2. 1718 – Разящий

С того самого первого дня путь Джеймса Норрингтона во флоте вверх по карьерной лестнице был отмечен дисциплиной, железной волей и безупречным исполнением приказов. Служба мичманом на флагмане «Роял Соверен» под командованием собственного отца не принесла ему ни поблажек, ни тёплого отношения. За все время оступился он лишь однажды, и это стоило ему столь многого, что Джеймс поклялся, что больше в его жизни этого не повторится никогда. Но сэр Лоуренс обращался с ним с тех пор, как с любым другим офицером, порой даже строже, чем с остальными. А потому всегда и во всем учился он держаться хладнокровно и отстранённо. — Офицер должен быть выше слабостей, — говорил отец, проходя мимо, не бросая на сына ни единого взгляда, — Разрешишь себе сомневаться — проиграешь. Джеймс впитывал эти слова, как закон. Он наблюдал, как другие мичманы находили поддержку у старших офицеров, но сам никогда не слышал от адмирала ничего, кроме сухих замечаний и бесстрастных оценок. Когда спустя несколько лет он получил назначение на линкор первого класса «Разящий», этот переход стал для него глотком свободы. Новые командиры не видели в нём наследника сэра Норрингтона — только офицера с твёрдым взглядом, острым умом и безупречной репутацией. Он служил со всей преданностью делу, поднимался по званиям, и к восемнадцати годам уже стал первым лейтенантом королевского флота. Командование давалось ему естественно, а подчинённые быстро усваивали: сомневаться в его приказах — не лучшая идея. — Когда стреляешь, целься в сердце, — бросил он однажды юному матросу, когда тот колебался перед пленённым пиратом. — Враг, которого ты пожалеешь, убьёт тебя первым. Матрос вздрогнул, но кивнул. Пират получил пулю между рёбер. В такие моменты Джеймс не позволял себе чувствовать что-то, кроме удовлетворения. Это была его война. Он мстил пиратам — за свою честь, за позор, за годы отцовского разочарования. Каждый потопленный черный флаг, каждая расстрелянная шлюпка — капля в море искупления, которого он жаждал. — Ты беспощаден, Норрингтон, — как-то сказал лейтенант Рэйкхем, его старый товарищ по эскадре, — Как будто в твоей крови течёт что-то, что не даёт тебе остановиться. Джеймс чуть заметно улыбнулся. — Я просто исполняю свой долг. Работа. Долг. Честь. Он возвёл эти принципы в абсолют, и, похоже, именно поэтому судьба не собиралась давать ему передышку. Когда адмирал Лоуренс, ушёл в отставку, Джеймс не почувствовал ничего — ни печали, ни облегчения. Больше с отцом они никогда не встречались. Ведь он знал только одно: его путь ещё далёк от завершения.

***

Портовый город тонул в гуле голосов, скрипе такелажа и глухом рёве волн. Лейтенант Норрингтон уже пару лет как нёс службу на борту «Разящего», когда однажды утром ему пришел этот приказ. Комната дышала теснотой: сундук, не до конца уложенные мундиры, блеск сабельного эфеса в свете свечи. Джеймс, молча проверявший ремни и складывавший бумаги, услышал тихий стук в дверь. — Ну что, все собрал? Всё с той же вечной ухмылкой, будто сам не верил в серьёзность происходящего, на пороге показался Генри. — Черт, у меня все утро ощущение, что я тебя больше не увижу, брат, — сказал он, прислонившись к косяку и скрестив руки на груди. — Столько лет с тобой бок о бок. Совру, если скажу, что не буду скучать. Джеймс вскинул на него строгий взгляд, но уголки губ невольно дрогнули. — О чём это ты, Рейкхем? Выполню поручение и назад. Вас же, балбесов, надолго оставлять без присмотра нельзя. Генри хохотнул, подошёл ближе и сел прямо на край стола, мешая собирать вещи. — Тут прошёл слух о скорых переназначениях. Говорят, адмирал подписал кучу приказов, перебрасывают силы на новые гарнизоны. Я и сам не знаю, где буду служить завтра. Он сказал только, что военный врач вроде меня много, где может быть нужен. Время сейчас неспокойное. Свеча мигнула от сквозняка, Джеймс поднял глаза от сложенного мундира. Генри всё ещё сидел на столе, болтая ногой, как мальчишка, которому скучно ждать. — И всё же, — протянул он, глядя на аккуратно застёгнутый ремень, — куда именно тебя отправляют? Или снова тайна за семью печатями? — Да ничего особенного. Джеймс вздохнул, собрался с мыслями и произнёс почти без выражения, будто читал приказ: — Из Лондона через Атлантику. Пункт назначения — Ямайка, город Порт-Роял. Сопроводить лорда Суонна в его новую вотчину. На днях он получил там должность губернатора. Генри присвистнул, улыбка стала шире. — Атлантика, значит? Карибское море? А ведь ты жаловался, что это поручение не обещает быть ни трудным, ни интересным. Выходит, зря? Как по мне, звучит вполне многообещающе. Суонн — человек в городе весьма не последний. Джеймс качнул головой. — Если бы. Говорят, всё его внимание занято бумагами, отчётами и письмами. Он вряд ли заметит что-то другое. Так что задание простое, нужно лишь довести корабль в целости и сохранности. Мы это делали уже не раз. — А если все же проявишь себя — вернёшься в Англию с новой звездой на плече, — усмехнулся Генри, наклоняясь вперёд. — Глядишь, и карьеру сделаешь быстрее, чем думаешь. — Признаться, я рассчитываю именно на это. Лишь затем и взял это задание, — сухо ответил Джеймс, застёгивая китель. — Повышение — единственная награда, которую стоит ожидать. Генри прищурился, в голосе зазвенело озорство: — Единственная? Ты слишком уверен. А если, скажем, ты так хорошо справишься, что какой-нибудь министр не только отметит твои заслуги, но и женит на своей дочери. А? Джеймс резко повернулся, посмотрел прямо в глаза другу. — Этого мне не нужно, — отчеканил он. — Эти союзы заключаются лишь ради выгоды, земли скрепляются браками, но для меня это пустое. Пусть они поступают как им заблагорассудится. Моё же дело — служба. — Ха, — Генри усмехнулся мягче, почти с теплотой. — Ты всё время так говоришь. А я вот думаю: кто знает, что готовит завтрашний день. Он хлопнул Джеймса по плечу, и они обнялись крепко, как братья. Позже, уже в седле на пути к пристани, Джеймс пытался гнать мысли о сказанном, но слова Генри упорно возвращались. Вроде бы пустая шутка, а всё же оставила внутри неловкое чувство, словно заноза, и, как ни отмахивался он от нее, всё равно заставляла задуматься о завтрашнем дне, которого он никогда и не пытался себе вообразить. В тот самый день солнце едва начало подниматься из-за горизонта, отливая золотом на спокойной глади воды. Лондон тонул в лучах рассвета — нежный золотой свет отражался в водах Темзы, но на западе небо еще темнело, понемногу окрашиваясь в багряные и фиолетовые тона. Первые лучи солнца цеплялись за мачты и рею «Разящего», играя бликами на отполированных до зеркального блеска пушечных портах. Джеймс застегнул перчатку на запястье, пригладил рукав камзола и, отложив последние бумаги, вышел на палубу. Он вскользь окинул корабль привычным оценивающим взором. «Разящий» был идеальным. Первоклассный линкор, гордость Королевского флота — жемчужина британского судостроения. Более ста пушечных портов, расположенных в три яруса, симметрично, точно, выверено. Корма возвышалась над водой, словно монумент, резные позолоченные украшения отражали первые отблески солнца. Натянутые снасти не издавали ни звука, так же как и ровные, безукоризненно свернутые паруса. Всё в нём говорило о дисциплине, о четком порядке, о годах безупречной службы. Слух Джеймса уловил приглушённые голоса матросов, шаги караульных, скрип дерева под равномерным покачиванием на волнах. Он провёл рукой по деревянному поручню — гладкому, тщательно покрытому лаком. Он смотрел вдаль, на горизонт, где линия воды сливалась с рассветным небом, и чувствовал, как мысли, подобно волнам, накатывали одна за другой. Идеален. Безупречен. Сколько лет он стремился к тому, чтобы соответствовать. По форме. По уставу. Чтобы быть таким же — идеально выверенным до мелочей, верным своему долгу, безукоризненным во всем. И теперь, когда он, казалось, наконец достиг этого, что-то в груди неприятно сжалось. Было ли это усталостью? Или пониманием, что впереди — все та же дорога: ровная, безупречная, и бесконечно пустая… Он стоял у поручня, глядя вдаль. Линия горизонта была чистой, безоблачной, почти стерильной — как строевая речь, выученная наизусть. Рядом — легкий скрип дерева и шаги. Узнаваемые. — Разрешите обратиться, лейтенант. У нас в трюме лишняя бочка с провиантом, сэр, — проговорил он спокойно. — Матросы говорят, по ведомости не проходит. Думаю, Джо закинул по привычке. — Пусть будет. Если всё остальное соответствует — считайте, что так и задумано. — ответил Джеймс машинально, не отводя взгляда от горизонта, чуть опустив голову, — Спасибо, мистер Гиббс. Старпом кивнул, но не ушёл. Постоял молча, затем, чуть взглянув на молодого лейтенанта, сказал тише: — Погода сегодня пронзительная. — Да. Молчание. — Бывают такие рассветы… когда всё слишком спокойно, — продолжил Гиббс. — И ты вдруг понимаешь, что шторм — не всегда приходит, когда его ждешь. Джеймс чуть повернул голову. — Простите? Гиббс пожал плечами, неторопливо, как будто размышляя: — Я это к тому, что море — оно разное. Бывает бурным, бывает удивительно тихим. И человек тоже. Вот вроде всё правильно: флаг поднят, курс проложен, команда — безупречна. А внутри всё равно… чего-то не достает. Лейтенант опустил взгляд, но лишь на миг, тут же собравшись и вернув голосу привычную жесткость: — Докладывайте. Мистер Гиббс помедлил пару мгновений, откашлялся и затем произнес уже другим тоном, чуть напряжённым, как человек, что возвращается к долгу: — Губернатор прибыл, сэр. Джеймс кивнул. Пора. Звук бортового колокола разнесся по палубе, возвещая прибытие высокого гостя. Джеймс обернулся и увидел, как по сходням на корабль вслед за толпой грузчиков и слуг, что заносили многочисленный багаж, поднимался лорд Уэзерби Суонн. Конечно, это мог быть только он. Красный камзол с золотым шитьем подчёркивал его новый высокий чин, тяжелый плащ струился за спиной, а тщательно напудренный темный парик сохранял идеальную форму, несмотря на лёгкий морской бриз. Возрастом он был ровесником отца Джеймса — немолодой, но ещё полный сил. При мысли об отце Джеймс нахмурился. Одно лишь обязательство носить его имя до сих пор порой вгоняло в тоску. С тех пор как адмирал Лоуренс Норрингтон оставил службу, он старался не вспоминать об этом человеке, суровом, строгом, требовательном даже к тем, кто служил ему долгие годы. Он старался сохранять невозмутимость, но пальцы невольно сжались в кулак, выдавая внутреннее напряжение. Но губернатор.. что-то в его облике казалось неожиданным. Возможно, дело было в осанке — не столь жёсткой, как у большинства людей его положения, или в выражении лица — открытом, без высокомерной надменности. Даже со слугами он обращался так, как если бы они были не просто частью окружающего фона, а его добрыми друзьями. Он отдавал им распоряжения, что больше походили на вежливые просьбы — и в этом дружелюбии, в этих тёплых интонациях было что-то непривычное. Джеймс отметил это, но поначалу не придал значения. Сейчас не время задумываться. Он выпрямился, принял положенную офицеру стойку и поклонился. — Губернатор. Добро пожаловать на «Разящий», сэр. — Благодарю вас… А, вы, должно быть, лейтенант Норрингтон? Наслышан о вас, — взгляд Суонна был спокойным, но внимательным. Он протянул руку с учтивым радушием, — Чрезвычайно рад наконец-то познакомиться. — К вашим услугам, — Джеймс ответил на рукопожатие так, как полагалось — с уважением, но без излишней расточительности в словах, автоматически готовясь к приказам, муштре и строгим отчетам. Но Суонн лишь улыбнулся, оглядываясь вокруг, и с восхищением осмотрел корабль. — Великолепный, просто великолепный! — Он отошел на пару шагов, поднимая голову вверх, оглядывая высокий грот-мачту, ровные ряды такелажа, сверкающие медные орудийные порты. — Никогда прежде не видел судно столь величественное. Даже не корабль, а плавучая твердыня. Джеймс чуть склонил голову, принимая похвалу. — Так точно, сэр. «Разящий» — вершина британского судостроения. Линкор первого класса, три орудийные палубы, сто четыре пушки, водоизмещение более трех тысяч тонн. Он идеально сбалансирован, обладает маневренностью, несравнимой для судна его размеров. К тому же оснащён последними техническими усовершенствованиями. Суонн усмехнулся, явно ожидая услышать что-то более поэтичное. — Все-таки вы истинный моряк, лейтенант. Видите в нём мощь, точность и расчет… а вот я — лишь красоту. Джеймс не ответил. Он никогда не видел корабли красивыми. Впечатляющими, внушающими трепет, мощными — да. Но красота… она всегда была чем-то неуместным в море, чем-то лишним. Суонн тем временем, оторвавшись от созерцания, заговорил: — Итак, этот корабль доставит нас на Ямайку. Я наслышан от адмирала Норриса о вашем усердии, заслугах и преданности службе, и был приятно удивлен. — Вот как? — спросил Джеймс, — Чем же, позвольте узнать? — Признаться, я в свои девятнадцать лет только начинал практику помощника окружного судьи, — продолжил губернатор, усмехнувшись, — И мог лишь мечтать о подобных достижениях. Рад видеть, что нас сопровождает молодой человек, уже столь сведущий в морском деле. — К вашим услугам, сэр. Наш маршрут тщательно спланирован, — ровно ответил Джеймс. — Ветер нам благоприятствует. Мы отплываем с первыми приливами из Лондона на юго-запад к Бискайскому заливу, затем к Канарским островам и далее через Атлантику вдоль пассатов до Карибского бассейна. Если ничего не задержит нас в пути, через несколько недель вы благополучно прибудете в Порт-Роял. — Прекрасно, прекрасно. Надеюсь, наш путь пройдет без происшествий. Ведь в таком случае уже вскоре после прибытия вы сможете отпраздновать ваше повышение в звании, не так ли? Я понимаю, как для вас это важно. Джеймс кивнул: — Сделаю все возможное, чтобы так и было, сэр. Можете быть уверены, что.. — Отец! Неожиданно где-то за спиной раздался звонкий голос: — А ты ни о чем не забыл? Ты же обещал, что мы увидим пиратов! Джеймс обернулся. В простом синем платье, крепко сжимая в руке книгу, с россыпью веснушек на щеках, у борта корабля стояла юная девушка. Лет на вид не более шестнадцати. Пряди ее аккуратно собранных каштановых волос слегка растрепались на ветру, а карие глаза сияли интересом. Она смотрела так, словно ожидала от него великих историй и легенд. — Элизабет, не стоит беспокоить лейтенанта пустыми вопросами, — укоризненно произнес губернатор Суонн, — Простите мою дочь, лейтенант. В последнее время у нее уж слишком живое воображение. Но не обращая внимания на замечание отца, девочка уже шагнула ближе. — А вы когда-нибудь видели настоящих пиратов, лейтенант? — продолжила она, чуть запрокидывая голову, чтобы заглянуть ему в лицо. Джеймс выпрямился, сохраняя официальную сдержанность, но что-то в этой ее смелости смотреть ему прямо в глаза — заставило его слегка смягчиться. — Возможно, — ответил он сдержанно. В ее глазах блеснул восторг. — И вы с ними дрались? Или ловили их? Или, может, они пытались вас похитить? Расскажите. О, а у вас есть шрамы? — в голосе звучало такое неподдельное любопытство, что Джеймс немного растерялся. Он удивился её живости. Большинство детей боялись моряков, особенно тех, кто ходил под военным флагом. Но она смотрела на него с восторгом, с искренним восхищением, и Джеймс вдруг почувствовал странную робость, чего раньше за собой никогда не замечал. — Это не самая интересная история, мисс Суонн. Там и рассказывать нечего. — Элизабет, я же говорил тебе, юной леди все это ни к чему. Простите нас, лейтенант, — отметил губернатор Суонн, направляясь по ступенькам в сторону каюты, — Идем, милая. Глядя вслед отцу, девочка надула губы, но стоило тому скрыться из вида, вдруг рассмеялась. — Отцу ни слова, — шепнула она и протянула ему руку, — Обещайте, что расскажете мне всё-всё. Джеймс посмотрел на её тонкие пальцы и, немного помедлив, пожал маленькую ладошку. — Обещаю. Слово офицера. Её глаза засветились торжеством и серьезностью. — Спасибо, лейтенант.. Простите, я не знаю вашего имени. — Меня зовут Джеймс.

