4. 1726 – Порт-Роял

И вот, спустя месяц пути, что пролетел как один день, знакомые стяги в порту уже виднелись с палубы — алый флаг, брошенный ветру, предвещал встречу корабля с новыми офицерами и людьми на службу короне. Портовый город оживал: на пристани выстроились солдаты в парадных мундирах, на балконах колониального здания толпились горожане, среди них — чиновники, купцы, семьи офицеров, несколько женщин в шёлковых платьях, у которых в глазах читалось больше праздного любопытства, чем искреннего интереса. Оркестра не было — война обескровила казну, и фанфары сменились на пару медных труб, которым поручили выполнить долг формальности. Корабль пришвартовался, доски со стуком опустились на причал. Один за другим офицеры в безупречных мундирах сходили по трапу. Кто-то оглядывался, кто-то пытался придать шагу больше достоинства. Джеймс же ступил на берег уверенно, но без тени торжественности. Всё это — почётный строй, приглушённый гул голосов, осторожные взгляды — казалось ему чужим, лишённым смысла. Толпа расступалась, лица мелькали в пыльном воздухе. Он смотрел — как будто просто осматривал город, но в этом взгляде было что-то большее. Словно что-то внутри него искало. Или кого-то. Но все лица были чужими. И тогда он выпрямился, крепче сжал перчатки в руке — и пошёл вперёд, не позволяя себе более ни одного лишнего взгляда. Ровным строем они проследовали по улицам по направлению к стенам форта Чарльз. Газеты не врали. Город и впрямь изменился. Стал больше, живее, богаче. Но вместе с тем встретил его почти тем же, каким он его запомнил: тот же тёплый ветер с моря, тот же запах соли и цветущих деревьев в садах. И всё же что-то изменилось. Или изменился он сам. Уже не тот молодой лейтенант, что покидал эти берега, полный амбиций и надежд. Теперь он холоден, сдержан, словно отполирован морскими ветрами до гладкости, без единой трещины. К вечеру жара спала, и над портом тянуло сыростью океанского ветра, вперемешку с дымом от костров, где готовили ужин для гарнизона. Солдаты, прибывшие с последним рейсом, разместились в казармах — длинных, белёных известью постройках, прижатых к внутренней стене форта. Внутри стоял запах промокшей ткани, пороха и солдатской обуви, которую сушили у каминов. Всё казалось привычным и чужим одновременно: голоса сослуживцев, скрип койки, приглушённый звон оружейных ремней. Джеймс, уложив вещи в скромный сундук, уже собирался отстраниться в свой угол, когда дверь в казарму распахнулась, и на пороге показался мальчишка в ливрее с гербом колонии. Он оглядел ряды кроватей, нашёл его взглядом и, подойдя почти вплотную, протянул конверт с сургучной печатью. — Для вас, сэр. Почерк был ровным, официальный оборот фразы — безупречен: «Капитану Джеймсу Норрингтону. Его Превосходительство губернатор приглашает вас явиться в резиденцию завтра в девять часов утра». Ни слова лишнего, ни намёка на причину. Он поблагодарил курьера и, убрав записку в карман, вернулся к своей койке. Лицо осталось непроницаемым, но внутри будто что-то сжалось. Слишком хорошо он помнил, при каких обстоятельствах покидал этот город семь лет тому назад. Причины вызова могли быть любыми, и он пытался разложить их по порядку, перебирая варианты, словно карты в колоде. И всё же, за сухой стеной рассудка, под ровной выправкой офицера, теплилось нечто иное — лёгкое, почти невесомое чувство, от которого хотелось сбросить усталость, подняться и пойти навстречу ветру. Он пытался его игнорировать изо всех сил, но оно жило в нём, будто предвкушение давно забытого взгляда среди утреннего света. Он улёгся, стараясь не думать ни о чем, но сердце всё равно отбивало в груди слишком торопливый ритм.

