взгляд, задержал его ровно на секунду дольше, чем следовало, и кивнул, усмехнувшись. — Да не напрягайся ты так, я шучу. Что ж, Джимбо, добро пожаловать на борт, — произнёс он уже почти без иронии, — Значит так. Слушай внимательно, дважды повторять не буду. На борту корабля порядок простой: без разрешения на квартердек не ступать, на вахте стоять прямо, глаза держать на мачте. В бою не смей суетиться. Когда раздастся команда «к орудиям», матросы займут свои места, гардемарины спустятся к пороховым погребам. Твоя забота — проследить, чтобы фитили были наготове, а ведра с водой полные. Все ясно? — Так точно, сэр. Вёдра ставятся по одному возле каждого орудия, рядом с разрядником и мокрым шомполом, — отчеканил Джим без единой запинки, — Порох поднимается из погреба только через специальный люк, в медных ящиках, чтобы не возникло искры. В случае осечки замок продувается, и лишь после этого заряд вновь вводится в ствол.. Сэр. Глаза лейтенанта Смита округлились. — Верно.. — Гиббс замялся на мгновение, но, нахмурившись, продолжил: — А скажи-ка, мичман, каков порядок сигналов, если флот идёт на сближение с неприятелем? — Белый флаг на бизань-мачте означает «готовиться к бою», красный на грот-мачте — «сблизиться и открыть огонь», — не раздумывая, ответил Джим, — Если же поднимается флаг Союза на фок-стеньге, то адмирал требует сближения под всеми парусами. При перемене ветра сигнал даётся с марса, и подтверждается двойным выстрелом из пушки. Мистер Гиббс остановился, прищурился и с трудом выдавил: — Да… быстро схватываешь. — Быстро? — отозвался лейтенант, не сдержав усмешки, — Будь я проклят, Гиббс, а ведь у тебя под рукой не мальчишка, а целая морская хронология в мундире. Но Гиббс нахмурился ещё сильнее, глядя на Джима с тенью настороженности: — Что ж, вижу, теорию ты боле-менее знаешь. Но надеюсь, ты не думаешь, что здесь тебя ждет то же самое, что было на уроках в школе. — Разумеется, нет, сэр, — ответил Джим чётко, чуть наклонив голову, оглядываясь, — Я просто много читал про этот корабль. Должен сказать, что он.. — Да-да, — перебил его боцман, — Ты, знаешь, давай-ка поменьше языком болтай и больше мотай на ус. Это для твоего же блага, ясно? Порядки здесь теперь стали гораздо строже. — Не то слово, — произнес Смит, — С тех пор как с пару месяцев один из наших парней пропал неизвестно куда. — Пропал? — глаза Джима округлились, — Как? Смит вдруг осёкся, будто только что понял, что сказал лишнего; на мгновение повисла тяжёлая тишина, и даже крики чаек звучали слишком громко. Гиббс медленно перевёл на него взгляд, в котором не было ни гнева, ни явной угрозы, но этого хватило с лихвой, чтобы лейтенант поёжился и поспешно пробормотал извинение. — Виноват, сэр. — У вас, кажется, есть и другие обязанности на сегодня, не так ли, мистер Смит? — боцман коротко кивнул, словно вынося молчаливый приговор, и махнул рукой. Смит тут же откланялся и, почти не глядя ему в глаза, направился вглубь палубы. — Займитесь ими наконец, — бросил ему вдогонку Гиббс, а потом развернулся к Джиму и, положив тяжёлую ладонь ему на плечо, повёл прочь. — Клянусь Нептуном, эти смоляные болваны стали чересчур болтливы. Не к добру это все, — произнёс он вполголоса, и в этих словах слышалось больше предупреждения, чем укора, — Сделаешь нам обоим большое одолжение, парень, если не будешь следовать их примеру. — Так точно. Джим кивнул, но внутри него уже распирало любопытство; он шёл рядом молча почти до самой лестницы в трюм, но в конце концов всё же не выдержал: — Но если позволите, сэр.. что все же случилось с ним? С тем парнем? — С Далтоном? — с коротким вздохом Гиббс обернулся, — А черт его знает. Поговаривают, что нарушил устав ненароком. И сам понимаешь, это не ахти как понравилось адмиралу. И только его и видели. Но я не допущу, чтобы то же случилось еще с кем-то. Так что лучше вообще не суйся в это и делай как говорят, понял меня? — Да, сэр. Опустив голову и больше не оборачиваясь, Джим шел за ним следом. Отец мог и не находиться на палубе — но тень его, непроницаемая, высокая, ощущалась повсюду. — Значит так, пока бросишь все вещи в трюм. Через полчаса буду тебя ждать в навигационной каюте, — сказал мистер Гиббс, когда они остановились у лестницы, — Объявлено общее собрание. Капитанский круг. Намечена операция. — Сэр, но я же… — Никаких «но». И чтобы как штык, понял? Это обязательно, — он развернулся и пошёл вдоль борта в сторону кормы, — Сам адмирал лично будет проводить инструктаж. Джим проводил его взглядом, и сердце в груди отчего-то билось чаще обычного.