***

Со дня отплытия из Лондона минуло вот уже три дня. Мягкий свет рассветного солнца окрашивал палубу корабля в теплые золотистые оттенки. Морской бриз слегка шевелил паруса, доносил солоноватый запах воды, и волны лениво покачивали судно, словно убаюкивая его. Юная Элизабет Суонн, с живым блеском в глазах, стояла возле поручня, и внимательно наблюдала за ловкими движениями рук молодого лейтенанта, который как раз делал утренний обход, проверяя снасти. — Лейтенант, — вдруг спросила она, не сводя глаз с троса, что он держал в руках, управляясь с ним привычно легко и уверенно, — Скажите, а как правильно завязывать морские узлы? — Морские узлы? — переспросил он, чуть нахмурившись, мельком взглянув на неё через плечо, тут же невозмутимо возвращаясь к работе, — Это зависит от цели. Узел для швартовки, для крепления груза, для спасательного пояса — у каждого своя задача. Джеймс снова повернулся к верёвке. Ветер, налетевший с боку, тронул полы его военного мундира, и он чуть сильнее натянул канат, будто пытаясь тем самым отгородиться. — И именно поэтому, мисс, с вопросами вам лучше обратиться к старпому, он с радостью всё покажет. Он должен быть сейчас… — С мистером Гиббсом я уже говорила, — спокойно ответила Элизабет, скрестив руки на груди и чуть приподняв подбородок. — Он сказал, что если я хочу научиться по-настоящему, то мне стоит спросить вас. Сказал, что в этом деле вам равных нет. Джеймс замер. Всего на мгновение, но достаточно, чтобы ткань тишины между ними натянулась. — Так и сказал? — произнёс он сухо, и в голосе неожиданно прозвучало что-то почти... незнакомое. Удивление, пронесшееся тенью, и что-то похожее на невольную признательность. Глупо, ненужно — но, черт возьми, это польстило. Он презирал подобные чувства: тщеславие, самодовольство, слабости, которые губили офицеров гораздо быстрее, чем шторма и клинки. И всё же… Джеймс обернулся — и взгляд его быстро нашёл темную фигуру старпома, стоявшего в стороне у люка. Мистер Гиббс лишь усмехнулся, глядя на них, ни слова не говоря, и снова повернулся к своим обязанностям. Джеймс тихо выдохнул, ругаясь про себя. Чтоб еще хоть раз он позволил себе разговор по душам с кем-то из команды. Что ж, проще быстро ответить, — и быстрее отделаться от ее вопросов и вернуться к работе. — Хорошо, — сказал он, отдавая конец каната. — Смотрите внимательно. Узел — не просто петля. Это выбор: держать или отпустить. И вы должны быть уверены, что он не подведёт, когда на нём будет чья-то жизнь. Элизабет подошла ближе, и, не дожидаясь разрешения, встала рядом, наблюдая за его руками с тем самым настойчивым вниманием, в котором чувствовалась не праздное любопытство, а стремление понять. Как будто ей действительно это было важно. Она кивнула с самым серьезным видом, словно взвешивала эту информацию. — А какой из них самый крепкий? Чтобы, скажем, соединить две веревки вместе. Джеймс ненадолго задумался, затем взял пару кусков каната и начал быстро переплетать их меж собой. — Один из самых надежных узлов для этого — брам-шкотовый, — сказал он, не глядя бросив ей узел, и со всем вниманием вернулся к осмотру корабля, направившись вдоль борта, — Брам-шкотами растягивают углы нижней кромки прямого паруса, когда поднимают брамсели. Шкотовые узлы — для ввязывания одинарных шкотов нижних парусов, а брам-шкотовые — для ввязывания брам-шкотов и бом-брам-шкотов, а также брам-фалов, бом-брам-фалов и брам-гитов. И они крепче. Разница в том, что при прекращении тяги на трос они развязываются не сразу. И в том, что кренгельс обносят ходовым концом троса не один, а два раза, а затем дважды пропускают её под коренной конец… По привычке четко и уверенно, как в любой из миллиона тысяч раз при докладе начальству, Джеймс произнес все это автоматически, даже не задумываясь. И лишь закончив, он на мгновение замолчал, осознав вдруг, кто спросил его об этом сейчас. — Есть вопросы? — сухо спросил он, искренне полагая, что стоявшая у него за спиной девочка не поняла и половины сказанного. Он ожидал увидеть в её глазах недоумение, скуку — может, легкую вежливую улыбку. Но когда обернулся, его словно накрыло встречной волной. В её глазах пылал восторг, неподдельный азарт. Такой чистый и искренний, что он даже растерялся. — О боже, конечно! — воскликнула она, горя от нетерпения, подходя к нему ближе, — Это все так интересно. А как его сделать? Научите меня! Глядя на нее, Джеймс чуть прищурился, сложив руки за спиной. — И для чего же вам знать самый крепкий узел, мисс Суонн? Она гордо вскинула подбородок, глаза вспыхнули азартом, словно он только что подал ей блестящую возможность блеснуть умом. — Я читала в одной книжке про пирата, которого несправедливо посадили под арест, но он сбежал через окно, связав три веревки вместе! Он едва удержался от раздражённого вздоха. Очередные романтические глупости. — Вот как? — голос его остался ровным, но в глазах мелькнул скепсис. — Что ж, я твёрдо убеждён, что любому пирату место за решёткой. Если придется, я положу свою жизнь на то, чтобы пересажать каждого из них. Пираты — вовсе не так прекрасны, как вы о них думаете, мисс Суонн. Я повидал их немало, и уверяю вас, все до одного они злодеи и мерзавцы, лишенные всякой чести и достоинства. Так в чём же, интересно знать, была несправедливость? Элизабет вспыхнула, будто он только что усомнился в её собственном достоинстве. — В том, что он был ни в чём не виноват! Наоборот — он герой. Он спас жизнь юной леди, дочери короля! А потом... — она замерла, будто наслаждаясь моментом, а затем с мечтательным вздохом продолжила, — В благодарность она взяла его за руку, а он опустился перед ней на колено... И с того момента завоевал её сердце навсегда. Джеймс моргнул. Смешно. Почти трогательно. Но так глупо. — И за это его наказали? — Да, — ее взгляд погрустнел, — И им пришлось расстаться. Но потом через много лет они встретились вновь и… — И жили долго и счастливо? Это всё сказки, мисс Суонн. В реальной жизни такого не бывает. В вашем возрасте уже пора бы это знать, — произнес он холодным тоном. После чего направился вдоль палубы, возвращаясь к своим обязанностям. Элизабет вздохнула, уронив плечи, точно он только что разрушил её надежду. — Я знаю... А жаль. И всё же её воодушевление не угасло. Она тут же догнала его, заговорщицки понижая голос: — Но я всё равно подумала… А что если вдруг мне тоже понадобится сбежать из своей комнаты так, чтобы отец не узнал? Я смогла бы, например, связать вместе три простыни, и тогда… Джеймс стиснул зубы. Господи. — Боюсь, мисс, губернатор подобное не одобрит. И к тому же если он узнает, не видать мне повышения, — осторожно заметил он, не сбавляя шага, но словно уже знал, что этого будет недостаточно. — Я ничего не скажу ему, обещаю! — она побежала вперед и встала у него на пути, вынудив остановиться, — Вы ведь знаете, как это сделать! Прошу, покажите мне. Джеймс выдержал паузу. Он чуть опустил веки, глядя на неё сверху вниз. Девчонка. Вся её жизнь — это книги, сказки, мечты о героях, которые спасают благородных дам. Она не понимает, насколько жесток мир за стенами её дома. Для неё пираты — не преступники, а восхитительные, опасные искатели приключений. Конечно, он должен был бы пресечь подобные фантазии. Должен был бы сказать ей, что реальность совсем иная. Что пират в её истории, если бы он существовал на самом деле, скорее похитил бы ту девушку, приставив к ее шее нож, и потребовал бы у её отца выкуп. Но… Она смотрела на него так пристально, так жадно, что он вдруг поймал себя на том, что не может проронить и слова. И невольно задумался. Конечно, губернатор Суонн не хотел бы, чтобы его дочь, юная леди, изучала приемы морской практики, тем более с такой целью. Но, с другой стороны, разве он не должен поощрять стремление к знаниям? И в конце концов, что плохого в умении вязать узлы? — Ладно, — вздохнул он, вручая ей пару кусков веревки. — Но только если пообещаете не использовать это для побега. Элизабет кивнула слишком быстро, чтобы это выглядело убедительно. Джеймс начал показывать ей, как правильно переплетать веревку, как удерживать ее так, чтобы узел не распустился, но и не затянулся слишком туго. Девочка старалась повторять, но пальцы ее пока не слушались, а веревка раз за разом выскальзывала из рук, распадаясь. — Попробуйте еще раз, не спешите, — терпеливо сказал он. Она нахмурилась, прикусила губу и вновь попыталась повторить движения, но узел снова получился слабым. Джеймс ожидал, что она начнет жаловаться или, может быть, быстро потеряет интерес. Но вместо этого Элизабет лишь сжала губы и продолжила пробовать снова и снова, со всей серьезностью, достойной моряка. В течение следующих нескольких дней Джеймс мельком замечал, как она упражняется — на палубе, на камбузе, даже за ужином, старательно возясь с веревкой. Узел выходил то слишком слабым, то слишком тугим, но девочка не сдавалась. Она не просила о помощи, не жаловалась, не выражала недовольства. Просто пробовала еще и еще. И вот, спустя пару дней, когда солнце уже клонилось к закату, а на корабле царила привычная вечерняя суета, Элизабет снова подошла к нему. На этот раз ее лицо светилось гордостью. — Лейтенант, — позвала она, и, не дожидаясь ответа, торжественно протянула ему то, что держала в чуть дрожащих руках. Веревка, уже порядком истертая, но завязанная приличным двойным шкотом. Джеймс взял ее, изучающе осмотрел и слегка приподнял брови. Узел был выполнен безупречно. — Впечатляет, — сдержанно сказал он, возвращая его ей. Элизабет расправила плечи. — Я же говорила, что научусь! Наблюдая за тем, как гордо она прижала к груди свое произведение искусства и отправилась к себе, он едва заметно улыбнулся. — Почему-то в этом я не сомневался.

***

В эту ночь сумрак опустился на палубу медленно, убаюкивая корабль мягкими, неспешными покачиваниями волн. Внизу, в каютах, команда уже давно отдыхала, лишь вахтенные мерно шагали по палубе, нарушая тишину приглушённым скрипом досок. Звёзды мерцали над бездонной тьмой моря, освещая высокий силуэт одинокой фигуры у поручня. Служебные дела были давно закончены, но, не торопясь возвращаться в каюту, Джеймс Норрингтон стоял у кормового перилла, сложив руки за спиной, и пристально вглядывался в горизонт. Он делал так всегда, сколько себя помнил, — выходил по вечерам на крышу и подолгу наблюдал за звёздами, сперва в отцовский телескоп, готовясь к урокам астрономии. А чуть позже — уже по привычке, находя в этих минутах уединения тихую, размеренную отдушину. Здесь, в ночной тишине, мысли выстраивались ровно, чётко, как построенные по линеечке схемы. Отец, бывало, говорил ему о том, какое значение имеют звезды для моряка. Отринув любую лирику и поэзию, он видел в них лишь компас, — безупречный неизменный незыблемый инструмент, что следовало понимать и грамотно использовать. И сколько бы Джеймс ни смотрел на них, лишь больше в том убеждался. Он видел их всегда плоско и рационально, как будто кто-то начертил их мелом на доске, разбросал по небу в строгом порядке, следуя незыблемым формулам. Он знал их так же, как знал страницы старых навигационных учебников — с тех пор как, когда-то вызубрил их от корки до корки. Его взгляд автоматически выхватывал знакомые очертания созвездий. Вот Большая Медведица, вот Полярная звезда — надёжная путеводная точка, никогда не меняющая своего положения. Немного правее, ближе к горизонту, сверкал Орион, а южнее угадывались слабые огоньки Южного Креста. Всё сходилось. Их курс был верным: они шли через Атлантику уверенно, без отклонений, а лёгкий западный бриз только подтверждал расчёты. Джеймс едва заметно кивнул самому себе, словно подтверждая очевидное, — будто звёзды могли дать ему иной ответ. Сейчас он машинально отмечал их расположение относительно горизонта, прикидывал курс, вспоминал необходимые поправки — неосознанная привычка, укоренённая годами службы. Как будто этого было достаточно, чтобы понимать небо. Эта ночь поистине была безупречна. Тихий прохладный ветер. Размеренный кач волн. Поскрипывание канатов. Он сделал глубокий вдох, закрыв глаза, наслаждаясь этим безмятежным спокойствием, всецело растворяясь в нем. Ночь всегда позволяла мыслям прийти в порядок. — Лейтенант? Момент — и эта идеальная тишина разбилась вдребезги. Ворвавшись неожиданно, выдернув из мыслей, вновь раздался за спиной этот тихий голос. С усталым вздохом Джеймс медленно обернулся — маленькая тень, она стояла в свете фонаря. — Мисс Суонн, что вы здесь делаете в столь поздний час? — он нахмурился, немало раздраженный её нежданным появлением, — Где ваш отец? Со скучающим видом она пожала плечами: — Он снова занят. Разбирает свои бумаги весь вечер, как будто что-то ищет. А я все равно не могу заснуть.. — с потухшим видом она опустила глаза лишь на мгновение, поежившись от холода, — Я видела, как вы стоите здесь по вечерам. И подумала тоже прийти сюда. Надеюсь, вы не против? Он задумался на пару секунд, мысленно прощаясь на сегодня со своим драгоценным спокойствием, но все же кивнул ей. — Ну что ж, извольте. Элизабет подняла на него удивленный взгляд и в миг встрепенулась, словно ожидала услышать совсем другой ответ. C благодарной улыбкой она приблизилась к борту и стояла теперь чуть поодаль, задрав голову вверх. Вопреки всем его ожиданиям она долго молчала. Минуты замирали в воздухе. Текли одна за другой. И в этом молчании ранее идеальная тишина становилась теперь все более напряженной, звенящей и невыносимой. Момент был испорчен. Хотелось уйти, но едва ли было позволительно оставить девочку ночью на палубе одну. А уходить сама она явно не желала. В сердцах ругая себя за то, что вообще согласился на ее просьбу, Джеймс твердо решил отправить ее в каюту. — Мисс Суонн, ваш отец не обрадуется, когда узнает, что вы здесь. Уже довольно поздно, и вам следует… — Какое прекрасное сегодня небо, правда?… — словно вовсе не слыша его слов, вдруг произнесла она завороженно, — Сколько звезд.. Здесь их видно намного лучше, чем в Лондоне. Даже с крыши моего дома. И едва взглянув на нее, он в миг растерял все слова. Элизабет была словно не здесь, не на палубе корабля. Она парила где-то среди этих звезд. Они отражались в её темно-карих глазах — но не просто выверенные схемы на чёрной карте небес, как он привык их видеть, а нечто живое, чарующее, дышащее и мерцающее, наполненное тайной. — Мама всегда говорила, что звёзды — это путеводные огни для мечтателей, — сказала вдруг она, улыбаясь самой себе, — Я помню, как мы с ней смотрели на них, лёжа в саду. Долго-долго, пока не начинали мёрзнуть. Она знала названия всех созвездий и рассказывала, какие за ними стоят легенды. Это было ещё до того, как… На мгновение она затихла, будто сама не заметив, как улыбка сошла с её лица. А в её голосе зазвучала странная, тонкая грусть. Но вмиг собравшись, словно не позволяя самой себе думать об этом, посмотрела на него с былым интересом. — А вы собирались рассказать мне историю про пиратов, помните? Джеймс обреченно покачал головой. Конечно, как она могла забыть. — Не думаю, мисс, что это самая подходящая тема для рассказов перед сном, — попытался отмахнуться он. Но Элизабет сложила руки на груди и подняла подбородок, смотря на него с такой уверенностью, какой не было даже у многих взрослых. — Но вы же обещали, — нетерпеливо напомнила она, — А офицер всегда держит слово, разве нет? И тогда, недолго поразмыслив, взвесив все за и против, он принял стратегическое решение о капитуляции, обойдясь таким образом лишь малой кровью в этом бою. — Хорошо. Но только одну историю. Он указал ей на деревянный ящик у борта. И триумфально улыбнувшись, Элизабет забралась на него и села, затаив дыхание. — Расскажите… как вы впервые с ними встретились. Но нахмурившись, Джеймс покачал головой: — Честно говоря, мисс Суонн, предпочел бы рассказать о чем угодно другом. Пиратов за годы службы я уже успел повидать немало. Может, вам будет интересно послушать о том, как мы гнали «Чёрного Сэма» у Багамских островов, или о ночной схватке под Барбадосом, когда бриг пиратов пошёл ко дну вместе со всей командой. Мы тогда сутки напролёт стояли на ногах, и… — Нет… — перебила его Элизабет, на мгновение задумавшись, — Простите. Я знаю, лейтенант, что вы пережили немало славных дней в боях с пиратами. Но мне интересно узнать.. каким был ваш самый первый? Джеймс посмотрел на нее в упор: — Отчего именно он? Вы уверены? — Да… — она смотрела прямо, не мигая, и в этом взгляде таилась такая тишина, будто сама ночь заглянула в его душу и без слов узнала то, чего он не решался признать даже себе. — Да, я уверена. Джеймс вздохнул. Отступать было поздно. Его кольнуло, словно в сердце ударил ржавый нож: словно дрогнула тонкая завеса, за которой он прятал свои тайные раны. Её слова напомнили о том, что давно следовало забыть. В груди поднялась тяжесть, как тёмная волна, и он невольно отвёл взгляд, боясь, что одно прикосновение к прошлому вновь разорвёт то, что с таким трудом было зашито. — Признаться, именно тот день вспоминать я ненавижу больше всего. Но раз уж я обещал вам, мисс Суонн.. И заложив руки за спину, вглядываясь в ночной горизонт, где край неба медленно гасил остатки заката, Джеймс ненадолго задумался, мысленно возвращаясь в тот самый день. — Когда мне было почти столько же лет, сколько вам сейчас, отец решил, что настало время для настоящего опыта. Он взял меня мичманом на борт своего флагмана. «Роял Соверен». Элизабет вздрогнула, будто узнала знакомое имя, и наклонилась вперёд, её глаза округлились от неподдельного восторга: — О! Кажется, я слышала это название. Это же самый большой корабль на свете! И ваш отец был его капитаном? — Адмиралом. Сэр Лоуренс Норрингтон. Строгий, уважаемый человек. Вся его жизнь принадлежала службе. Он считал, что учёба на берегу — пустая трата времени, и что настоящий офицер обязан познавать море, а не книги. Джеймс замолчал, перед внутренним взором возникали длинные часы муштры, бесконечные наставления и холодные, оценивающие взгляды отца. — Мы тогда отправились в погоню за одним из самых хитрых пиратов того времени, — продолжил он после паузы. — Старым, неуловимым бродягой, которого отец преследовал долгие годы. И вот, наконец, нам удалось настичь его бриг — «Туманную Леди». Элизабет вскинула голову, её голос дрогнул от живого интереса: — Но как? Я читала, что этот корабль был одним из самых неуловимых во всех Семи морях. Он кивнул, наблюдая за её искренним любопытством: — Так оно и было. Но в тот раз у нас было преимущество. Один из наших офицеров проник к ним в команду под личиной пирата. И в результате привел их прямо к нам в руки. Девочка нахмурилась: — Но это… Это же не честно. — Возможно и так. Но знаете, бывают в жизни ситуации, мисс Суонн, — он выдержал паузу и произнёс медленно, подчёркивая каждое слово, — когда цель должна быть достигнута. Достигнута любой ценой. Её брови приподнялись, но спорить она не стала, только задумчиво кивнула: — Хм… Постараюсь запомнить. Он вновь отвернулся к морю и, словно заново проживая ту давнюю ночь, заговорил тише: — Все пираты были схвачены и заключены на борту «Роял Соверена». Мы праздновали победу. Отец велел держать курс на Тортугу, намереваясь повесить их на глазах у всего пиратского люда. И мы уже почти достигли цели. Но за день до намеченного срока казни… им удалось освободиться. Элизабет придвинулась ближе, её глаза горели нетерпением. — Как? — Выяснилось, что и на корабле отца был шпион. Предатель, что освободил пиратов и помог им сбежать. Кто-то из нашей команды, — он с горечью качнул головой, нахмурившись, непроизвольно сжимая кулак, — Но вот кто именно это был, мы так и не узнали. Вскоре начался бой. — И вы дрались? — её голос дрогнул. Он помедлил и ответил низко, почти шёпотом: — Нет. Стыдно признаться, но я тогда.. упал за борт. Элизабет моргнула, будто не сразу осознала сказанное: — За борт… — Да, — он кивнул, не сводя взгляда с темноты за бортом. — Я был молод и неопытен. Волны поднялись до самой палубы, корабли маневрировали, ядра рвали воздух… Я видел, как мой отец сражался с капитаном «Туманной Леди» и начинал ему уступать. В тот миг я и потерял равновесие. Вода была ледяная. А я… не умел плавать. Элизабет прижала ладони к губам: — О, Боже… и что было дальше? Он задержал дыхание, и в глазах его мелькнуло воспоминание, до сих пор причиняющее странную боль. — Дальше?.. — повторил он и выдохнул. — Меня спас пират. Элизабет нахмурилась, не понимая: — Какой пират? — Сам капитан. Его звали Эдвард Тиг. Тот самый, кого мы преследовали. Он нырнул за мной, вытащил из воды и поднял обратно на палубу. Она улыбнулась, словно находя в этом историю почти благородную: — Но это же хорошо, правда? Он спас вам жизнь. Джеймс отвёл взгляд, и голос его снова потемнел: — Спас мне жизнь.. Но стоило ли оно того, если в итоге наш корабль был разгромлен, и пиратам удалось уйти. — Конечно, стоило, — ответила Элизабет, не колеблясь, — Говорят, тот, кто спасает хотя бы одну жизнь, спасает целый мир. И знаете, я в это верю. Но одного не понимаю, если в тот день вы не пострадали.. отчего вы так ненавидите его вспоминать? Вглядываясь в темные волны за бортом, Джеймс стоял, молча, с прямой спиной и лицом, что слишком рано стало взрослым. Ветер тронул паруса, ночь надвигалась всё плотнее. Она сплеталась с памятью так крепко, что вдруг всё снова стало оживать: гул пушек гремит, словно удары сердца, канаты рвутся, палуба трещит под тяжестью людей и железа, слышится выстрел, и вот его тело теряет опору, скользит, падает в ледяную тьму, где солёная вода мгновенно хватает за горло, врывается в лёгкие, давит, тянет вниз, и он уже видит самого себя со стороны — худой юнец в слишком просторном мундире, барахтающийся в пене, жалкий и беспомощный, а вокруг, как в дурном сне, крики тонут в реве волн, что накрывают с головой, и вдруг сквозь этот хаос мелькает тёмный силуэт, прыжок в воду, крепкая рука хватает за ворот и вытаскивает обратно к свету, и воздух врывается в грудь с болью, как ожог, а на палубе уже отец, в безупречном мундире, с лицом, застывшим в ледяной ярости теперь уже навечно, и голос его пронзает шум моря и сердце, как плеть: Какая беспечность! Ты опозорил свое имя! Клянусь Богом, Джеймс, лучше бы тебе было с честью пойти на дно, чем быть спасённым благодаря пирату… — На этом всё, мисс Суонн, — резко выпрямившись, произнёс Джеймс сухо, чеканя каждое слово — будто удар по воздуху, — Вам пора возвращаться. Ступайте к себе. Но Элизабет не шелохнулась. Приоткрыв губы, она вдохнула, словно хотела возразить, но, встретив его взгляд, смолкла. Несколько мгновений она словно боролась с собой, затем всё же произнесла тихо, но упрямо: — Он был не прав. Ваш отец… — Что? — его голос сорвался чуть резче, чем он позволял себе обычно, и в этом звуке проскользнула опасная трещина. — Мистер Гиббс рассказал мне... о том, что случилось тогда. И о том, что полгода назад адмирал… — Элизабет! — перебил Джеймс резко, но голос дрогнул, и он, будто спохватившись, добавил тише, почти глухо: — Мисс Суонн.. При всём уважении, но это последнее, чего я хотел бы касаться. Она не ответила сразу, и в её молчании слышалось больше, чем в словах. Джеймс отвернулся, взгляд его упёрся в тёмную гладь моря, неподвижную, холодную, и долго стоял так, словно пытался увидеть там хоть что-то, кроме пустоты. Совершенно обыкновенный день, тот же ровный распорядок, та же привычная монотонность службы, и вдруг конверт в сухих руках адъютанта, тонкий лист бумаги с чужим почерком, и слова, которые будто не читаются, а впиваются лезвием в сердце: ушел из жизни адмирал сэр Лоуренс Норрингтон, отец, чьё имя всегда звучало громче любого выстрела, и за этим коротким извещением, как тень, через несколько недель ещё одна строка — скончалась мать, и весь мир не дрогнул, всё вокруг продолжало жить своей обычной жизнью — люди переговаривались на палубе, караулы менялись, канаты натягивались под тяжестью парусов, солнце поднималось и клонилось к закату, и только внутри всё вдруг оборвалось, словно исчезла почва под ногами, словно он остался один на всём белом свете, чужак среди равнодушного строя, и откуда-то из глубины поднималось глухое сожаление — о том, что так и не решился вернуться домой, что не произнёс ни одного последнего слова, не успел даже встретить взгляд отца в тот момент, когда можно было бы простить или попросить прощения, но вместо этого оставил лишь тягостное молчание, которое теперь никогда уже не прервётся, и всё же, выпрямившись, сжав губы, он упрямо повторял себе — всё равно, ему всё равно, и никто в целом мире не заметил, что в ту минуту его сердце впервые стало по-настоящему пустым. — Поверьте, я знаю, каково это, и хотела сказать.. — Сомневаюсь, мисс Суонн… Простите, но что вы вообще можете об этом знать?.. Хоть он и не смотрел на нее, но ощущал, что Элизабет не отрывала от него взгляда. В её детском сознании смерть, наверняка, казалась чем-то далёким, незнакомым, словно строчки в книгах, но не покидало чувство, что даже она поняла, что перед ней был человек, который всю жизнь пытался доказать что-то тому, кто уже не мог его услышать. Вечерний ветер холодил кожу под рубашкой, пахнул солью, напоминая о том, что за бортом простирается бесконечная водная бездна. — Джеймс, я.. Я лишь хотела сказать.. — прошептала она вдруг, — Мне очень жаль. Он молчал, глядя перед собой. Он не был уверен, что ожидал от неё слов сочувствия, но это простое «мне очень жаль» вдруг зазвучало иначе. По-настоящему. Как нечто, чего он так давно не слышал. Голос её дрогнул, наполненный искренним сочувствием, и он невольно поднял на нее глаза. Она смотрела на него, затаив дыхание, и в этом взгляде дрожала неподдельная боль — такая, что ему на мгновение сделалось невыносимо находиться здесь, перед её чистыми, слишком ясными глазами. Словно она видела его насквозь. Словно чувствовала так ясно и живо все то, что он сам давно похоронил в себе. В первый миг он не понял, что его так поразило. Может быть, её голос, в котором звучала не только жалость, но и понимание. Или её собственная скорбь, застывшая в уголках глаз, в том, как тонкие пальцы прижались к чуть дрожащим губам. Он вдруг вспомнил, как совсем недавно она говорила о своей матери — говорила тихо, словно не смея произносить эти слова вслух, как будто тень утраты ещё стояла за её плечом. В ту минуту он не придал значения, а теперь… теперь это было невозможно игнорировать. Его лицо было скрыто в тени, и чуть поколебавшись, он с тихим выдохом опустился на стоявший на палубе деревянный ящик рядом с девочкой. — Простите меня, мисс Суонн, — произнёс он наконец, сам не узнав свой голос. — Я не знал… Но она уже отвернулась, спрятав лицо в ладонях, не позволяя себе разрыдаться. Отчего-то ему стало нестерпимо больно видеть её такой — маленькой, одинокой, с этой сдержанной печалью, которая не должна была касаться юных сердец. — О чём… не знали?.. Всё в порядке, — её голос был приглушённым, но он слышал, как трудно давались ей эти слова. Коротко вздохнув, он вытащил из рукава и протянул ей свой платок — аккуратно сложенный, белоснежный и тонкий, с вышитыми на нем инициалами и гербом королевского флота, — и поначалу она отказалась, но потом всё же сжала его в руке, осторожно, как что-то бесконечно хрупкое. Затем, собравшись, выпрямилась, провела пальцами по глазам, словно стирая невидимые слёзы, и заговорила снова: — Мне жаль, что вы не были с ними близки. Я думаю… у каждого человека на свете должны быть люди, которых он мог бы назвать своей семьёй. Он смотрел на неё в изумлении. Она всё ещё думала о нём. В момент своей собственной скорби, когда сердце должно было сжиматься только от личной боли, она… думала о нём. И это было чем-то таким неожиданным, таким чуждым для него, что он на мгновение забыл, как дышать. — Боюсь, это не про меня. Но вам, в отличие от меня, повезло, мисс Суонн, — тихо сказал он. — Ваш отец в вас души не чает. Это большая ценность. — Да, наверное, — она улыбнулась, но эта улыбка была легка, как тень, и исчезла так же быстро, как появилась, — Вот только… Её взгляд вдруг потемнел, что-то мелькнуло в нём, словно она хотела сказать ещё что-то, но промолчала, опустив глаза. — Не важно. Он будет меня искать. Мне пора идти. Затем, внезапно, встала и протянула ему его белый платок. — Оставьте его себе, мисс Суонн, — сказал Джеймс, — Мой вам подарок. Элизабет замерла на миг, будто осмысливая, а затем прижала платок к груди, так крепко, что у него невольно дрогнуло сердце. Она повернулась, собираясь уйти, но у самого спуска с палубы остановилась, оглянулась через плечо: — А тот пират, капитан корабля… Вы говорили, что все они злодеи. Но вы же … тогда воевали друг с другом, и все же он спас вам жизнь… Голос её был тих, но в ночной тишине прозвучал отчётливо. — Я думаю, неважно, что сказал ваш отец, — добавила она, чуть склонив голову. — Неважно, пират он или нет. Разве благородное сердце делает человека плохим? Он не ответил. Только смотрел ей вслед, молча, задумчиво, как смотрят на что-то, что ещё не умеют понять. Её лёгкие шаги вскоре стихли в темноте, но он всё ещё слышал их. Как эхо чего-то далёкого, неизбежного… Оставшись один на один с этим новым неясным, странным чувством. Мне очень жаль, Джеймс Мне очень жаль… Её слова были такими естественными, таким простыми, что он на мгновение растерялся. Как что-то может быть настолько простым и в то же время абсолютно новым? Тем, чего он не испытывал еще никогда в жизни. Это была просто доброта. Простое и искреннее проявление сочувствия. Он попытался сосредоточиться на этом. Его разум привычно хватался за логику, но в ответ душа, словно осколки, рассыпалась на множество ярких, несоответствующих частей. В его мире не было места подобной открытости — там всё целиком и полностью строилось на субординации, чести, приказах. Он привык к чёткости и сдержанности, к необходимости постоянно держать себя в руках. А здесь… Здесь была одна лишь искренность. Чистая. Неподдельная. Сражающая наповал. Он говорил себе, что должен был что-то сделать. Он мог бы отправить её к себе, может, даже встать и уйти сам. Но он ничего не сделал. Потому что не знал, что с этим делать. Не понимал, как ответить. Он должен был сказать что-то. Хоть что-то. Но вместо этого просто смотрел на неё — в эти ясные, доверчивые глаза, в которых не было ни капли сомнения. И вдруг осознал: она не ждёт от него ответа. Не ждёт, что он скажет что-то в ответ. Её слова не требовали ничего. Они просто были. Были теперь с ним постоянно. Он знал, что долг не оставит ему времени долго размышлять об этом. Каждый день был расписан по минутам: смена вахты, контроль за экипажем, составление рапортов, сверка координат по картам. Всё это требовало от него безупречной чёткости и дисциплины — того, к чему он привык с юности. Того, что делало его офицером. Но теперь, среди привычного порядка, в строгих очертаниях службы, где каждое движение, каждое распоряжение оттачивалось годами и не оставляло пространства для сомнений, что-то всё же изменилось. Незначительное, едва уловимое — как слабый, но постоянный сквозняк в плотно закрытой каюте. Оно не мешало — просто присутствовало, дышало рядом, словно пробившийся сквозь железную сталь тёплый, живой росток. Он не бросался в глаза, но был — и с каждым днём становился ощутимее. Раньше всё шло, как по часам: утренний обход, доклады, инструкции, муштра, расстановка дозоров, сводка парусности — всё, что наполняло день, подчинённый службе. И всё ещё делалось — чётко, грамотно, без видимых нарушений. Но внутри стало происходить нечто иное. Легкая рассеянность, не свойственная ему прежде, стала проявляться в мелочах: взгляд терял фокус, проскальзывал мимо документа, застывая где-то у окна; перо вдруг останавливалось над бумагой, не касаясь её; ладонь дольше обычного лежала на спинке кресла, как будто забывая, зачем она там. — Сэр, все оснащение на левом борту готово, — произнес однажды мистер Гиббс, задержавшись в проёме двери его кабинета, — но люди из трюмной команды просят вас уточнить распоряжение по пороховым ящикам. — Позже, мистер Гиббс, — отозвался Джеймс, не отрывая глаз от бумаги. — Я занят. Гиббс приподнял бровь и оглянулся прежде, чем шагнуть назад в глубь кабинета. — Сэр, если позволите, — повторил он, чуть мягче, но с нажимом. — Джо вроде как этот рапорт вам час назад доставил. С ним что-то не так? Джеймс не ответил. Было глупо отрицать — вот уже в который раз он возвращался к одному и тому же первому абзацу. И в который раз безрезультатно. Буквы расплывались, теряя смысл. Веки словно налились тяжестью, мысли путались, не желая складываться в строгие формулировки. — С ним-то как раз все в порядке.. — наконец сдавшись, он лишь раздражённо отложил бумагу, откинулся в кресле и устремил взгляд в окно, где заходящее солнце окрашивало небо в чистый медный отблеск. — Мистер Гиббс, — тихо произнёс Джеймс, не оборачиваясь, будто спрашивал у самого заката, — скажите… что по-вашему делает человека по-настоящему благородным? Разве не верность закону и порядку? Замерев на пороге, тот ответил не сразу. Послышалось поскрипывание сапог на досках, короткое покашливание, словно он выигрывал для себя лишний миг. — Верность закону? — переспросил Гиббс, медленно, будто пробовал слово на вкус. — Ну… моряк он и есть моряк. Бывает, что шторм забросит кого угодно туда, куда он сам не собирался. И уж тогда не всегда человек сам выбирает, под каким флагом идти. В сущности, не так уж это и важно. Ценно лишь то, что решает его сердце. — Не так уж и важно, под каким флагом… — Джеймс нахмурился, не отводя взгляда от темноты за окном, — Но разве это справедливо? Отец всегда говорил: всякий пират — мерзавец, и место ему на виселице. Без исключений. И никогда в жизни я в том не сомневался. И мысли не было. Но теперь… Гиббс вздохнул, но в том вздохе не было ни насмешки, ни прямого согласия. — Ваш отец… был человек прямой. И с морем у него разговор был простой: чёрный флаг — значит, держись подальше или стреляй первым. Но море, сэр… оно, знаете ли, хитрее. Бывает, что и под чёрным флагом встречается самая чистая на свете душа. — Вы говорите так, словно… — он повернул голову, глядя на Гиббса в упор. — знаете тому примеры. Тот усмехнулся уголком рта, но в глазах словно осталась некая напряженность. — Примеров в море хоть мешок набери, сэр. Но не все истории стоит рассказывать. А уж какие из них правда, а какие брехня — тут каждый решает сам. Джеймс почувствовал, что ответа, которого ждал, он так и не получил. Но и прежняя уверенность, с которой он повторял про себя отцовские слова, теперь будто разомкнулась еще сильнее. В голове оставалось лишь сомнение — и оно было опаснее любой пули. Гиббс прищурился, глядя на него с хитрой, почти понимающей полуулыбкой. — Да-с. Кажется, ветер переменился, — сказал он негромко. — А кораблю, как по мне, лучше всего не бороться с встречным ветром. Надо просто немного довериться парусам. Джеймс лишь слабо усмехнулся, опустив взгляд. — Вы, как всегда, говорите... словно знали, о чём я думаю. — А я и не пытаюсь читать мысли, сэр. Мне это незачем, — Гиббс произнес тихо, по-доброму. — Просто я видел, как вы росли все эти семь лет. От смолы на палубе до лейтенантских погон. И скажу без тени сомнения: ваш отец мог бы гордиться вами. Джеймс медленно выдохнул, словно стремился прогнать от себя все эти мысли, все неукротимые тени, что подступали к сердцу, и пальцы, почти невольно, коснулись серебряной рукояти кинжала, скрытого у пояса, будто металл мог дать ответ на слова, в которые самому трудно было поверить. — Это вряд ли... но всё же. Я шёл к этому слишком долго, чтобы теперь сомневаться, — он чуть помедлил, и голос его стал тише. Гиббс не ответил сразу. Лишь кивнул едва заметно, и в глазах его, тёмных, как ночь перед штормом, мелькнула тень понимания. — Все мы всего лишь люди, и нам это свойственно, — сказал он негромко, почти шёпотом, — В конце концов: кто сказал, что сомнение — это плохо. Сэр. Он кивнул и бесшумно вышел, оставив за собой короткую тишину и странное ощущение, будто сказал больше, чем хотел. Оставив своим ответом еще больше мыслей и вопросов, чем было раньше. И день теперь стал казаться длиннее. Протяжнее. Он начал растягиваться, как вязкая патока, особенно во второй половине — когда основные распоряжения уже были отданы, рапорты проверены, порядок наведен, и до заката оставалось ещё несколько часов, которые вдруг становились почти невыносимыми. А когда наконец наступал вечер и дела подходили к концу, Джеймс с показным хладнокровием складывал бумаги, нетерпеливо — но строго внешне — закрывал журналы, и почти сразу же, как бы не имея иного дела, поднимался наверх. Руки — сцепленные за спиной. Шаг — выверенный, чуть более размеренный, чем обычно. Лицо — собранное, почти надменное, словно у человека, которому до всего происходящего нет никакого дела. Он выходил на палубу и, всегда, без исключений, занимал одно и то же место у кормового борта. Глядел вперёд, будто следил за курсом, будто как и раньше размышлял о маршрутах и погоде, хотя сам уже давно не замечал ни направления ветра, ни смены караула. Мысли более не собирались в нужный порядок, как прежде. Вместо этого — блуждали, расплывались, обрывались словно облака на горизонте. Иногда он ловил себя на том, что просто стоит и слушает — звуки корабля, крик чаек, шаги за спиной. Сердце будто начинало биться иначе при каждом неосторожном шорохе — прежде чем разум возвращал его в рамки. Он даже не знал, чего ждал. Не хотел знать. Но каждый вечер неизменно происходило одно и то же: она приходила. Ни слова не говоря, не нарушая тишины — просто появлялась, как часть этого заката, этого воздуха, этого корабля. И каждый раз он словно немного застывал, чуть напрягал плечи, не оборачиваясь, делая вид, что не заметил, и ещё глубже прятал руки за спину. Лишь взгляд краем глаза — чуть заметный поворот головы — выдавал, что он уже знал: она здесь. Он не улыбался. Не выказывал радости. Напротив — говорил чуть строже, чуть холоднее, чем стоило бы. Отвечал на ее многочисленные вопросы лаконично, иногда даже сухо, сохраняя необходимую дистанцию, — не без усилия, над которым она обыкновенно лишь смеялась, легко ломая его одним лишь взглядом и даже и не думая никуда уходить. И снова и снова терпел он поражение. И тогда, не замечая ни времени, ни холода, до самой темноты, сидя на корме у борта, они говорили обо всём на свете: о морях, о кораблях, о звездах. О старинных морских легендах. И книгах отца, которые она брала у него украдкой. — Я вчера читала о дымовых сигналах, — сказала Элизабет однажды, уперев локти в перила и глядя вдаль, туда, где солнце медленно опускалось к линии горизонта, — Чтобы тебя нашли, если вдруг потеряешься. Вы знаете про них? Джеймс, стоявший рядом, чуть повернул голову, внимательно посмотрев на неё. — Так точно, — ответил он, — В морском деле их используют не только для подачи тревоги, но и для передачи приказов между кораблями. В густом дыму можно укрыть эскадру при манёврах или запутать врага, а если ветер правильный, направить его прямо в сторону противника перед абордажем. В Индии, например… — А вот если бы я попала на необитаемый остров?.. — перебила она, не слушая, покачивая ногой над палубой и словно пробуя эти слова на вкус, и ее голос оживился, — Точно! Как Робинзон Крузо в той моей книжке! Он запнулся, чувствуя, как его практичный ответ теряет всякий смысл перед её детской непосредственностью. Она снова была не здесь, а в своих фантазиях, где приключения всегда рядом, а опасности — лишь часть захватывающей истории. Джеймс усмехнулся, но голос тут же снова стал серьезным. — Ну что ж, допустим. Для начала нужен хороший костер, — начал он, — Высокий, с большим количеством сухих дров, чтобы горел долго. Элизабет кивнула, словно запоминая каждое слово. — А дым? — спросила она с неподдельным интересом. — Как сделать так, чтобы его видели издалека? Джеймс на мгновение задумался. — В костер нужно добавить что-то, что будет тлеть, а не просто гореть. Мокрые листья, водоросли, даже куски ткани. Тогда дым станет густым и поднимется высоко в небо. Глаза ее загорелись. — И тогда корабли увидят его и приплывут на помощь? — Возможно, — он мягко улыбнулся, наблюдая за ее восторгом. — Но лучше не попадать в такие ситуации. Элизабет склонила голову набок, лукаво улыбаясь. — А если вдруг попаду? Джеймс вздохнул, но его взгляд оставался теплым. — Тогда, я надеюсь, вы будете знать, что делать, — сказал