***

Ровно через тридцать минут он уже стоял у входа в каюту, где толпился, кажется, весь офицерский состав, ожидавший начала собрания. Шпаги и золотые погоны сверкали в лучах утреннего солнца под приглушенный гул разговоров. Спустя минуту в дальнем углу комнаты он заметил Генри, что стоял вместе с Робом возле плечистого офицера с седой бородой. Отца же в этой толпе за широкими спинами в алых мундирах видно не было, как он ни приглядывался. Джим переминался с ноги на ногу, но переступить порога не решался. И рука сама собой легла на холодную серебряную рукоять клинка, заткнутого за пояс, так словно тот мог придать ему хоть малую долю уверенности. — Что за черт! Я же велел тебе оставить вещи в трюме! — Джим вздрогнул от неожиданности: мистер Гиббс возник за спиной словно из ниоткуда. — Я оставил, сэр. — А это что? Боцман дернул его за руку и крепко сжатый в ней серебряный клинок сверкнул на солнце. Парень замотал головой: — Его в трюме я оставить не могу, простите, — произнес он настойчиво, — Это отцовский подарок. И я буду беречь его как собственную жизнь. Где-то за спиной ударили в корабельный колокол, возвещая о начале собрания. Обернувшись, мистер Гиббс вздохнул: — Эх, так и не явился мой мичман. Так я и знал. И где его только черти носят.. — и еще раз взглянув на мальчика, казалось, чуть смягчился, — Ладно, черт с тобой, Джимбо. Мы уже опаздываем. Заходи. Несмотря на общую мрачность обстановки, навигационная каюта была словно залита ослепляющим светом. Карты, циркули, свитки сверкали в утренних лучах солнца, и офицеры в красных мундирах стояли полукругом теперь в полной тишине — кто с руками за спиной, кто с пером в пальцах, кто с напряжённым лицом, ожидающим приказа. Джим поднял взгляд, и на мгновение мир вокруг него будто остановился, оставив только фигуру, стоящую, самом центре комнаты возвышаясь над огромной картой, указывая что-то штурману. Ни один офицер не перебивал, не дышал громко. Его голос был холоден, точен и не нуждался в повторениях. Словно сама власть материализовалась в этом человеке: взгляд — острый и внимательный, как холодное море в полночь; лицо строгого, почти неподкупного порядка, губы сжаты, а каждая его команда отдавалась эхом в сердцах подчинённых. Джим ощутил, как грудь сжимается одновременно трепетом и волнением, сердце начинает биться в такт этим невидимым, почти священным законам дисциплины. Он не мог отвести глаз: величие, строгая красота власти и холодная, безмолвная уверенность — всё это ослепляло его и заставляло испытывать одновременно страх и тихое, немое восхищение. Хотя рост его был обычным, он казался выше всех этой в комнате — осанка, плечи, выправка, блеск эполетов, каждая складка мундира создавали впечатление неподвижной крепости, возвышающейся над суетой зала. Адмирал поистине был царем в своей стихии, и Джим впервые ощутил, что перед ним не просто его отец, а человек, чья тень способна заслонить собой вокруг весь мир. И когда он повернулся, глаза его на мгновение задержались на Джиме. Сердце в груди пропустило удар, но взгляд отца ничуть не изменился, оставаясь таким же холодным и бесстрастным. Лишь лёгкий кивок — «твое время пришло». — Итак, вижу, наконец все в сборе. Объявляю наше задание, господа, — произнёс он, глядя на собравшихся, — В ближайшие месяцы нам предстоит охота на одного из самых искусных беглецов, чьё имя уже стало легендой в портах всех Семи морей. Эдвард Тиг. По залу пронёсся еле слышный отклик. Несколько офицеров обменялись взглядом. Один из лейтенантов тихо выдохнул: — Хранитель Кодекса… — Верно, джентльмены. Его бриг «Туманная леди» снова обявилась в водах Карибского моря. Пограблен не один наш конвой у берегов Ямайки. Корабли уничтожены. Ни одного выжившего. Нашли лишь его знамя, привязанное к мачте, — продолжил