он, а потом наклонился чуть ниже, понизив голос, словно раскрывая перед ней маленькую тайну. — Подайте мне дымовой сигнал, мисс Суонн. И обещаю, я найду вас хоть на краю света. Она повернула к нему лицо, её глаза сверкнули в лучах заката, и, улыбаясь, она кивнула, будто заключая с ним негласный договор. Так оно и шло – день за днем в этом долгом пути стали пролетать незаметно. С каждым разом Джеймс замечал за собой странное: разговоры с ней становились привычкой. И всякий раз она слушала с тем самым неподдельным вниманием, в котором не чувствовалось ни лести, ни скуки; и это внимание странным образом располагало к откровенности, к тому, чтобы забыть о чинах и правилах. И вскоре, встречая ее живой взгляд, он уже готов был рассказать о чем угодно — о службе, о море, о кораблях, о вещах, о которых ранее и не подумал бы говорить вслух. Да, она оставалась наивной, юной, ещё не знавшей суровой стороны жизни, но ум её был жив, вопросы точны, и иной раз казалось, что она понимает больше, чем сама осознаёт. В её обществе он впервые за долгие месяцы ощущал, что дни перестают тянуться одинаковыми серыми нитями: в них появлялся свет, движение, перемена. Всё это он принимал без особого значения, почти с иронией к самому себе, но не отрицал — её присутствие превращало привычную размеренность службы в нечто иное, чуть более живое и яркое. Он объяснял себе всё просто: приятная привычка, отрада в редкие часы покоя, способ отвлечься от тяжёлых дум. Ничего больше. Казалось, так будет легче. Но стоило ей появиться рядом — и его рассуждения о собственной невозмутимости разваливались, словно карточный домик на ветру. Он по-прежнему называл её про себя «странной девчонкой, не знающей жизни», и в то же время ловил себя на том, что уже ждёт новой встречи, нового разговора, готовится к ним так, будто странным образом они значат больше, чем хотелось бы признать. И хотя разум подсказывал: всё это — лишь мелкие отступления от привычной выверенной колеи, душа жадно хваталась за это тепло, как за внезапно открывшийся просторный горизонт. — Лейтенант, а вот когда вы столкнулись с «Туманной Леди» в тот самый, первый день… вы слышали какие-нибудь их песни? Песни пиратов. Она вновь стояла перед ним — прямая, решительная, но в голосе звучало любопытство, почти нетерпение. — Песни? — Джеймс нахмурился, машинально проводя рукой по краю рукава, — Нет, мисс Суонн, какие еще песни? Я военный офицер. Я слышал лишь приказы адмирала, и исполнял их, как полагается по уставу. Её лицо тут же омрачилось разочарованием. Он ожидал, что она послушно примет ответ — как и полагается леди. Но нет. Вместо этого она смотрела на него снизу вверх, сжав ладони, с такой тихой, детской мольбой в глазах, что он вдруг почувствовал себя не лейтенантом королевского флота, а каким-то чудовищем, что жестоко рушит её маленькую мечту. Он выдохнул, качнув головой. — Ну а впрочем... да, слышал одну. И в тот же миг её лицо озарилось несказанным восторгом, будто он открыл перед ней ворота в новый, неизведанный мир. Глаза загорелись так ярко, что он лишь обречённо вздохнул, понимая, что теперь ему точно не отвертеться. И всё же — улыбка сама собой коснулась губ: — Но отцу — ни слова. Иногда по вечерам, когда ветра почти не было, и лишь ровное, глубокое дыхание моря, убаюкивало корабль, что мягко раскачивался на волнах, и звёзды отражались в тёмной воде, мерцая в такт едва слышному плеску, — она снова стояла там. Маленькая, хрупкая, словно нарисованная тонкой кистью на фоне бескрайней черноты. На самом носу, почти у самого бушприта, с поднятым подбородком, глядя куда-то в даль за горизонт. И пела. — Yo ho, yo ho, a pirate's life for me We pillage, we plunder, we rifle, and loot Drink up, me hearties, yo ho... Голос у неё был чистый, звонкий, и несмотря на слова песни, в нём не было ничего от хриплого рева пьяных портовых таверн, не было насмешки, угрозы или дерзости. Только чистая искренность, восторг перед легендами, что для неё представлялись чудесными сказками. Матросы на «Разящем» то и дело морщились, ворчали, отворачивались, мистер Гиббс суеверно крестился. Он говорил, что это не к добру. Что маленькой леди не пристало распевать пиратские песни на военном корабле. Джеймс и сам знал, что это не положено. Не по правилам. Не по уставу. Но всякий раз лишь холодно отмахивался, посылая и матросов, и устав куда подальше — и слушал. Слушал её голос, парящий над волнами, и впервые — неожиданно для самого себя — находил эту песнь столь ненавистных ему пиратов по-настоящему прекрасной. И все в ней, — её хорошо выученные, но все еще по-детски неловкие манеры, её искренний голос, её смех — с каждым днем всё это невольно проникало в его серую повседневность глубже, чем он мог себе позволить. Но и поделать с этим ничего не мог. Она наполняла его доселе холодную выверенную жизнь чем-то новым, чем-то… чему он не знал названия. Больше она не была для него просто девчонкой, не была какой-то частью его обязанностей, которую можно игнорировать. Она была чем-то живым, свободным, неожиданным, как ветер, который, налетев внезапно своим свежим дуновением, раздувает паруса, придает сил кораблю и меняет всё на своём пути. И это тепло, что он ощущал в груди, это непонятное чувство, что как-то сродни привязанности, рождалось из её простого присутствия рядом, что раз за разом пронзало его защиту. — Вот так мы и дошли до самого Гибралтара, и поверь, это было только начало нашей миссии. — Ого! А что стало с тем парнем, что потерялся во время шторма? — спросила Элизабет. Она вновь сидела рядом, на том же деревянном ящике, что и всегда, скрестив ноги, крутя в руках маленькую подзорную трубу, и запрокинув голову, взглянула на него сверкающими от любопытства глазами. — А он... — Джеймс на мгновение замедлил голос, улыбка скользнула по губам, — пережил всё это, как ни странно, и вернулся сильнее, чем когда-либо. Этим вечером неожиданно переменился ветер, подул южный бриз, и воздух вокруг был тёплым и тихим, только море шептало в темноте. Джеймс закончил рассказ, не поднимая взгляда, словно боялся задержаться в собственных воспоминаниях дольше, чем позволял разум. — Какая невероятная история, — прошептала она, — Расскажи мне ещё… о том рейде в Средиземное море. Что было дальше? — Хватит на сегодня, — сказал он спокойно, но твёрдо, стараясь звучать беспристрастно. — Ну пожалуйста, — её голос звенел мольбой, такой живой и беззащитной, что Джеймс на мгновение растерялся. Но все же покачал головой. И Элизабет вдруг вскочила на ноги и встала прямо перед ним так, что он увидел в её глазах отблеск заходящего солнца. — Я уже сказал тебе, — выдохнул он, не отводя взгляда и чувствуя, как при этом трудно сохранять внешнюю невозмутимость, — Ответ отрицательный. Тогда она шумно вздохнула, расправила плечи и отступила, будто вновь надела маску, которую с неё так легко сорвало мгновение назад. — А вот бы и у меня был свой корабль, — произнесла она нараспев и сделала несколько плавных шагов по палубе и, взявшись рукой за трос, повисла на нем, покачиваясь вместе с волнами, теряясь в своих мечтах, — Я тоже могла бы жить, как ты. Как думаешь, я могла бы когда-нибудь стать моряком? Джеймс лишь усмехнулся: — Кто знает. Упрямства тебе не занимать, а это важно. — Да.. Я бы плавала куда только вздумается, — её глаза блеснули. — Никто на свете не смог бы меня удержать. И затем, расправив руки, навстречу ветру, она пронеслась по палубе, словно по небесному своду, где каждый её шаг отзывался не гулом досок, а эхом в его груди. Когда она пробегала мимо, он невольно наклонился вперёд, инстинктивно схватив её за руку. — Ну всё, успокойся, — выдавил он строго, пытаясь вернуть себе контроль. Но она лишь замотала головой, глаза её сияли озорством. — Нет. — Я дважды повторять не буду. Он сжал её запястье твёрдой рукой, намереваясь удержать, и притянул ее к себе, уже готовый произнести строгие слова, но вдруг встретил её взгляд. — И не надо. Я уже сказала тебе: ответ отрицательный! В ее глазах играло солнце, отражаясь в радостных искрах, а смех, сорвавшийся с её губ, прозвучал так звонко, что в груди что-то дрогнуло и предательски потеплело. Ветер тронул её волосы, и на миг вся она показалась ему воплощением той самой свободы, о которой он столько слышал в её голосе. Он смотрел на неё и замечал всё — уголки губ, поднявшиеся в дерзкой улыбке, светлую живость глаз, движение плеч, будто в такт неведомой музыке, и это ощущение незаметно растапливало его решимость. Сердце более не слушалось разума, ладонь разжалась сама собой, и вместе с её рукой он отпустил то, что когда-то называл контролем. И вырвавшись на свободу, она полетела дальше. Лёгко и невесомо, в последних лучах заката, сияя так, будто она вобрала в себя само сияние уходящего дня. Создание из воздуха и света, из самой свободы, олицетворение того, что всегда манило и в то же время было недосягаемо. Она ускользала, как свет, как порыв ветра, который невозможно удержать. — Джеймс! Вся сияющая, с разгоревшимися от бега щеками, она наконец подбежала к нему, опершись ладонями на его плечи. — Обещай мне, — сказала она, пытаясь отдышаться и всё ещё смеясь, — обещай, что когда-нибудь возьмёшь меня с собой. На свой корабль. Слова её врезались в душу, и прежде чем разум успел остановить, губы уже ответили: — Хорошо. Когда-нибудь. Он произнёс это почти невольно, словно разделяя её мечту, растворяясь в её восторге и на миг позволяя себе поверить, что всё это и впрямь возможно. — И куда мы поплывем? — Туда… где Атлантика раскрывается в Карибское море, где острова стоят в дымке тайн, а их имена произносят лишь шёпотом. Говорят о бухтах, что скрывают золото и проклятые клады, о скалах Исла-де-Муэрте, что, говорят, не отмечены ни на одной карте. — И Тортуга? — спросила она с лукавой искоркой в глазах, будто проверяя, осмелится ли он всерьёз произнести это слово. — Тортуга? Он невольно улыбнулся, качнув головой, словно желая скрыть собственное настроение: — Кто знает… — ответ прозвучал тихо, но в нём таилась тень обещания, будто за простыми словами пряталась дорога во мрак и свет одновременно, — Морю ведь всё равно, куда вести корабль: тебе стоит лишь решиться — и дотянешься до самого края света. И дальше… Она слушала его не дыша, и глаза её сияли так ярко, что он ощутил, как собственная грудь наполняется странным теплом, будто каждый её вдох становился его собственным дыханием. Но вдруг, словно тень набежала на солнце, мысль о реальности прорезала этот хрупкий, и он осёкся, нахмурившись. — Когда-нибудь… Но сейчас… — голос его прозвучал тише, чем он хотел, — сейчас всё иначе. И, собравшись с силами, он произнес: — Послушай, если ты не вернёшься к себе через пять минут, твой отец поднимет на уши весь корабль, — сказал он тихо, но с тоном, в котором слышалось раздражение и тревога одновременно. И тут же заметил, как её взгляд померк, как улыбка дрогнула и исчезла. Он слегка отстранился, ощущая лёгкость и одновременно пустоту, словно часть его самой осторожной строгости вдруг растворилась. — Ты же знаешь, это против правил. Иди к себе, — сказал он тихо, стараясь придать голосу привычный командный тон. Она отошла на полшага, затем повернулась к нему, и лёгкий насмешливый хмык сорвался с губ: — Правила, правила, только об этом и думаешь... Какой ты скучный. Джеймс усмехнулся, прикрыв глаза рукой и чувствуя, как улыбка снова сама собой проскальзывает через строгие рамки: — Что есть, то есть. Словно размышляя о чём-то важном, на мгновение Элизабет замерла, и тихо сказала: — Ты сказал «через пять минут»? Мне этого хватит. И вдруг лёгкость её движения вырвалась наружу: она встала ногами на деревянный ящик рядом с ним, ловко балансируя, и поднялась выше, к самому перилу, словно готовясь к полёту. Джеймс поднял глаза: — Ты что делаешь? — тревожно воскликнул он, — Это опасно, черт возьми! Но она словно его не слышала. Одной рукой ухватившись за трос, расправляя плечи, стоя к нему спиной на перилах корабля, она подошла к самому их краю и вдохнула вечерний ветер. И там, на самом краю, в последних лучах заката, словно растворившуюся в золотом сиянии, с развевающимися волосами, лёгким, словно дуновение ветра, платьем, в котором каждый изгиб струился и танцевал вместе с морским бризом, с руками, распахнутыми навстречу стихии, стояла, будто могла взлететь и упорхнуть за горизонт, словно птица, свободная и дикая. И дыхание перехватило, а сердце будто растаяло и одновременно сжалось, и он не мог отвести взгляда, словно магия её движения втягивала его в себя целиком, оставляя без сил и слов. На мгновение она потеряла равновесие, но тут же её маленькая, но решительная кисть нашла его руку, уже протянутую к ней как надёжная опора, и сжала её так крепко, что Джеймс ощутил одновременно тревогу и бесконечную доверчивую преданность, чувствуя тепло в замершем вязком воздухе, и трепет, что оставался внутри, мягким и болезненным, словно дыхание моря. Но лишь когда спустя мгновение она обернулась и сверху вниз взглянула на него, он заметил, как её глаза блестят слезами, прозрачными и тихими, заметил и влажные дорожки на щеках. Тогда, не говоря ни слова, словно боясь потревожить хрупкую границу между ними, он тихо приблизился, и подхватил её на руки и, держа осторожно, опустил обратно на палубу. — В чём дело? — Ни в чём, — пробормотала она, отводя взгляд, но в её голосе проскальзывала дрожь, едва уловимая. Он наклонился и настойчиво развернул её к себе: — Элизабет Но она оттолкнула его, коротко и резко и отвернулась: — Отстань от меня! Это тебя не касается, ясно? На пару мгновений Джеймс замер в замешательстве, пытаясь прочитать её, и сдавшись, со усталым вздохом опустился на деревянный ящик, скрестив руки на коленях. — Неужели сложно прямо сказать всё, как есть? Тебе обязательно вечно быть таким ребёнком? Она сжала губы, глядя в сторону, словно защищаясь от невидимой боли, и тихо ответила: — Значит вот, кем ты меня считаешь! Он заметил, как её слова касаются чего-то глубоко спрятанного, и добавил, с едва сдерживаемой иронией: — И твой план — подобными истериками изменить моё мнение? Это просто смешно. — Смешно? — её взгляд вспыхнул, тонкий голос превратился в упрёк, — Ты думаешь, я ещё ребёнок и ничего не смыслю в жизни, да? Думаешь, только у тебя есть боевые шрамы? В воздухе повисло молчание, густое и напряжённое, и Джеймс почувствовал, как эта смесь тревоги и растерянности заполняет его душу, заставляя слова застывать на языке. Она стояла перед ним, юная, но с внутренним огнём, который невозможно было не заметить, и каждый её взгляд был маленьким вызовом, бросаемым миру и ему одновременно. Она вся дрожала от ярости, и вдруг, рывком закатав рукав платья, протянула к нему руку. На бледной коже запястья тонкой линией тянулся старый рубец, и её голос сорвался на шёпот: — Вот, смотри. Ты думаешь, это пустяк? Верёвка резала кожу, когда я пыталась освободиться. Он хотел что-то возразить, но слова застряли в горле, потому что в её взгляде вспыхнуло нечто тяжёлое. — А это…, — произнесла она едва слышно. — Кортик матроса, чтобы я шла тихо. Она задержала дыхание, потом чуть отвернулась, откинув в сторону волосы. И в полутьме закатных лучей он увидел резкий тонкий шрам, пересекающий её шею — он тянулся сбоку рваной полосой, начинаясь возле мочки уха, заканчиваясь у самой ключицы. — Тогда летом мы уехали из Лондона ненадолго, отец отвёз меня в Портсмут, на юг к морю. И ночью в город ворвались люди… Схватили меня и увели к шлюпке. Но далеко уйти они не успели. Отец предложил им деньги, лишь бы всё закончилось без крови. Они поняли, что иначе поднимется шум, что их всё равно перехватят, и капитан согласился на выкуп. Ушли под парусами. Джеймс молчал. Этот резкий след, словно чёрное клеймо на белоснежной ткани. В груди поднималась ярость, такая слепая и глухая, что в тот миг его охватило неодолимое желание найти и разорвать руками того, кто осмелился причинить ей боль. — Кто?... С тихим вздохом она тряхнула головой, и волосы ее рассыпались по плечам. — Скажи мне. — Я не знаю, там было ничего не разобрать. Помню только как они называли имя своего капитана. Бен Кроу. Называли его «Черный ворон». Помню еще флаг их корабля — птица с одним окровавленным крылом. Она чуть повернула голову, её глаза горели отчаянной смесью гордости и упрямства, и голос прозвучал хрипло: — Ты думал, я не знаю, что жизнь умеет оставлять шрамы, да? Так вот. Каждый из них — это попытка вырваться на свободу. И я не оставляю их по сей день. Я не игрушка, и я не ребёнок. Понимаешь теперь? Джеймс молчал, ошеломлённый, чувствуя, как этот миг — откровенный до предела, болезненный и чистый — рвёт изнутри все привычные слова, оставляя только бесконечное волнение и немой трепет перед её беззащитной смелостью. — Да. Он молчал, не отрывая взгляда от её лица, и только потом, сглотнув, выдохнул: — Не понимаю только одного: как после всего этого ты всё ещё куда-то рвешься, продолжаешь верить в легенды? Зачем? Зачем тебе море, если оно принесло только страх? Элизабет не ответила. Лишь ресницы дрогнули, дыхание сбилось, и взгляд ускользнул в сторону, туда, где в просвете парусов мерцал тёмно-синий простор. Она молчала долго, так что он уже решил, что ответа не будет. Но потом её плечи расправились, и голос прозвучал тихо, почти неслышно, словно она доверяла ему тайну, которую не осмеливалась доверить даже самой себе: — Потому что я не хочу, чтобы вся моя жизнь прошла в страхе. Если они отняли у меня покой, я всё равно не позволю им отнять мои мечты. Я хочу увидеть море таким, каким его вижу во сне, а не когда я была в цепях. Хочу, чтобы ветер был моим другом, а не бичом. Она замолчала, прикусив губу, и на щеках загорелся румянец — не от стыда, а от какого-то внутреннего жара. Он слушал её, и в душе словно что-то перевернулось. Он смотрел на неё, хрупкую и непокорную, и не мог понять, как в этом тонком существе уживались нежность и такая сила. Но понимал, что никогда еще не встречал такой стойкости в столь юном сердце. Его охватила смесь боли и восторга, желание обнять её и спрятать от всего мира, и вместе с тем уважение, что не позволяло к ней прикоснуться. — Ты сильнее, чем думаешь, — выговорил он наконец, чувствуя, что каждое слово отдаётся в груди тяжёлым ударом. Она посмотрела прямо ему в глаза, и в её взгляде мелькнула странная смесь детской уязвимости и взрослой решимости. Вокруг воцарилась тишина, невесомая и плотная, как будто сама ночь замерла, опасаясь спугнуть то неуловимое, что возникло между ними. Каждый удар сердца отдавался оглушительно громко, превращаясь в отдельную вечность. Она не шевелилась, казалось, даже не дышала, и он видел — она чего-то ждёт, словно что-то готова доверить, но слова застревали у неё в горле. — Пять минут уже прошли, да? Я знаю, мне пора идти, — прошептала она, — но прежде… я хотела кое-что сказать тебе. — Что? — выдохнул он, сам удивляясь своей нетерпеливости. — Джеймс, я… Её губы дрожали, но слова все не сходили. Она долго смотрела прямо на него, пальцы её дрогнули и переплелись, словно пытаясь спрятать дрожь, и наконец она сдалась: — Нет. Не могу. Скажу завтра. Сдавленно улыбнувшись, он лишь качнул головой, чтобы разорвать эту невыносимую паузу: — Забудь. Не стоит. Глупости всё это. Не морочь себе голову. — Вот значит как? — её голос сорвался, и вдруг вспыхнул огнём. Она резко оттолкнула его руками в грудь, в глазах сверкнуло отчаяние. — Ненавижу! Ненавижу тебя, ясно?! И, развернувшись, бросилась бежать прочь, оставив его в полном оцепенении, один на один с тем странным, зыбким миром, что все больше начинал терять четкие границы. И только гул моря и скрип мачт возвращали его к реальности. Ноги не слушались, сцепленные в замок руки лежали на коленях, а внутри всё звенело от её крика, будто эти слова — «ненавижу» — впились в самое сердце каленым железом. И при этом он ясно знал: в них не было ненависти, там звучало что-то иное, слишком острое, слишком близкое к тому, чего он боялся больше всего. Джеймс запрокинул голову к небу, где угасал последний отблеск заката, и пытался дышать ровно, но каждый вдох отчего-то давался ему с трудом. Казалось, мир качался вместе с палубой, а почва ускользала из-под ног всё сильнее. — Чёрт возьми..

***

Густой туман окутывал «Разящий» на следующий день ранним дождливым утром, клубясь между мачтами, цепляясь за снасти белёсыми клочьями, стелясь по палубе, словно зыбкое покрывало. Он просачивался в щели, скрывал контуры корабля, превращая его в призрачный силуэт на фоне серого, неспокойного моря. Высокие волны набегали на корпус, разбиваясь с глухим рокотом, взметая брызги в воздух. Судно вздрагивало, кренясь с каждым ударом стихии, скрипели канаты, ветер гулял в такелаже. Влажный, насыщенный солью воздух ложился на кожу, наполнял лёгкие тяжестью приближающейся бури. На капитанском мостике, среди призрачного света фонаря, вырисовывались две фигуры. Губернатор Суонн, кутаясь в плащ, держал в руке чашку горячего чая, разглядывая её в задумчивости. — Сколько нам осталось дней в пути, лейтенант? — Не более пары недель, сэр. При попутном ветре прибудем еще быстрее. Джеймс стоял рядом у штурвала, выпрямившись, удерживая ровный ход корабля. Ветер шептал сквозь снасти, и мачта тихо скрипела, как будто прислушивалась. И руль приходилось закладывать предельно осторожно, чувствуя, как каждая волна пытается вырвать его из рук, и лишь плавные взвешенные движения могли удержать верный курс. — Признаться, покидая Лондон, я переживал о том, как пройдет наш путь, но теперь лишь ежечасно удивляюсь тому, как все спокойно, — сказал губернатор, глядя в туманную даль, где между тяжелыми облаками робко проступало рассветное зарево. — Должен отметить, команда у вас работает как часы. И корабль… кажется, крепче, чем многие фрегаты, что я видел во флоте Его Величества. — «Разящий» никогда еще нас не подводил, — коротко ответил Джеймс. — Как и команда — люди опытные, все до одного преданные слуги короны, лучшие моряки во всем Лондоне. Наступило молчание. Губернатор медленно кивнул, отхлебнув чай, и выудил из кармана камзола темный конверт с круглой сургучной печатью. — Сожалею, что не сказал об этом раньше. Я получил депешу от адмирала за день до отплытия. Распоряжение… о вашем дальнейшем назначении. Джеймс взял его и не шелохнулся, взгляд его по-прежнему был прикован к линии горизонта. — Служба ваша, лейтенант, будет продолжена у нас, в Порт-Рояле. При штабе. Это обнадёживает, — тихо сказал Суонн. — Хорошие люди, верные долгу, нужны не только при дворе Его величества, но и на Новой земле. Посему я, признаться, весьма рад этой новости. Надеюсь, и вы не возражаете. — Никак нет, сэр. Приказ есть приказ. — произнёс Джеймс сдержанно, как и подобает офицеру. Ни один мускул на лице не дрогнул. Ни один жест не выдал ничего. Но внутри… Внутри все словно перевернулось. Вроде бы — ничего особенного. Обычное переназначение. По службе ему не впервой менять дислокации, и раньше он бы даже не подумал задаваться вопросом, куда дальше. Главное — долг. Форма. Присяга. Но теперь… Словно сдвинулся незаметный механизм внутри. Словно всё, что было холодным и чётко выстроенным, вдруг стало тёплым и живым. Порт-Роял. Он слышал это название десятки раз. Видел на карте, произносил в рапортах. Но сейчас оно прозвучало иначе. И от этого внутри загорелось что-то нелепое, незнакомое — как прилив, накрывающий врасплох. Суонн опустил взгляд, медленно повертел чашку в ладонях. — Однако, это не все. Я хотел поговорить с вами ещё об одном, — произнёс губернатор наконец, и голос его стал немного тише, словно приобретая иной, личный оттенок. — Если позволите. Джеймс кивнул в ответ. Но что-то в осторожном тоне его голоса заставило все внутри сжаться в комок. И как оказалось, не напрасно. — Я заметил, что моя дочь теперь целыми днями где-то пропадает, — произнёс Суонн, словно невзначай, — Должно быть, ей с вами очень интересно, лейтенант. Джеймс не сразу ответил. Взгляд скользнул в сторону, задержался на тёмной воде за бортом. — Полагаю, что так. Если вы недовольны, сэр, прошу меня простить, этого больше не повторится. — Нет-нет, напротив.. Суонн поставил чашку с блюдцем на перила, но корабль вдруг качнуло так, что она вздрогнула и упала за борт. Губернатор лишь проследил за ней взглядом и, покачав головой, повернулся лицом к Джеймсу. — Напротив, я весьма вам признателен. — сказал он мягко, — Видите ли.. с тех пор как ее матушка покинула нас, она замкнулась в себе, не хотела ни с кем говорить. У моей дочери сейчас… непростой период. Ей пришлось многое пережить. Я вижу, как ей одиноко, и, сказать по правде, тревожусь за нее. Так что, полагаю, общение с вами ей на пользу. На пару мгновений Суонн сделал паузу, окинув корабль задумчивым взглядом. — Однако, я лишь хотел сказать... — добавил он затем серьезным тоном, — У Элизабет впереди своя дорога, и она неразрывно связана с будущим, где её ждут большие перемены, достойные планы и, смею надеяться, счастливый союз. Как отец, я обязан помнить об этом и беречь её шаги, чтобы ничто не увело их в сторону. Вы ведь понимаете, о чём я? Джеймс поднял глаза, заставляя себя встретить этот взгляд. — Разумеется. Нет нужды беспокоиться, сэр, уверяю вас, — коротко ответил он. Голос не дрогнул, но внутри отчего-то всё сжалось в тугой узел. — Лейтенант! — перебивая шум моря, крикнул кто-то с палубы. Джеймс вырвался из своих мыслей, услышав голос своего старпома — чёткий, напряжённый. Он моргнул, словно возвращаясь в реальность, и только тогда заметил, что дождь уже набирал свою силу, и корабль начинало заметно кренить на волнах. Шторм гремел над ними, словно сама тьма рвала небо на части. Джеймс вцепился в мокрый штурвал, чувствуя, как каждая доска под ногами дышит вместе с морем. Поднявшись по лестнице, мистер Гиббс склонился к нему, голосом перекрывая рев ветра: — Ветер усиливается, лейтенант. Волна сбивает нас к юго-западу, — крикнул он. Лицо его было нахмурено, мокрые волосы прилипли ко лбу. Ветер гнал дождь в лицо, парусина хлестала, как бич. — Если не заложим нос против гребня — ляжем на бок! Джеймс кивнул, и сжал деревянные рукояти покрепче, не отводя взгляда от потемневшего горизонта. — Держать угол, не пускать под ветер, — резко ответил он, с трудом выговаривая каждое слово. — Рискованно, но иначе нас перевернёт. — Готов принять у вас вахту, сэр. — Нет необходимости, мистер Гиббс. Все под контролем. — отрезал Джеймс, закладывая штурвал, — Вы знаете, что делать. Приступайте. Мистер Гиббс на мгновение задержался, словно хотел сказать ещё что-то, но, встретившись с хладнокровным взглядом лейтенанта, лишь коротко кивнул. — Так точно! — он резко рубанул рукой, оборачиваясь к команде. — По местам! Ослабить фок-шкоты, крепить бизань! Всем держать снасти! Паруса на гитовы, живо! Живо! Не хватало нам пойти кормой к Нептуну! Джеймс остался на мостике, под завывающим небом, следя за тем, как море сгущается перед ними — серое, бесформенное, тяжёлое. Он держал руль, чувствуя, как каждое усилие отдаётся в сухожилиях и сковывает плечи, — корабль тяжело поднимался на гребень и гулко оседал вниз, вода хлестала по палубе, команда выкрикивала короткие приказы и ответы, а Гиббс, прищурив глаза, следил за небом и ветром, словно читал их тайный язык. Наконец крики матросов смешались с рёвом моря, и корабль словно вздрогнул, меняя дыхание. Джеймс повернулся к губернатору, все еще стоявшему в растерянности у лееров, бледному, как полотно. — Сэр, — сказал он твердо и коротко, — где ваша дочь? — В каюте, разумеется, — ответил тот, — Ей велено оставаться там, пока шторм не утихнет. Пожалуй, я должен сейчас быть с ней. Я должен.. идти… С трудом удерживая равновесие, Суонн уже направился к лестнице. Но корабль качнуло так, что он едва устоял на ногах. — Это уже небезопасно, — резко остановил его Джеймс. — Сейчас держитесь ближе к мачте и хватайтесь за реи. Не отходите ни на шаг, что бы ни случилось. Здесь — ваше единственное безопасное место. Губернатор кивнул, не пытаясь возразить, и его пальцы дрожью вцепились в мокрое дерево. Быстрым взглядом палубу он окинул палубу, — И вдруг замер, словно удар пришёлся прямо в сердце. В глазах его застыло невыразимое, почти животное выражение ужаса. — Боже милостивый... Джеймс перевёл дыхание, мгновенно оборачиваясь в сторону его взгляда. И все внутри оборвалось — Словно не замечая дождя, не замечая шторма, в светлом платье, неестественно хрупкая на фоне рваного горизонта, ослеплённая брызгами и словно потерянная в этой ревущей тьме, она стояла на палубе слишком близко к борту, тонкая фигура, словно призрак в водяной пелене, и пыталась удержаться за снасть, не замечая, как каждая новая волна грозит сорвать её с ног. Он хотел крикнуть — но губы пересохли от солёных брызг, а голос застрял в горле, и в тот же миг штурвал в руках дёрнуло так резко, что он на миг потерял равновесие, и корабль, повинуясь стихии, накренился сильнее, чем позволяла судьба. Элизабет вскрикнула — звук, пронзивший всё вокруг, тонкий и страшный, — и её силуэт сорвался с палубы в ревущее море. Джеймс не помнил, как сорвался с места. Не видел он ни парусов, ни команды, ни даже грозового неба, — мир сузился до одного лишь мгновения: только белое пятно её платья, исчезающее в тёмной глубине. Всё тело рванулось вперёд, быстрее, чем могли успеть мысли, быстрее, чем страх добрался до разума. Перила ударили в бок, но он не почувствовал боли, пальцы вцепились в воздух, в ткань, в запястье. Рывок. И хрупкое тело повисло в пустоте над темным бушующим морем, и с одной-единственной точкой опоры. Запястье под пальцами казалось тонким, ломким. Волна разбилась о борт с силой, осыпав лицо ледяными брызгами. Элизабет взвизгнула, пальцы её судорожно цеплялись за его руку, но мокрая кожа скользила, и ногти оставляли на ладони красные полосы. Джеймс услышал собственное дыхание — тяжёлое, сбившееся, сердце гремело в ушах, заглушая шум моря. Он не видел ничего, кроме её глаз — распахнутых, полных ужаса. — Держись, — прорычал он, но голос утонул в гуле волн. Он потянул её вверх, напрягая все силы. Мокрый камзол стягивал движения, пальцы немели от напряжения, но он не мог позволить себе ослабить хватку. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Судно резко качнуло. Ноги соскользнули, колено ударилось о палубу, но он не разжал рук. Новая волна грохнулась в борт, на миг всё погрузилось в хаос шума и брызг. Еще одно последнее усилие. И вот — её лёгкое тело скользнуло вверх, руки стиснули плечи, пальцы вжались в ткань камзола, судорожный вдох вырвался совсем рядом, у самого уха, — еще один, последний рывок, — и рухнув вслед за ним на мокрую палубу, она замерла, вцепившись в него так, будто за его спиной существовал единственный на свете надёжный остров, за который еще можно держаться. А за его пределами — только пустота. Не успев толком перевести дыхание, он оторвал её руки от себя, с силой, почти грубо, и яростно, срывающимся голосом крикнул: — Какого черта! Зачем?! Зачем ты пришла? Но она молчала. Губы ее побелели, дыхание рвалось короткими судорожными вздохами, в глазах ещё стоял ужас. Он смотрел на неё, всё ещё сжимая её за плечи, и видел, что слова не достигают её, что она словно все еще там — в бездне, куда её унесло бурной волной. Она дрожала. И эта мелкая дрожь, что сотрясала её тело, передавалась сквозь мокрую ткань прямо ему в грудь. Не просто от холода, нет — так дрожат, когда пережитый страх ещё сжимает изнутри, не отпускает, сдавливает лёгкие. Злость вдруг схлынула, уступая место чему-то другому, и он уже мягче, почти шёпотом спросил: — Ты в порядке?.. Слышишь меня? Ответа не было. Она лишь смотрела на него потерянным взглядом, в котором смешались страх, слабость и что-то безымянное, что невозможно описать словами. — Я только… Я хотела… Голова её склонилась к его плечу, тёплое дыхание коснулось шеи, сбивчивое, прерывистое. — Джеймс… А потом он услышал. Тихий всхлип. Почти неразличимый в шуме волн, но для него этот звук заглушил всё остальное. Её плечи вздрогнули, коротко, едва заметно, а он почувствовал, как что-то болезненно сжалось внутри. Испуганная. Беззащитная. Прижавшись к его плечу, она плакала. Плакала навзрыд. Волна подкатилась с новой силой, но она не двигалась, только судорожно вздрагивала, прижимаясь крепче, словно без этого её могла снова накрыть пучина. Полулежа на мокрой палубе, он тяжело дышал, сердце гулко стучало в ушах, и он не сразу понял, что обнимает её. Но, осознав это, не разжал рук. Они сами сомкнулись вокруг нее крепче, укрывая её от ветра, от шума, от самой мысли, что она могла легко выскользнуть из его пальцев ещё секунду назад. Словно желая убедить её, себя, кого угодно — она жива. Она в безопасности. Здесь, в его руках. — Не бойся. Всё хорошо, — сказал он едва слышно. Голос сорвался, хриплым эхом потерявшись в шуме волн и гремящего в ушах сердца. Словно слова предназначались не только ей, но и себе самому, — Всё будет хорошо… И лишь тогда тяжёлой волной вдруг накатила на него такая смертельная усталость, что он на миг перестал различать, где кончается собственное тело и начинается мир. Всё вокруг дрожало и мерцало сквозь прозрачную дымку — палуба уходила из-под ног, бежала куда-то вглубь, и взгляд, словно раненая птица, взлетал выше, цепляясь за мокрые канаты, за скользкие от дождя реи, за обрывки облаков, в которых уже зияли светлые прорехи, точно в сером полотне кто-то неосторожно прорезал щели, выпуская застывшее небо. И слыша лишь ее дыхание, он хотел закрыть глаза и исчезнуть в этих облаках, потеряться в их рваных прорезях, отдать себя ветру без остатка, но сквозь зыбь, сквозь полусонное мерцание вдруг проступила фигура — неподвижный и чёрный силуэт у штурвала, стоявший так, словно был продолжением корабля, вечный страж на границе моря и неба. И в одно мгновение его пронзило, как вспышкой. И в груди что-то дрогнуло: словно море само, стихнув, подсветило ему истину — о том, что только что случилось, и от этого осознания холод прошёл по коже сильнее, чем от любой волны. Рывком он разжал руки, на которых еще ощущалось слабое тепло. В следующее мгновение Джеймс почувствовал, как она вздрогнула от неожиданности. — Не уходи… пожалуйста… Не слыша более ни шума моря, ни толпы приближающихся к ним шагов, он лишь чувствовал, как её пальцы еще на миг судорожно цеплялись за его рукав, прежде чем ослабнуть. И собравшись с духом, словно отрывая себя силой, он резко поднялся на ноги и сделал шаг назад. Мир вокруг покачнулся вновь. В следующий миг ее обступили какие-то люди, безликие, призрачные, словно тени. Они произносили какие-то слова, что-то восклицали, разводили руками. Но он едва ли то слышал. Он не мог оторвать глаз. Заплаканная, дрожащая, беззащитная, словно в момент потерявшая всякую опору — Элизабет сидела на мокрой палубе, озираясь вокруг. Губы её дрожали, взгляд метался по сторонам, по лицам людей, обступивших ее. Судорожное дыхание, сбивчивые всхлипы, которые она пыталась сдержать. Тонкие руки прижаты к груди, словно защищаясь от всего вокруг. Влажные пряди липли к щёкам, а в уголках губ замирала дрожь. Такая хрупкая, такая потерянная, что внутри него всё сжалось в болезненном порыве шагнуть к ней снова. Он не должен. Не должен. Но всё в нём протестовало против этого "не должен". Губернатор уже наклонялся к ней, осматривал, говорил что-то — но Джеймс не слышал. Он только смотрел, как беспомощно она цепляется за отцовские руки, и впервые за долгие годы почувствовал лишь отчаяние. И ослепляющее, как молния, осознание. Губернатор опустился на одно колено возле дочери. — Боже правый. Ты в порядке, милая? Элизабет кивнула, но сразу всхлипнула, словно этим движением выпустила наружу всю тревогу. — Папа… прости меня… прости… — голос сорвался, слова утонули в рыданиях. Суонн аккуратно подхватил её на руки, прижал к себе. — Я не хотела… я… — Все хорошо, ты спасена. Скоро мы будем дома, — голос ее отца дрогнул, но в нём слышалось больше тревоги, чем упрёка. — Но скажи на милость, о чём ты только думала? Я же велел тебе сидеть в каюте. Элизабет вцепилась в его плечо. — Я… Мне показалось… я увидела корабль. Такой страшный… с чёрными парусами… На нём был пиратский флаг… Джеймс почувствовал, как холод пронзил всё тело вновь. Суонн поднял на него глаза. Тяжёлый, пронизывающий взгляд. Джеймс смотрел вниз, но ощущал, как это молчание давит на грудь. Губернатор перевёл дыхание, поднялся на ноги, не выпуская дочь из рук. — Никаких больше глупых книг, тебе понятно? — Но, папа, я правда видела… — Не обсуждается. Он отвернулся, направляясь к каютам. Элизабет снова всхлипнула, но спорить не стала. Тонкие пальцы сжали ворот его камзола, и она уткнулась в плечо отца, пряча лицо. Джеймс проводил их взглядом. Горло сдавило, а внутри что-то мучительно сжалось. Осознание захлестнуло с новой силой. Это случилось по его вине. Губернатор доверил ему безопасность своей единственной дочери. И он подвёл его. Пальцы сами потянулись к рукаву, туда, где ещё несколько мгновений назад цеплялась Элизабет. Холодное, пустое место. Злость и ненависть накатила и разбилась о борт очередной сокрушающей волной. Ненависть к самому себе.