адмирал. — Завтра с рассветом мы отправляемся в погоню. Есть вопросы? Он окинул взглядом ряды офицеров, по которым пробежал приглушенный шепот. — Разрешите обратиться, сэр, — наконец подал голос лейтенант, — Эдвард Тиг — самый разыскиваемый пират из всех, с кем нам доводилось встречаться. Мы охотимся на этого змея уже давно, и каждый раз он неизменно ускользает. Почему вы полагаете, что на сей раз нам повезет? Адмирал смерил его строгим взглядом и, выдержав паузу, расправил плечи. — Вольно. Я не полагаю, лейтенант Смит, а полностью в этом уверен. Не буду раскрывать всех карт, но на этот раз у нас есть преимущество. Все вы знакомы с мистером Фицуильямом П. Далтоном III, не так ли? Так вот, этот достойнейший джентльмен оказывает неоценимую услугу короне, с недавних пор служа под прикрытием. На борту «Туманной Леди». Послышались одобрительные перешептывания. Нахмурившись, Джим быстро обернулся на мистера Гиббса и заметил, как тот опустил взгляд. — Я понимаю ваши возможные сомнения, господа. — подытожил адмирал, — Но думаю, никто из вас не станет спорить с тем, что в данном случае наша цель должна быть достигнута. Достигнута любой ценой. На этот раз дело верное: он приведет их прямо к нам в руки. Вся информация, что мы получим, поможет нам в скорой победе над врагом. Он ускользал раньше — но больше ему этого не удастся. Мы не позволим. Он говорил не громко — но в этом голосе было нечто гораздо страшнее крика. Уверенность, закалённая годами, льдом, смертью и законом. — А также, господа, есть объявление. Прошу приветствовать пополнение в команде. Мичманы Роберт Джонсон и Генри Рэйкхем поступают под командование нашего штурмана мистера Смоллетта. Уверен, молодые люди, вы отлично справитесь и проявите себя в грядущей операции наилучшим образом, — говорил он спокойно и воодушевляюще, но вот наконец его тяжелый взгляд обрушился на Джима, — Мичман Джеймс Норрингтон. Вы будете служить под наблюдением нашего боцмана и обязаны следовать уставу без единого отступления, это ясно? Мы не ищем пиратов ради славы. Мы ищем лишь законного правосудия и справедливости. — Так точно, сэр, — произнёс Джим, прижав пятки и подняв подбородок. Он тут же почувствовал на себе взгляды — боковые, приглушённые, как шаги на мокрой палубе. Теперь каждый до единого здесь знал, кем он был на самом деле. В груди что-то сжалось. Он хотел доказать. Хотел быть достойным. Хотел, чтобы имя Норрингтон звучало не как тень, а как свет. Но где-то в глубине — под формой, под долгом, под всем, чему его учили — что-то холодное шептало: ты не готов к такой охоте. После собрания вновь оказавшись на палубе, мистер Гиббс остановился, смерил юношу взглядом, будто прикидывал его вес, рост и годность к бою — и к жизни на этом корабле. Потом хмыкнул: — Так значит, это ты, а? И молчал. Кровь адмирала, взгляд серьёзен… — Он прищурился. — Только руки тонковаты. Много книг, мало канатов? Джим чуть склонил голову: — Обещаю, сэр, я не стану для вас обузой. — О, я в этом не сомневаюсь, — протянул Гиббс. — Тут с такими отцами, как у тебя, либо гни, либо сияй, да? Посмотрим, куда ветер тебя понесёт. — Так точно. — ответил Джим, оглянувшись, — Скажите, сэр, этот Фицуильям Далтон и есть тот офицер, что два месяца назад… — Не забивай ты этим голову, парень, — Боцман резко развернулся, махнув рукой, — Пошли. Этот корабль теперь твой дом. Так что пока готовимся к отплытию, можешь как следует здесь осмотреться, позже я покажу тебе, где у нас тут что. Где твой гамак и где у нас хранятся мозги. То есть карта. Хотя, по мне, разницы немного. Они пошли через палубу, и Джим ощутил, как на него накатывает странное чувство — впервые с тех пор, как он покинул Лондон. Это было почти… спокойствие. Мистер Гиббс говорил с ним не как с сыном адмирала, а как с простым юнцом, который