***

Вечер опускался на палубу тихо и вязко, море дышало ровно, будто само утомилось от утренней ярости. И здесь, на корме, каждом отблеске фонаря, было вновь все как всегда — в каждом порыве ветра слышался знакомый звонкий голос. Но теперь, едва померещившись, он тут же ускользал в тишину, словно призрак. Джеймс вслушивался в шаги, в голоса матросов, ловил каждый шорох, в глубине души надеясь услышать за спиной звук ее невесомых шагов, увидеть знакомую лёгкую фигуру, тёмные волосы и взгляд, в котором когда-то пряталось солнце. Увидеть хоть на миг и убедиться, что с ней все в порядке. Но ночь сгущалась над головой, все такая же тихая и пустая, и с каждой минутой тревога расползалась по сердцу холодными волнами, превращая ожидание в сущую пытку. — Добрый вечер, лейтенант. Шаги за спиной заставили его обернуться. В свете фонаря обозначился высокий силуэт губернатора. Движения его были спокойны, голос звучал безупречно учтиво: — Море сегодня словно и не знало шторма, не так ли? Джеймс коротко кивнул, сцепив руки за спиной, стараясь скрыть дрожь в пальцах. — Так точно, сэр. Оно порой бывает... непредсказуемым. До такой степени, что само себя не узнает. — Согласен с вами. Что ж, пожалуй, перейду сразу к делу… Губернатор приблизился к борту, оглядев гладкую поверхность воды. Затем откашлялся и произнес: — Я решил прийти сюда, дабы выразить вам благодарность за мужество, проявленное этим утром. И за спасение моей дочери. Посему по прибытии в Порт-Роял я намерен представить вас к высокой награде. — Не стоит, — ответ прозвучал твёрдо, хотя внутри всё горело. — Я сделал это вовсе не ради наград. — Что ж, — губернатор чуть склонил голову, — будь по-вашему. Рад, что все уцелели. Однако я решил позаботиться о том, чтобы подобное больше не повторилось. И вам, лейтенант, стоит об этом задуматься. Он уже собирался удалиться, но Джеймс, собравшись с духом, все же спросил: — Если позволите вопрос, сэр. Мисс Суонн… я не видел ее сегодня. Она в порядке? — Совершенно, — прозвучал сдержанный ответ. — Но как я и сказал, подобного вновь я не допущу. Поэтому принял решение, что до самого прибытия в Порт-Роял Элизабет останется в своей каюте. Для ее же блага. При звуке этих слов, сказанных столь непреклонным тоном, сердце болезненно сжалось. И прежде, чем разум успел их удержать, мысли сами сорвались с его губ: — Запереть её в каюте — всё равно что задушить! Губернатор резко обернулся, темные брови его сошлись. — Прошу прощения? Джеймс выпрямился, осознав всю дерзость сказанного только что, и поспешно смягчил тон. Голос зазвучал ровнее, но в каждом слове чувствовалось внутреннее волнение: — Простите, сэр. Я хотел сказать… вряд ли до дня прибытия с нами вновь случится нечто подобное. И мисс Суонн… рассказывала мне о том, как любит море, свежий ветер, простор палубы. Для неё каждый миг под небом ценнее замкнутых стен. И совсем лишить её этого, на мой взгляд, было бы… крайне жестоко… Губернатор смотрел на него в упор и затем сделав шаг навстречу. — Признаться, не думал, что это вас это беспокоит, — взгляд его потемнел, голос обрел холодную твердь, — Однако, буду Вам безмерно признателен, если вы позволите мне самому решать, что лучше для моей дочери. Она уже и так прошла через многое, больше рисковать ее безопасностью я не стану. В конце концов, Элизабет и сама отлично осознает свои грядущие обязательства перед короной и страной. У нас уже заключен договор с губернатором Мартиники. И слова эти ударили, как холодная волна. — Что вы имеете ввиду? — Вы отлично понимаете, лейтенант. — губернатор поправил складку на рукаве, — Вы как никто должны знать, что в это непростое время во имя прочного благополучия колоний Его величеству необходимы выгодные союзы. Вот и я — считаю своим долгом обеспечить нам всем достойное будущее. Суонн произнес это с такой непоколебимой уверенностью, словно речь шла не о судьбе живого человека, а о расчёте на шахматной доске. Джеймс ощутил, будто земля под ногами пошатнулась, и в груди поднялся глухой протест, жгучий, нестерпимый. Но долг заставил его голос звучать ровно, пусть и с оттенком горечи: — Понимаю, сэр… И полагаю, именно благополучие колоний — это первое, о чем вам следует позаботиться… Суонн некоторое время всматривался в него, словно пытался уловить скрытый смысл. — Я смотрю, вас очень заботит судьба моей дочери, не так ли, лейтенант? — слова были брошены тихо, но неумолимо. — Однако, насколько мне известно, вы лишь сопровождаете нас в этом плавании. Ваше дело — корабль. Так что позвольте попросить вас: чтобы мы все добрались в Порт-Роял живыми, окажите мне честь и займитесь своими прямыми обязанностями. Железо приказа прорезало воздух. Джеймс опустил взгляд: — Есть, сэр. Губернатор сдержанно кивнул и растворился в тени, оставив его наедине с пустотой палубы и раздавленной тоской, где каждый вдох теперь отдавался лишь болью и бессилием. Приказ есть приказ. И весь следующий день прошёл в сплошной тревоге. Мысли метались, не давая покоя, а тело словно жило само по себе — пальцы дрожали, все буквально валилось из рук, а каждое движение отдавалось напряжением в плечах. Пожалуй, впервые в его жизни служба шла до такой степени ни к чёрту. Солдаты на корабле явно замечали рассеянность их лейтенанта, но никто не осмеливался что-либо сказать. И всё же, когда вечер затянул небо холодной мглой, Джеймс, сам того не понимая, зачем, но вновь оказался там, на темной корме. Стоял, опустив голову, опершись о борт, вглядываясь в темноту моря, слушая, как волны медленно омывают корпус корабля. Он уже ничего не ждал, ни во что не верил, но напряжение отчего-то сковывало его сильнее, чем любой страх, что он испытывал прежде. Внутри гулко звучали последние слова губернатора, и каждое — словно удар колокола, возвещавший приговор. Мысли тянулись цепью — смириться, принять, забыть, ведь так требует долг и рассудок. Но сердце упорно рвалось прочь, отказываясь подчиниться. Он видел перед собой её улыбку, её глаза, полные жизни и света, и с ужасом понимал: ни расстояния, ни время уже не способны будут вытравить из мыслей этот образ. Пустота росла в груди, тяжёлая, невыносимая. Он пытался убедить себя, что обязан выдержать, что иного пути нет, но с каждым мгновением эта борьба становилась похожа на отчаянную оборону без оружия, где враг — собственное сердце. Ветер приносил с палубы отголоски её смеха, и даже в тишине ему чудился её голос. И тогда он понял — смирение недостижимо, можно лишь жить, сжимая зубы, пряча тоску и притворяясь, будто мир вокруг остался целым. Во внутреннем кармане камзола по-прежнему лежало письмо с сургучной печатью и подписью адмирала, и теперь сквозь ткань рубашки словно жгло огнем. Но приказ есть приказ, и до окончания пути оставались считанные дни, стоило думать о дальнейших служебных делах, что ожидали его в Порт-Рояле и не терпели отлагательств. Но теперь это стало решительно невозможно. Теперь всякий раз, когда закрывал он глаза, в темноте того мгновения перед ним продолжала стоять лишь её фигура. Там, возле самого борта корабля, качаясь на волнах, держась одной рукой за трос. За секунду до того как сорваться и полететь в пропасть. И смертельный страх сковывал душу снова и снова. — Джеймс… Сердце пропустило удар. Он обернулся. Маленькая тень, освещённая слабым светом фонаря — она и правда стояла здесь, совсем как и прежде. Живая, невредимая. — Я сбежала… — тихо произнесла она, словно отвечая на его немой вопрос. И всё же внутри что-то болезненно сжалось. На мгновение хотелось просто дышать этим видом, просто убедиться, что с ней действительно всё в порядке. Но он подавил этот порыв, отстранённо выпрямился, позволил голосу прозвучать твёрдо: — Ступайте к себе, мисс Суонн. Вам не стоит больше приходить сюда. Но словно его слов не было сказано и вовсе — она невозмутимо подошла ближе, встала рядом у борта. — Не бойтесь, отцу я ничего не сказала, — спокойно произнесла она, наблюдая за игрой света на чёрных волнах. — Он думает, что я просто начиталась книг. Так что можете быть спокойны: вашему повышению ничего не угрожает. Ему понадобилось мгновение, чтобы осознать смысл её слов. — Что?.. Повышению? — он резко повернул к ней голову. — Думаешь, меня это волнует? — А разве нет? Он опешил так, что в груди едва доставало воздуха. — Ч-что?.. Нет! Она вскинула на него взгляд, в её глазах читалось недоумение, словно за вчерашний день не произошло абсолютно ничего необычного. — Но вы явно обеспокоены чем-то, — сказала она. — Я же вижу. Что же тогда вас так волнует? — Что меня волнует?! Уму непостижимо. Он сжал кулаки, шагнув ближе к ней, но тут же отвернулся, не в силах произнести ни слова. — Не важно. Удивительно, что тебя, кажется, не волнует ничего. Даже то, что вчера ты легко могла погибнуть. Тебе же было велено оставаться в каюте, а ты что сделала? Элизабет внимательно смотрела на него, будто впервые слышала такую интонацию в его голосе. Потом равнодушно пожала плечами. — Погибнуть… Ну и что? — тихо ответила она, — Подумаешь. Кому какое дело. Он застыл, не веря своим ушам. — Лучше уж погибнуть так, в морской пучине, но на свободе… — она отвела взгляд к горизонту. — Чем всю жизнь прожить взаперти. Джеймс не сразу нашёл в себе силы сказать хоть что-то. — Что ты говоришь… — слова словно застряли в горле. — И это твое оправдание? Она не ответила, лишь молча подняла на него глаза и вздохнула. — Я не собираюсь ни перед кем оправдываться. Я уже достаточно времени в своей жизни провела под замком. Затем медленно она приблизилась и опустилась на деревянный ящик у борта, прижав к груди и обхватив руками колени. Сжавшись, словно маленькая птичка, всем сердцем мечтающая вырваться в небо. — Знаешь, всё то, что ты мне рассказывал… Все эти истории об отважных моряках… Я так много об этом думала, и просто не могла больше там оставаться, — её печальный голос звучал тише, но в нём звенела искренность. — Мне казалось, я смогу помочь. И я лишь хотела это почувствовать… увидеть своими глазами. Хоть самую малость. Хотела узнать, что значит быть… свободной. Она закрыла глаза и глубоко вздохнула. Её голос звучал тихо, ровно, но за этой сдержанностью угадывалось что-то ломкое, едва уловимое. Свет фонаря мягко высвечивал её профиль, тонкие черты казались почти хрупкими в этом мягком золотистом свете. Джеймс смотрел на неё и вдруг остро ощутил, как мало знает о ней на самом деле. Да, он видел её решительность, знал её острый ум, её живость и стремление к свободе. Но сейчас перед ним сидела не своенравная дочь губернатора, не юная леди, чьё поведение часто ставило его в тупик, а девушка, которой просто не хватало воздуха. — Я все отлично понимаю. Я могу мечтать о чем угодно, но знаю, что реальность совсем иная. И когда мы приедем в город, выбора у меня уже не останется. Отец снова посадит меня под замок, запрет дома с вышивкой и пыльными книгами… Он теперь слишком опекает меня. С тех пор, как мамы не стало. Я хорошо это помню. В день, когда это случилось, он не сказал мне ни слова. И во всём Лондоне не осталось ни одного человека, кто смог бы меня понять. — ее голос дрогнул, и она быстро вытерла щеку рукавом платья, — Думаю, что и в этом новом городе будет все то же самое... А когда придет время, он выдаст меня за какого-то наследника из соседней колонии. Я знаю, так все говорят. Там, вроде бы, все уже решено. И все, что мне останется — лишь с этим смириться... Он слушал её слова, и каждая фраза резала глубже, чем мог вынести. Элизабет говорила спокойно, почти насмешливо, а у него внутри поднималась волна, от которой едва не дрогнул голос. Джеймс задержал дыхание, взгляд его невольно скользнул в сторону, будто искал спасения в пустоте горизонта. Несколько секунд он боролся с собой, с тем, что никак не должно было сорваться с языка, и всё же произнёс: — Ты знаешь.. тебе не обязательно делать все так, как он скажет. Она нахмурилась, будто не расслышала: — Что.. Что ты имеешь ввиду? Разве у меня есть выбор… — Ты никогда не говорила ему,.. чего хочешь сама? — Чего хочу я… — повторила она тихо, задумавшись, и на миг её взгляд задержался на его лице, как вспышка огня, озарившая ночь. Но тут же она отвернулась, пряча глаза, и резко произнесла: — Нет.. Ему ни к чему об этом знать. Как бы ни я относилась к его решению, в конце концов это мой долг. Но только какое тебе до этого дело? — Мне?... Он открыл было рот, чуть было не сказав правду, но язык словно прирос к нёбу. И секунду стоял неподвижно, потом отступил в тень, пряча растерянность за суровой маской. — Никакого. Мне все равно, поступай как хочешь, — что-то внутри него дрогнуло, но собрав все свое самообладание, он вернул голосу холодную размеренность, — Просто как ты собираешься безоговорочно слушаться его в выборе своей судьбы, если не в силах исполнить даже простую просьбу — остаться в каюте? Он произнёс это резче, чем рассчитывал, и слова, едва сорвавшись, зазвенели в тишине, будто удар колокола. Она вспыхнула мгновенно, глаза сверкнули, дыхание стало короче, но уже в следующую секунду пламя в её взгляде померкло, уступив место усталости. Она опустила голову, тонкие плечи дрогнули, и весь задор, ещё мгновение назад наполнявший её голос, растворился без следа. Он видел, как она едва заметно сжала пальцы в складках платья, словно собираясь возразить, но слова так и не нашли выхода. Тишина вытянулась между ними, тяжелее любого упрёка, и от неё ему стало нестерпимо пусто, будто он сам лишил её сил. — Послушай, я все понимаю.. — произнес он устало, почти отрешённо, словно все силы были выброшены в шторм вместе с хлынувшими волнами, — Но взрослый человек должен в первую очередь думать головой, рассуждать здраво. Какой, скажи на милость, был смысл в том, чтобы так глупо рисковать своей жизнью? Волны лениво покачивали корабль, лёгкий бриз играл с краями парусов, наполняя их ровным дыханием океана. Вечерний свет окрасил небо в мягкие золотистые и розоватые оттенки, но Элизабет не замечала этой красоты. Она сидела на деревянном ящике у борта, глядя на воду с пустым, отрешённым взглядом. — Наверное, ты прав.. — тихо произнесла она после долгой паузы, и губы её дрогнули, — Но правда в том, что… когда начался шторм, а отец не вернулся… я так за него испугалась. И мне уже было всё равно, что станет со мной — я должна была его найти… Мне делалось не по себе от мысли, что я могу потерять и его. Он лишь вздохнул, покачав головой, и в голосе его зазвучала суровая прямота, будто железо скрежетнуло о камень: — Все же это не повод подвергать опасности и себя. — Я люблю его, понимаешь? Да, порой он… бывает строгим, но он бесконечно мне дорог. Он — все, что у меня есть. И чтобы его спасти, я бы пожертвовала чем угодно. Как бы ты поступил на моем месте? — Так рисковать своей жизнью — просто не разумно. Я поступил бы иначе. — Вот значит как? Неужели! — она резко обернулась, вспыхнув, как искра от натянутой струны, — А я помню другое. Он нахмурился. — В каком смысле? — Разве разумно было то, что сделал ты? В её голосе прорезалась едкая горечь, но в глазах, напротив, дрожала боль. — Ты же стоял тогда у штурвала, я видела. Раз повышение тебя не волнует, какая тебе разница, погибла бы я или нет? Зачем тебе было подвергать смертельной опасности и себя и всех этих людей на корабле только ради того, что бы.. Вдруг она осеклась. Слова будто обожгли её собственные уста, и дыхание споткнулось в груди. Истина, догнавшая её, встала между ними почти осязаемо. Он тут же отвёл взгляд — резко, судорожно, словно хотел спрятать что-то, что уже было видно слишком ясно. — Джеймс… — её голос стал едва слышным, но в нём звенело то, что нельзя было отмахнуть ни гневом, ни холодом. — Нет, это… Он отвернулся, почти в панике, как будто искал путь отступления и уже сделал шаг прочь, решительно, порывисто, но она успела подняться и схватить его за руку. — Подожди. Пожалуйста… Он замер. Её холодные пальцы дрожали на его запястье, обжигая что-то потаенное в самой глубине души, но не отпуская. Некоторое время в нём боролась решимость уйти и какая-то невидимая сила, неудержимо тянувшая обратно. Наконец со вздохом он опустил плечи и медленно, не поднимая глаз, сделал полшага назад. Элизабет не выпускала его руку, и в этом невесомом прикосновении было больше силы, чем в любых словах. — Все в порядке. Прости меня, это было грубо. Знаешь, я.. я всё же должна поблагодарить тебя. Он всё ещё пытался спрятать взгляд, будто сама возможность встретиться с её глазами грозила обнажить в нём то, чего нельзя было произнести вслух, — и всё же её слова, дрожь в ее голосе заставили его сердце замереть, а дыхание — потерять равновесие. — За что? — сорвалось с его губ так тихо, что сам он едва расслышал собственный голос. — Это было… Это было меньшее, что я мог… меньше, чем я должен был сделать. Он пытался подобрать слова, но они путались в голове, прерывались, и он вдруг почувствовал, что голос дрожит, будто он стоит не перед ней, а перед собственной правдой, от которой уже невозможно никуда деться. Она молчала, но он чувствовал, как меняется её дыхание — такое же сбивчивое, такое же дрожащие, как его собственное. — Когда спас мне жизнь? — произнесла она едва слышно, но в этом голосе была серьезность, и в то же время что-то тёплое, неуловимо личное, — Поверь, это и впрямь меньшее… из всего, что ты для меня сделал. Только море шумело внизу, только слабый ветер касался лица, и странная теплота чувствовалась в этом неподвижном воздухе. И тогда наконец он поднял глаза. И в то же мгновение, словно по беззвучному знаку, весь мир вокруг затаил дыхание, замер в напряжённой, трепетной тишине, уступая место одному-единственному ощущению, одному-единственному взгляду, обращенному к нему с такой силой, что казалось — если он сделает хоть одно неловкое движение, всё рассыплется, исчезнет, как хрупкий мираж. В её глазах отражалась вся та боль, через которую она прошла — и не как страдание, а как глубинный опыт, переросший в свет. Сначала он уловил тень — невыносимо знакомую, почти болезненно близкую — тень тоски, той самой, что тянется из сердца в сердце, как тончайшая нить из тумана, незримая и потому вечная. Тоски по чему-то утраченному ещё до того, как это было названо. Но за этой болью — вспыхнуло нечто иное, удивительное, невыразимое словами: счастье. Настоящее, обжигающее, дрожащее на ресницах, сдерживаемое из последних сил — не потому, что его стыдятся, а потому, что страшатся поверить. Страх, что стоит признать его вслух — оно исчезнет, как иллюзия, как нечто невозможное. Но оно не исчезло. Он увидел, как оно вырывается наружу — в резком, прерывистом выдохе, в легком дрожании губ, в подступающих к глазам слезах, которым она не позволяла пролиться. Упрямо, гордо, отчаянно она пыталась скрыть в себе то, что уже не в силах удержать. И в этом было всё — её безмолвное признание, её внутренняя борьба, её душа, рвущаяся к нему, словно птица, расправляющая крылья перед прыжком. А он стоял перед ней — и, не проронив ни слова, про себя молился о невозможном: чтобы это мгновение — такое чистое, как первый снег, как первый луч солнца на рассвете, — осталось, замерло, задержалось в веках. Чтобы он мог остаться в этом взгляде навечно. Потому что это было оно — то самое, к чему он шёл всю жизнь вслепую, сам не зная, чего ищет; то, что, однажды увидев, не спутаешь ни с чем и не забудешь никогда. Он знал это так же ясно, как белый день — и проклинал себя за это. И видел, как вся она, до последней черточки, рвётся к нему — не телом, а сердцем, не словами, а внутренним, глубинным движением, тем самым, которое невозможно подделать. Она ещё держала себя в рамках, ещё старалась, ещё сражалась с собой — но держалась уже на тончайшей ниточке, на одном-единственном дыхании, и даже стало страшно — еще всего лишь один неосторожный вздох, взгляд, движение, — и она рухнет, сломается, сорвётся… И всё же... Это было выше его сил. И он произнес тихо. Почти шёпотом. Почти нечаянно. — Элизабет… И в тот же миг последняя ниточка оборвалась. Почти бесшумно, порывисто, будто сама не успела подумать, прежде чем сделать это, она сорвалась — и в следующую секунду тонкие, худенькие руки с ободранными локтями, пахнущие солнцем и морем, сомкнулись вокруг его шеи, прячась, словно в убежище, от мира, слишком большого, слишком жестокого. Он среагировал мгновенно, даже не успев подумать, позволить себе усомниться — ответил инстинктивно, всем телом, всем сердцем, будто это не он, не тот самый человек, который давно разучился быть живым. Обнял крепко, осторожно, словно прижал к себе не ее, а хрупкое воспоминание, слишком светлое, чтобы быть правдой, слишком настоящее, чтобы не разрушиться от одного резкого движения. — Никогда.. никогда так больше не делай. Обещай мне это. — Обещаю. Как утопающий хватается за луч света под водой, не надеясь на спасение, но цепляясь за него, потому что не может иначе. И в этой хрупкой фигуре, прижатой к его груди, в этом наивном, беззаветном жесте, не было ничего, кроме абсолютной веры — в него, в то, что он добрый, в то, что он справедливый, что он не позволит миру её сломать. И это оказалось сильнее любого приказа, любого принципа, любого сожаления. На краткий, мимолётный миг — между вдохом и выдохом — он позволил себе забыться. Позволил быть тем, кем никогда не имел права быть. Тем, кто нужен. Тем, кто счастлив. И на одно лишь это хрупкое мгновение весь мир вокруг сгустился, словно растворяясь в белой дымке. И казалось, что само время остановилось, а сердце перестало помнить прежний ритм. И затем всё стало одновременно близким и призрачным, будто сон вторгся в реальность, не оставляя больше ни границ, ни правил. И всё вокруг расплылось, словно свет сквозь воду, и он не понял, где заканчивается сон и начинается явь. Закрыв глаза, не дыша, он застыл, замер в тишине и лишь молча сдался, отдав без остатка всю свою боль, весь свой страх, всё, что таилось внутри, с головой растворяясь в этом бесконечном мгновении. И каждое новое разрывалось и срасталось в груди, трепетно, болезненно, счастливо — настолько, что казалось, можно умереть здесь и сейчас и не жалеть ни о чём. И всё происходило одновременно и нигде, словно тихий свет скользил между ними, оставляя лишь ощущение бесконечной полноты, к которой нельзя прикасаться словами. И в этой зыбкой, почти невесомости он понял лишь одно: что никогда в жизни уже не сможет отвести взгляд, не сможет отнять руки, не сможет удержать сердце — теперь принадлежавшее лишь ей, полностью и без остатка, даже если весь мир вокруг вздрогнет и провалится в адское пекло. И тогда она сказала это. Наконец-то прошептала ему на ухо сквозь слезы. Неуверенно, сбивчиво, еле слышно, словно боялась испортить момент словами: — Я люблю тебя, Джеймс… Когда ты рядом, мне не страшно. Мне ничего не страшно. Пусть так и останется навсегда. Прошу, скажи, что так и останется… В груди что-то содрогнулось — но не от боли. — Офицер должен быть выше слабостей. Разрешишь себе усомниться хоть на миг — проиграешь. И он замер. Мир, едва начавший казаться не таким чужим, снова рассыпался, словно корабль, ударившийся о подводную скалу. Всё, что он отгонял, отталкивал, хоронил под сдержанностью, вернулось с оглушающей ясностью. — Однако, насколько мне известно, вы лишь сопровождаете нас в этом плавании. Ваше дело — корабль. Окажите мне честь, займитесь своими прямыми обязанностями. Приказ есть приказ. Джеймс отшатнулся. Движение было почти грубым, спонтанным, как если бы он обжёгся. Быстро, резко, не глядя ей в глаза — он шагнул прочь, ближе к борту, туда, где ветер бил в лицо, как пощёчина. Там легче было говорить. Там проще было дышать. — Нет, мисс Суонн. Я сделал это, потому… — выговорил он с усилием, ровным, выученным тоном, пряча дрожь в пальцах, — потому что исполнял свои прямые обязанности. И не более того. Он не обернулся. Он не имел на это права. И потому держался за перила так крепко, будто только они и удерживали его на хрупкой грани рассудка. Голос прозвучал сухо, безразлично, но внутри все ещё полыхал жар недавнего потрясения. И, нахмурившись, он устремил взгляд в темноту горизонта, словно там мог найти ответы, которых у него не было. Волны неумолимо разбивались о борт корабля, но даже их шум не мог заглушить это тревожное чувство, поселившееся у него в груди. Он не оборачивался, но чувствовал, как она замерла в растерянности, ощутив эту внезапную холодность. — А вы... — её голос прозвучал тише, неуверенно, после короткой паузы. — Когда мы прибудем, вы останетесь служить у нас в городе? На несколько мгновений воцарилась тишина. А тонкий конверт с подписью адмирала в кармане камзола обратился десятитонным якорем, тянущим на самое дно. Время словно замедлилось, и единственным, что продолжало звучать, были низкие, приглушённые звуки качающегося корабля и неумолимый шум волн, как будто сам океан пытался заставить его вернуть мысли на место. Джеймс молчал. Он стоял, не шевелясь, сжав перила так, что побелели костяшки пальцев, и смотрел в темноту — туда, где чернильная гладь сливалась с небом, лишённым звёзд. Ветер бил в лицо, пронизывал до костей, но этого было мало, чтобы заглушить то, что огнем горело в груди, — дрожало и металось, сжималось и отпускало. Сожаление пришло не сразу, но накрыло волной — тяжелой, вязкой, как ил. Он вдруг понял: всё это было ошибкой. Глупой, опасной ошибкой, которую он допустил в тот первый вечер, позволив ей прийти на эту палубу. Позволив остаться. Позволив себе говорить с ней — слишком часто, слишком откровенно, не как с юной леди, не как с дочерью губернатора. А как с кем-то… кто напоминал, что он когда-то умел чувствовать. Он вспоминал, как легко она смеялась, как широко распахивала глаза, когда смотрела на горизонт. Как в её взгляде жило то, чего у него давно не было — искренняя, бесстрашная вера. И каждый раз, когда она смотрела так, сердце будто срывалось с якоря. Он чувствовал это — настоящим, живым, пугающим. А потому — недопустимым. Всё это нужно было оборвать. Еще тогда. Насмерть. Без шанса на возвращение. Даже если придётся разрубить не её чувства — а собственное сердце. Какая ирония. Прожить жизнь, убивая. Людей. Память. Совесть. И вот — убивать снова. Но теперь — то единственное, что светилось в этой беспросветной тьме. Убивать ради нее. Ради того, чтобы остаться собой. Чтобы быть достойным хотя бы её безграничного доверия — разрушив его. Он усмехнулся, и в этой улыбке не было ни грамма веселья. Отец был бы доволен. Несомненно. Так поступают мужчины его рода. Уничтожают всё, что любит их, прежде чем это сделает их слабыми. И вот он — совершенный сын своего отца. Убил. И остался жить. Если это можно будет назвать жизнью. — Это зависит не от меня, — наконец вымолвил он, чуть наклонив голову. — Есть приказы, и по долгу службы я обязан им подчиняться. Она тяжело вздохнула, и этот звук почему-то задел его сильнее, чем ей, вероятно, хотелось. — Почему вы спрашиваете, мисс Суонн? Разве кому-то вообще есть дело до меня и до того, где будет продолжена моя служба? Он сказал это почти насмешливо, но насмешка вышла глухой, обречённой. Он не ожидал ответа. Не рассчитывал его получить. — Конечно! Мне есть! Я говорю вам это сейчас совершенно искренне: я хотела бы, чтобы вы остались. А чего хотите вы? Ему показалось, что сердце пропустило удар. Он не ответил сразу, в глубине души слишком ошеломлённый прямотой её слов. — Я? — повторил он, словно не до конца понимая смысл. — Меня за всю жизнь никто об этом не спрашивал. Она не шелохнулась, и в её голосе появилось что-то отчаянное, словно она не хотела принимать этот ответ. — А если спросят? Он слегка повернул голову, взглянув на неё через плечо. — Что вы имеете в виду? Элизабет шагнула ближе, выпрямившись, словно собираясь с духом. — Если у вас будет выбор. Вы останетесь? Хотя бы на денёк. Ветер трепал её волосы, и пряди цеплялись за лицо, но она не убирала их, словно не замечая, продолжая смотреть на него, словно взглядом пыталась вытянуть из него правду. И сердце замерло вновь — в руках она сжимала аккуратно сложенный белый платок с гербом королевского флота. Он отвёл глаза. — Если бы я мог это решать... — он выдохнул, покачав головой, — но я не могу. Так что не вижу смысла больше говорить об этом. Она тяжело дышала. — У тебя что, только лишь одни чужие приказы в голове?! Правила, законы.. Тебе и впрямь так важно все это? — внезапно в её тихом голосе прорезался гнев. — До такой степени, что ты не слышишь собственных мыслей? Он вздрогнул, но не обернулся, удержавшись от ответа. Её слова задели что-то глубоко внутри, что-то, чего он не мог выразить словами. Он стиснул зубы. — Какое это имеет значение? Моя судьба была решена много лет назад. — Не делай вид, будто ты с этим согласен, будто не можешь ни на что повлиять. Я знаю, что это не так. — Ты ничего обо мне не знаешь, — он стоял к ней спиной, оперевшись о борт, опустив голову, его голос звучал тихо, но в нём уже слышалось напряжение, готовое вылиться в шторм. Он сжал кулаки из последних сил. — И уж тем более ничего еще не знаешь о том, как устроена жизнь. Тишина. Затем её шаги — как по лезвию ножа, как по тонкому льду — осторожные, нерешительные, приближающиеся. — Но Джеймс... я думала, ты мой друг. Мой... единственный друг. — ее голос дрогнул так, что в груди все сжалось тугим болезненным узлом, вот-вот готовым разорваться, — За всё время нашего пути... за всю мою жизнь никто не относился ко мне так же, как ты... Я думала… — Черт возьми, перестань! Хватит уже! Гром прогремел. Он резко обернулся, и голос сорвался на глухой, наполненный яростью звук, эхом ударившийся о мачты: — Что ты себе вообразила? Кто я по-твоему такой? Герой из твоих сказочных книг? Я тебе уже говорил, какая всё это чушь, но ты меня не слышишь! Повторяю еще раз: я не нанимался тебе в друзья, я здесь лишь потому, что делаю свою работу. Мой долг — сопроводить вас с отцом до места назначения, и я всего лишь исполняю приказ, это ясно? Моя судьба не в моей власти, я посвятил ее службе, а у тебя впереди вся жизнь. Не стоит заблуждаться, мисс Суонн, или ты забыла, чем это чуть не закончилось вчера?! Это лишь моя вина.. — почти прошептал он, затем снова вскинул голову, подавляя этот внезапный порыв слабости, снова срываясь на холодный командный тон, — Я пытался быть учтивым, но теперь говорю все как есть: мне следовало прогнать тебя в первый же день, когда ты пришла сюда! Поэтому в последний раз говорю тебе: исчезни с глаз моих долой и больше не возвращайся! Есть вопросы?! Собственный голос оглушил его. Он задыхался, ничего не видел и не слышал, его грудь тяжело вздымалась. В воздухе повисла звенящая тишина. Казалось, даже ветер на мгновение стих, потрясённый этой ослепляющей вспышкой. — Нет… И лишь затем он увидел её лицо. И что-то внутри резко оборвалось. Элизабет не шелохнулась. Она просто смотрела на него снизу вверх, не мигая, широко распахнутыми блестящими глазами, и в них застыло непонимание, шок, страх, и слёзы, как будто он только что с силой ударил её. Медленно, беззвучно, они покатились по её побледневшим щекам, и он замер, внезапно осознав, что только что произошло. — Послушай, я... — Нет! Прежде чем он успел сказать хоть что-то, она вспыхнула от ярости. И сделала шаг назад, и в глазах, помимо боли, зажёгся гнев. Она задыхалась от эмоций, слёзы смешивались со злостью, и от вида этих глаз его словно ударило. Он шагнул вперёд, протянул руку. — Элизабет Но она уже развернулась и бросилась прочь, всхлипывая, не в силах сдерживать рыдания. Он сделал шаг вперёд. И ещё один. Но вдруг остановился, покачнувшись. Грудь сдавило невыносимым чувством. И ветер, казалось, стал холоднее. Она исчезла в темноте, оставив его одного среди тихого, равнодушного моря. Сердце всё ещё билось быстро, словно пытаясь догнать то, что только что произошло. Он прикоснулся пальцами к тому месту на запястье, где минуту назад ощутил касание ее пальцев, и вдруг понял, что едва дышит. Только когда её силуэт окончательно скрылся за поворотом, он позволил себе вдохнуть по-настоящему. Тело, до этого напряжённое, будто натянутая тетива, вдруг ослабло, будто вместе с ней ушли последние силы, оставив его пустым и измождённым. С глубоким, дрожащим выдохом он медленно опустился на палубу, запрокинув голову к небу. Звёзды над головой кружились, словно в безумном хороводе, безмятежные, бесстрастные, равнодушные к тому, что только что случилось. Безразличные ко всему, что творилось в его душе. Он накрыл лицо ладонями. Боль, сдавливающая грудь, была не просто острой — она тянулась глухой, вязкой тяжестью, словно камень, намертво вдавленный в сердце. Мысли, одна за другой, рвались и путались, беспорядочно клубясь в голове. Одиночество, знакомое, привычное, которым он всегда жил, внезапно обрушилось на него с новой силой, но вдруг стало нестерпимым, чужим, враждебным. Он только что навсегда потерял человека, что был ему так близок. Снова. Но как это могло случиться? Как он мог не понять сразу, что сердце, несмотря на все его двадцать лет несчастной жизни, без остатка отданной закону, службе и железной муштре, — всё ещё способно откликаться на что-то человеческое? Он чувствовал, как с каждым днем, когда она была рядом, что-то неумолимо меняется внутри, и не знал, как с этим справиться. Он не привык к этому. Доверие, привязанность, необходимость в другом человеке — все эти чувства, что он когда-то пытался забыть, вдруг вернулись, нарушив его привычное спокойствие. Он пытался найти причину, объяснение, но это не давало ответа. Он всегда был один, всегда был таким, каким его сделали долг и обязательства, и был уверен, что всё это держит его на плаву. Но эта девочка… Она появилась в его жизни неожиданно и разрушила этот образ так легко, будто коснулась в нём чего-то, что он давно спрятал. Всё то, что было чем-то чуждым раньше, теперь вдруг стало частью души. — Но ведь он спас вам жизнь. Разве благородное сердце делает человека плохим? Он бы не сказал, что в его жизни было много добрых сердец, но те её слова оставались с ним, кружа вокруг, как запах свежего дождя на сухой земле. Он чувствовал, как это меняет его, заставляет сомневаться в своей привычной роли. Он снова скользил взглядом по темной палубе, с замиранием сердца прислушиваясь к удаляющимся тихим знакомым шагам. В голове мелькали обрывки мыслей. Как можно было так просто разрушить возводимые годами каменные стены? Как она это сделала? Он пытался представить, каким он был раньше, — строгий, безжалостный, укрытый в своем мире правил и обязательств. А теперь… что? Полулежа на палубе, совершенно без сил, он растворялся среди калейдоскопа бескрайних звезд, что вращались над головой диким хороводом, как раненный солдат на поле отгремевшей битвы, едва дыша от боли, от разрывающегося на куски сердца. И уже ничего, ничего не понимал. Он всегда знал, что этот момент неизбежен. Он знал, что рано или поздно придётся сделать это. Ради неё. Ради её же блага. Всё было правильно. Всё должно было быть так. И всё же… почему же тогда в одночасье рухнул весь его мир? Мир, что он выстроил из долга, порядка, правил, незыблемых, как скалы. Мир, в котором он был уверен. В котором он не сомневался. А теперь… Он не узнавал себя. Те слова, та злость, с которой он говорил ей это… Они были не достойны звания офицера. Они не должны были прозвучать. Но прозвучали. В нём что-то сломалось в тот миг, когда он увидел её глаза, полные слёз. Когда услышал в её голосе ту боль, которую сам же ей причинил. Эти слова застряли в сознании, повторяясь снова и снова, словно тень её голоса всё ещё стояла над ним. Он говорил себе, что так было правильно. Что так будет лучше. Что теперь всё вернётся на свои места. Что всё будет, как прежде. Но в глубине души знал — ничего уже не будет. Ничего. Он потерял её. А вместе с ней — и самого себя.