теперь стал частью экипажа. Это было странно, непривычно — и почти приятно. — Давно вы служите с моим отцом? — спросил он, стараясь говорить непринуждённо. — Слишком давно, чтобы всё помнить, и не так давно, чтобы забыть, — отозвался Гиббс. — Знаю одно: он не прощает ошибок. Ни себе, ни другим. И честно говоря, если Далтон облажается, ему еще повезет, если пираты раскроют его раньше, чем мы до них доберемся. Но ты запомни: хочешь стать морским волком, а не комнатной мышью в парадном мундире — держись курса, слушай, и учись быстро. Здесь тебе не королевский бал, парень. Здесь ветер, смерть и пушки. — Понимаю. — Вряд ли, — усмехнулся Гиббс. — Но поймёшь. Быстро. Или пойдешь ко дну. Он бросил на него последний взгляд, чуть более серьёзный, чем прежде. — И вот что, Джимбо. Запомни: когда начнёт штормить, и не только в небе … ищи, за что держаться. Даже если это всего лишь старая морская пословица. Он кивнул и пошёл дальше. А Джим остался на мгновение на месте, чувствуя, как что-то в нём дрогнуло. Не страх — но ожидание. Покой перед бурей. И в этом покое, в словах боцмана — впервые за всё утро не было привычной отцовской тяжести. Только простая, грубая, настоящая жизнь.

***

Этой ночью на палубе было тихо. Джим стоял на коленях, проклиная себя вполголоса, — руки в смоле, рубашка заляпана до локтей, а швабра упорно ускользала, не желая подчиняться. После целого списка его прямых обязанностей — вахты, ведения судового журнала, наблюдений за курсом, руководства палубными работами, помощи в проверке артиллерии и обучения навигации, — это был наказ, последний на сегодня, — вежливый, обёрнутый в форму «дополнительной практики». Кто-то из матросов уронил ведро с горячей смолой у склада, и адмирал решил, что «лучше поручить это тому, кто мечтает стать настоящим моряком». Он не возразил. Принял, как полагается. И теперь, стоя на коленях, вот уже несколько часов разгребал последствия своего решения. — Джим! — звонкий голос вдруг нарушил тишину, и Генри подбежал к нему, взволнованный и радостный, — Ты не представляешь, какой у нас был день! Мы с мистером Смоллеттом пытались прокладывать курс через Атлантику — я запутался в таблицах, честное слово. Но он сказал, что у меня неплохие способности. У Роба тоже. Правда, пару ошибок вышло... но ничего. К нам даже заходил сам адмирал. — Ха, тоже мне — пару ошибок, — произнес подошедший следом Роб, остановившись у борта, скрестив руки на груди, — Да если бы адмирал это увидел, вышвырнул бы тебя с корабля по первое число. Этот балбес напортачил будь здоров: мы едва не уперлись носом в чертову Нормандию, если бы Смоллетт вовремя не заметил, — окинув взглядом Джима и его работу, он вскинул бровь, — И за что же тебя припахали, Норрингтон? О тебе уже ходят слухи. Говорят, ты блистал сегодня, словно опытный моряк. Джим чуть растерялся, опустив взгляд: — Ну, это лишь слухи… — Ну да, согласен. Чтобы в них поверить, надо быть полным идиотом, — холодно усмехнулся Роб, — Конечно, сыну адмирала всё здесь будет прощаться. Поблажки, знаки внимания… Не служба, а мечта. Я как только тебя увидел, сразу понял, кто ты такой. — Вот как! Мечта?! — Джим вскочил на ноги и выпрямился, — Так что, может, хочешь поменяться со мной местами, если считаешь это такой уж поблажкой? — он крепко сжал просмоленную тряпку в руке и резко протянул ее парню, — Ну давай, Джонсон. Я не гордый, могу даже одолжить тебе ведро. Роб резко отшатнулся и замолчал. Лицо его напряглось, но он ответил сдержанно: — Еще чего! Мне и своей работы хватает. Лишнего брать на себя не собираюсь. — Неужели? — спросил Джим, сжимая кулаки, стараясь не показывать раздражение. — Тогда что вообще ты здесь делаешь? Роб стиснул зубы, взгляд его был острым, как лезвие ножа. — Много ты понимаешь… Это ты сейчас такой смелый, когда