***

Течение времени на корабле казалось странным. То бежало быстро: и неделя в пути пролетала за считанные минуты, то вдруг стало растягиваться — в бесконечных бессонных часах до самого рассвета. Дни тянулись за днями теперь глухо и тяжело, словно вязкий, серый бесконечный сон, в котором всё происходило помимо него. Джеймс как и прежде исправно нёс службу, как и всегда, механически отдавал приказы, следил за порядком, обходил палубу, но всё это было теперь лишь пустой оболочкой, привычной, но безжизненной. Элизабет не выходила. И её отсутствие сперва резало, будто острая боль, а потом сделалось нестерпимым. День за днём он ловил себя на том, что неосознанно всюду ищет её взглядом. Но её не было ни среди офицеров, ни среди матросов, ни на палубе во время вечернего бриза, где прежде ей нравилось стоять, запрокинув голову к звёздам. Будто её и вовсе не существовало на этом корабле. Однажды на палубе он увидел губернатора. Тот был печален, его лицо выглядело осунувшимся, уставшим. Он коротко произнес пару формальных фраз и когда направился прочь, Джеймс сам для себя неожиданно задал вслух вопрос, что мучил его столь долгое время. — Ничего не могу понять, — тихо ответил Суонн, словно боясь произнести правду слишком громко. — Поначалу она не находила себе места. Всё рвалась на палубу, упрямо спорила, словно буря в крови у неё. А теперь… сидит, забившись в уголок. Ничего не ест, не говорит со мной, и лишь ночами я слышу, как она плачет. Я уже сдался и не раз предлагал ей выйти на воздух, но она отказывается наотрез. Клянусь богом… у меня сердце разрывается видеть её такой. Он помолчал, всмотрелся в тёмную даль и добавил, глухо, с надрывом: — Я подозреваю, что-то произошло. Что в день после шторма ей удалось сбежать. И вы с ней виделись. Не так ли? Джеймс сжал руки за спиной, чувствуя, как горечь подступает к горлу. — Да. Губернатор медленно повернулся к нему, взгляд его требовал ответа: — Что вы ей сказали, Джеймс? Он замер, пытаясь подобрать слова, но голос всё равно дрогнул: — По правде говоря, ничего. Это она сказала мне все. А я... лишь сделал то, что должен был. Исполнил ваш приказ, сэр. Суонн задержал на нём взгляд, словно колеблясь, затем с тяжёлым вздохом покачал головой. Не сказал ни слова. Просто развернулся и ушёл. Сложнее всего приходилось по ночам — Джеймс почти не спал. А когда всё же проваливался в сон, то просыпался в лихорадочном бреду, не в силах понять, что было реальностью, а что — обрывками тревожных, пугающих видений. Он бесконечно прокручивал в голове тот момент. Свои слова, чужие, жестокие. Вспоминал, как осел в её глазах страх, как слёзы замерли на ресницах, как гнев обожжённым лезвием прошёлся по голосу. Эти глаза стояли в сознании, врезавшись в память так же прочно, как её силуэт, исчезающий в темноте. И чем больше он думал, тем яснее понимал: это не её ненависть причиняла ему невыносимую боль. А его собственная вина. Ничего нельзя было исправить. Всё, что оставалось — снова стать таким, каким был прежде. Холодным, собранным, непоколебимым. Но он больше не мог. Со временем теряя всякую надежду. Ночь опускалась медленно. Тихо, будто опасаясь потревожить хрупкое равновесие. Ветер стих. Волны лениво катились под днищем, и каждый шаг на палубе казался слишком громким. Он был на ногах вот уже вторые сутки. Не чувствовал ни усталости, ни голода. Лишь это глухое, липкое чувство — как смола на пальцах, которую невозможно смыть. Позади послышались шаги. Он узнал их безошибочно. Только один человек ступал по палубе с этой тяжестью, словно нес на плечах не мешки с порохом, а чужие грехи. — Так и знал, что найду вас здесь, сэр. Он остановился рядом. Ни взгляда, ни слов о сути — лишь короткий кивок. Джеймс не повернулся. — Всё в порядке, мистер Гиббс. Можете не задерживаться. — Конечно. Только вот вы стоите тут уже целый час, глядя на мачту, как будто она вам ответит. Не лучше ли поговорить с кем-то чуть менее.. равнодушным? Он не ответил. Потому что не знал, как. Потому что ничего больше не было — кроме пустоты. И тишины, в которой звучал только её голос. В памяти. В ушах. В сердце. — Что здесь говорить.. Я знаю, что поступил, как было должно.. То есть как обычно. Но черт возьми.. никогда в жизни еще я ни о чем так не жалел. Какая глупость. Я совершил ошибку… — Да, все мы их совершаем порой. — снова проговорил Гиббс, словно задумчиво всматриваясь в темноту горизонта, — Я, знаете ли, однажды наблюдал, как капитан потерял весь груз — из-за шторма. Почти весь экипаж. Паруса — в клочья, якорь — на дне. Сидел потом на бочонке, прямо на палубе, будто сам утонул. Хотя ещё дышал. Только всё твердил: "Я ведь всё делал правильно..." — И что с ним стало?.. — Джеймс произнёс это почти шёпотом. Сам не зная — зачем. — Он выжил. Потому что вдруг понял: может, груз — и пропал. Но корабль — ещё на плаву. А если держать курс, даже не видя берега... он однажды всё равно появится. Джеймс опустил взгляд на черные волны, сжимая пальцы еще крепче. — Я потерял его из виду, — сказал он тихо, но ясно. — И теперь… будто больше вообще не вижу ничего. И знаю, что сам виноват в этом. Во всем, что со мной случилось.. Тьма сгущающейся ночи медленно поглощала горизонт, превращая море в безликую бездну, лишённую очертаний, цвета и времени. Волны скрипели у борта, словно нашёптывали кораблю старые тайны, которых он и сам, возможно, не помнил. Джеймс стоял у мачты, лицом к ветру, что приносил с собой солёный привкус памяти — тяжёлой, как пушки на палубе, и такой же безжалостной. Он вглядывался в темноту, но видел совсем другое. Видел палящий жар сражения, тени бьющихся людей, разящие удары, и того мальчишку — себя — лежащего в воде, в водовороте гнева, унижения и страха. Тогда всё и началось. Там, в чёрной пене, под грохот пушек и рёв голосов. — Мне кажется, вся моя жизнь полетела к чертям в тот день, семь лет назад, — слова вырвались почти шёпотом, но каждая — будто отсечена клинком, тяжело и с хрустом. — Атака на «Туманную Леди». Вы помните? Мистер Гиббс ответил не сразу: — Конечно, сэр. — Мы ведь схватили их, тех пиратов, верно? Сам Эдвард Тиг был у нас в руках. Тот день должен был стать нашей победой… Пальцы медленно сжались на серебряной рукояти кинжала за поясом. — И если бы не тот предатель в нашей команде, что помог этим мерзавцам уйти... если бы я только знал, кто именно это был… Металл был холодным, будто отвергал тепло его руки. Тот самый клинок. Его символ. Подарок. Насмешка. — Клянусь... — голос предательски дрогнул, но он продолжил, глядя в древесину мачты, словно в глаза своему прошлому. — Я бы нашёл его. И он заплатил бы. За то, что сделал со мной. Со всеми нами. Пальцы сжали рукоять до боли, и в дыхании застыла затаённая ярость. Клинок прорезал воздух с тихим свистом, и вошел в древесину мачты с такой силой и точностью, словно в самое сердце того, кто посмел тогда разрушить честь его семьи. Дерево треснуло, выдав резкий, металлический звон — отражение долгих лет обиды, предательства и невысказанной мести. Серебряное лезвие блеснуло в лунном свете, и отблеск играл на фамильном гербе, как напоминание о тяжести наследия и ожиданий, о презрении, что он нес сквозь годы. — Отец был прав. Я всегда чувствовал, что должен был погибнуть еще в тот день, — произнес Джеймс, не оборачиваясь, — Но с того момента, как я упал за борт… и пират… пират, что сбежал из плена… вытащил меня… — он сжал зубы, чувствуя, как позади снова поднимается тот взгляд отца — ледяной, равнодушный, пронизывающий. — Отец больше никогда не смотрел на меня так, как раньше. Как на сына. Только как на еще один позор семьи. Как на слабость, которую он так и не смог искоренить. Молчание, растянутое, как крик в пустоте. Он знал, что Гиббс не прервёт. И всё же слова прозвучали, негромкие, глухие: — Это не так. — Нет? — Джеймс обернулся, и в глазах его плескалась такая тьма, что любая буря позавидовала бы ей. — Я устал, мистер Гиббс. Устал притворяться. Устал верить, что смогу когда-нибудь стать тем, кем он хотел меня видеть. А теперь я даже в себе разобраться не могу... И потому допускаю одну ошибку за другой. Какой теперь из меня офицер? Слово повисло в воздухе, не найдя ответа. И, не сказав больше ни слова, Джеймс повернулся и пошёл прочь, не замечая ничего. — Когда-то я знал одного упрямого мальчишку, что служил у меня мичманом. Спокойный голос Гиббса за спиной заставил его остановиться. — Он тогда сказал мне: Я не хочу быть чьей-то тенью, — он произнес это тихо. Без малейшего укора. — А теперь представь себе: спустя столько лет тень его покойного папаши решает, хорошим ли он стал человеком. В несколько шагов он приблизился и, положив руку на плечо, развернул к себе лицом. — Послушай меня. Завязывай с этим. Каждый хоть раз делает глупость. Особенно когда думает, что поступает благородно. В этом ничего нет — нужно лишь признать свою ошибку и двигаться дальше, не сворачивая, согласно своему курсу. Повисла тишина, наполненная чем-то живым. — Думаете… берег всё ещё есть? — спросил Джеймс, глядя вперёд, будто пытаясь вырвать ответ у самого моря. Гиббс усмехнулся, мягко, без насмешки. — А как ты думаешь, почему море никогда не бывает по-настоящему тихим? — Почему? — спросил он, обернувшись. — Потому что оно всё время шепчет. Иногда — имя. Иногда — шанс. Иногда — прощение. Главное — не заглушить этот голос в себе. Понял? Джеймс закрыл глаза на миг. Голос внутри слышался слишком явственно. И вместе с тем слишком болезненно. — Я помню, вы как-то сказали мне… «Когда начнёт штормить, ищи, за что держаться.» А если… держаться больше не за что? Гиббс медленно кивнул, не отводя взгляда. — Всегда есть, за что. Может, за память. За долг. Может — за правду. А может — за того, кто рядом. Даже если он молчит. Или не понимает. Главное — если тебе по-настоящему что-то дорого, Джимбо… береги это. И вдруг — впервые за много дней — на горизонте вспыхнуло нечто едва уловимое. Как отблеск маяка вдали. Обернувшись и выдержав долгий взгляд, Джеймс впервые за много дней вздохнул полной грудью. Едва заметно. Как будто позволил себе это впервые. И до самого рассвета всё ещё стоял он у поручня. Смотрел, как первые лучи солнца медленно пробиваются над кормой. И ветер на миг стал теплее. И в какой-то момент ему показалось, что море действительно шепчет. Не слово. Но — надежду. На следующее утро, когда они миновали Мартинику, пересекая границу Карибского моря, и до берегов Ямайки оставалось лишь несколько дней пути, когда небо и море сливались в бледную, молчаливую дымку, Джеймс, погружённый в свои мысли, в привычном ритуале обходил корабль. И поднявшись к носовой части, он вдруг замер. Сердце на мгновение сбилось с ритма. Хрупкая, как призрачное видение, в тумане, что клубился вокруг её силуэта, она стояла там, у самого бушприта, и казалась почти нереальной, сотканной из зыбких теней и утреннего света. Стояла к нему спиной, едва слышно напевая знакомую мелодию. — Yo ho, yo ho, a pirate's life for me We pillage, we plunder, we rifle, and loot Drink up, me hearties, yo ho… И каждая минута этого проклятого дня приносила что-то новое, но ничего из этого уже не вызывало в его душе того чувства ожидания, что было раньше. — Смотрите, мальчик! — вдруг крикнула Элизабет испуганно, — В воде мальчик! — Человек за бортом! Услышав ее голос, Джеймс отдал приказ, не раздумывая. Но как только команда подняла на борт этого паренька, выжившего в страшном кораблекрушении, мир вокруг словно стал другим. Этот мальчишка, Уилл Тернер, с испугом в глазах, кашляющий и дрожащий от холода, выглядел хрупким и потерянным. Но этот момент словно ознаменовал начало конца чего-то. Джеймс не знал тогда, что эти первые мгновения с мальчиком станут началом перемен, что он никак не мог предвидеть. Губернатор тогда, не колеблясь, поручил Элизабет заботиться о найденыше. На палубе, среди шумных разговоров и моря, она подошла к мальчику, что еще лежал без сознания, и с того момента Джеймс увидел, как она меняется. Это была не просто забота о человеке, это было нечто большее. Её глаза, вновь полные живости и любознательности, теперь были направлены лишь на Уилла, и каждый её взгляд с тех пор, каждое движение, каждое слово было о нём. Она стала появляться на палубе вновь, но больше не искала его на корабле, не крутилась рядом, больше не приходила туда, где они раньше разговаривали по вечерам. Элизабет стала чем-то далеким, чуждым. Её светлая фигура теперь была рядом с этим пареньком постоянно, они вместе играли, подолгу о чем-то разговаривали, целыми днями гуляли по палубе вдвоем, плечо к плечу, и её смех снова слышался в воздухе, заразительный и яркий, но теперь такой далекий, рассеивал туман вечернего морского воздуха. Словно они становились парой. Это было естественно для неё, для её искренней доброты. Джеймс старался списать всё на детскую дружбу, на её склонность к помощи, но каждый новый раз, когда он видел их вместе, в груди что-то cжималось тем самым вязким ощущением, как ветер выходит из парусов, а штурвал выбивает из рук снова и снова — и корабль движется, но власть над ним ускользает, его относит все дальше, и берег теряется из виду навсегда. Он старался не смотреть в их сторону, но совсем не замечать все же не мог и глядя издалека, Джеймс сам не понимал от чего, но не мог найти себе места. Он укрывал себя привычкой к службе, к чётким распорядкам, к делам, которые вычерчивали день в строгие линии. Он старался не смотреть по сторонам, не думать ни о чем, кроме службы, переводил взгляд к рулю, к картам, к мачтам — ко всему, что подчинялось законам, которые он еще умел читать. Но в каждом мимолетно донесенном ветром знакомом смехе, в каждом их разговоре слышалось эхо того, что прежде всегда было так близко. И чёткая мысль — неотрадная и холодная — пробегала по нему, как нож по линее: это не вопрос судьбы, а вопрос утраты власти над собственным миром. И вот тогда он принял решение, тихий и суровый: вернуть себе прежнюю броню. Не потому, что сердце притупилось, а потому, что лишение всякой силы пугало больше, чем пустота. Он стал ближе чем когда-либо к делам, к приказам, к форме; вновь стал тем, кем умел быть лучше всего — сдержанным исполнителем закона, человеком, у которого на первое место возвращались флот и долг. В этом отстранении находилась его защита: если ни к чему не привязываться, то и не придется снова это терять.

***