папочка рядом. Учился по книжкам и думаешь, что все знаешь? Но когда столкнемся с пиратами, руку даю на отсечение, ты исчезнешь с корабля как последняя крыса. Он развернулся и ушёл, оставив после себя лишь тяжесть молчания. — Не бери в голову, — произнес Генри, — Сегодня.. у всех нас был сложный день. — Да кто он такой, черт возьми? — бросил Джим, когда Роб скрылся за углом. Генри пожал плечами, облокотившись о перила. — Этот малый непростой, — он наклонился чуть ниже, понизив голос, — Слушай, он просил меня не трепаться об этом, но… пожалуй, все же скажу.. до того как попасть сюда, он жил в прибрежной деревне, отец у него был торговец рыбой, мать держала дом. И после того, что с ними случилось… он мог остаться служить в Лондоне, но специально вызвался на эту миссию — ненавидит пиратство всей душой, говорит, что видел слишком много беды и смерти от них. — И всё? — спросил Джим. — Не всё, — вздохнул Генри, — но достаточно, чтобы он стал таким, каким видишь. Но учти, парень умён и упёрт. Ты будь с ним осторожен. — Ладно… — Мда.. — протянул он, оглядывая палубу, — Похоже, у тебя здесь еще полно работы. Хочешь, я помогу? — Нет, — коротко бросил Джим, возвращаясь к своему заданию, — Сам справлюсь. — Ну тогда.. пойду разыщу Роба, — сказал Генри, — Увидимся завтра, да? Его шаги уже начинали понемногу стихать вдалеке, а Джим все также сидел на палубе, не шевелясь, глядя ему вслед, чувствуя, как тихая горечь распирает изнутри. Над темнеющей линией горизонта одна за другой загорались звезды. Доски палубы были холодны от ночной сырости. Джим, на коленях, тёр смолой швы между ними, пока руки ныли от усталости. Наконец, когда ветер совсем стих, а звезды засияли ярче, темноте послышались шаги — тяжёлые, с лёгким присядком, как у человека, привыкшего к качке. Он остановился в тени, чуть склонив голову. Джим знал, что он наблюдает за ним, что его вид сейчас был далёк от военного достоинства: волосы прилипли ко лбу, на лице сажа и пот, губы поджаты. — Все в порядке, мистер Гиббс. Можете не задерживаться. — Ишь ты, — сказал тот наконец. — А я думал, ты, мичман, в это время речи патриотические наизусть зубришь. А тут — грязь, вонь, работа… Джим не обернулся. Лишь пробормотал, стирая тряпкой очередное пятно: — Корабль не станет чище от слов. Молчание. Потом — шаги ближе, и Гиббс присел рядом, посмотрел на заляпанный пол. — Кто бы мог подумать. Ты не боишься испортить парадный вид? — Не боюсь. Я не за этим сюда пришёл. Гиббс прищурился. В голосе Джима не было злости, обиды, бравады. Только твёрдость. Тихая, упрямая. — Должен сказать, для первого дня ты неплохо со всем справился. Даже очень неплохо. Знаешь, Джимбо, — сказал он после паузы. — Когда я впервые увидел тебя, подумал — не выдержишь. Сломаешься. Утонешь под отцовской тенью. А теперь вот гляжу… может, зря я так. — Я не хочу быть чьей-то тенью. — Хочешь — не хочешь, — буркнул Гиббс. — Главное — что делаешь. А ты, похоже, выбрал. Сам. Он поднялся, бросил на швабру взгляд и добавил: — Смолу ты, правда, не так трёшь. Дай покажу. И — не ожидая ответа — опустился на колени, взял тряпку. Джим замер на миг, не веря, что боцман, человек, которого боялась половина матросов и уважала вторая — встал рядом с ним, чтобы оттирать смолу. — Не морщься, — сказал мистер Гиббс, заметив его выражение. — Запомни: моряк — не тот, кто командует. А тот, кто знает, как устроена каждая щель в корабле. — Спасибо, сэр. — Гиббс. Просто Гиббс. Пока ты с тряпкой — мы на равных. Они работали в молчании ещё минут пятнадцать. Потом Гиббс выпрямился, хрустнул спиной и кивнул: — Что ж… Джеймс Норрингтон. Держу пари, если будешь и дальше держать курс, однажды и ты станешь капитаном. А может и кем повыше, кто знает. Только смотри, чтоб под золотом мундира не потерять того, кто ты есть.

***