***

Утро выдалось прозрачным и тихим: лёгкая дымка ещё стелилась над бухтой, а солнце только начинало пробиваться сквозь листву апельсиновых деревьев. И здесь, на выложенной камнем аллее, ведущей к резиденции губернатора, каждый шаг отдавался в висках всё более частым биением. В руках, спрятанных за спиной, едва заметно дрожали пальцы, но лицо сохраняло привычную строгость. Особняк с массивными мраморными колоннами, сложенный из светлого кораллового камня, поднимался над садом, где ровные дорожки делили зелёные лужайки и клумбы с пышными бугенвиллиями. На балконах колыхались тяжёлые шторы, и где-то в глубине дома звенела посуда — утренний быт был в самом разгаре. Он переступил высокий порог, и прохлада просторного вестибюля обдала его, смешав запах полированного дерева с тонким ароматом воска. К нему тут же подошёл слуга в тёмной ливрее, поклонился и, не задавая вопросов, предложил следовать за ним. На широком пролёте лестницы появился сам губернатор. Джеймс машинально отметил, как изменился он за семь лет: черты лица стали резче, но в глазах по-прежнему светилось то же живое внимание к собеседнику. И вновь: вместо ожидаемой холодной учтивости — радушная улыбка и твёрдое рукопожатие. — Капитан Норрингтон! Сколько лет… — голос звучал тепло, почти по-дружески. — Добро пожаловать в Порт-Роял. Джеймс лишь ответил на рукопожатие и кивнул в ответ, коротко и спокойно, — Весьма признателен, сэр. Рад вернуться. Они прошли в кабинет, стены которого были обиты тёмно-зелёной тканью, а вдоль окон стояли массивные книжные шкафы с аккуратно расставленными фолиантами. На столе — карта Карибского моря, булавки с флажками, несколько стопок бумаг и фарфоровая чашка с уже остывшим кофе. — Я получил сообщение о вашем возвращении не далее как неделю назад, — произнес губернатор, — И должен сказать, был немало обрадован такими новостями. Как здоровье? Как служба? — Благодарю, сэр, — произнес Джеймс, сохраняя выправку. — Здоровье в порядке, служба… полна испытаний, но без них, полагаю, не бывает. — Верно сказано, — Суонн слегка кивнул, на мгновение задумавшись. — Насколько мне известно, вы участвовали в кампаниях в Европе, в Средиземноморье. Война — всегда дело непростое. — Да, сэр, — ответил Джеймс ровным тоном. — И хотя результатами можно быть довольным лишь отчасти, опыт, полученный флотом, бесценен. — Здесь мы ощутили последствия не меньше, — губернатор указал на карту, лежавшую перед ним. — Торговые пути меняются, конвои идут только под охраной. Купцы жалуются, доходы падают… Но это ещё не всё. — Сэр? — Карибы давно уже не знают покоя, — голос Суонна стал тише, но серьёзнее. — Испанцы нервничают, а пираты снова оживились. Так что, полагаю, вам придётся укрепить гарнизон, капитан. И я надеюсь, что в этом деле вы окажете городу всю возможную помощь. — Разумеется, сэр, — ответ был спокоен, но твёрд, — Разумеется… Губернатор улыбался искренне, почти по-отечески, и на мгновение Джеймс поймал себя на мысли, от которой ему стало не по себе: словно всех этих лет не было, словно он никуда и не уезжал, не оставлял всего этого далеко позади. — Город изменился, конечно, — продолжил губернатор, — Но, думаю, вы быстро привыкнете. Сейчас всё спокойнее, несмотря на все потрясения, власть Короны крепнет с каждым годом. Хотя, конечно, есть свои трудности, но уверен, что с вашей помощью… — Отец! И вдруг — это случилось вновь. Вновь услышал он этот голос. Но уже не во сне, а прямо здесь. У себя за спиной. — Ты хотел меня видеть? В чем дело? Я уже собиралась … Голос ее друг дрогнул и затих на полуслове. Джеймс замер. Сердце пропустило удар, дыхание на мгновение сбилось, но теперь он не позволил себе пошевелиться. Не позволил себе обернуться. Он не видел её, но слышал — и этого было достаточно, чтобы внутри всё перевернулось. Губернатор взглянул на дочь с улыбкой. — Ах, Элизабет, вот и ты. Причал никуда не денется, дорогая, ты ходишь туда каждый день, Бог знает зачем.. Лучше подойди сюда, посмотри. Ты помнишь капитана Норрингтона? Послышались шаги, лёгкие, почти невесомые. Он всё-таки нашел в себе силы обернуться. И застыл. Она стояла в проёме, чуть запоздало оглядываясь на слугу, что закрыл за ней дверь. Всё вокруг словно исчезло. Комната, свет фонарей, тяжёлые дубовые шкафы, даже сам губернатор. Осталась только она. Элизабет. Но вовсе не та, которую он помнил. Не та девчонка, что носилась по палубе корабля с растрёпанными волосами и веснушками на носу. Не та, что заглядывала ему в глаза снизу вверх, с восхищением и озорством. Высокая. Гордая. Статная. Перед ним стояла молодая женщина, истинная леди. Её детская худоба сменилась утончённостью, движения стали изящными, осанка — величавой. Пышные локоны, уложенные с безупречной элегантностью, подчёркивали изгиб высокой шеи. Тонкая линия темных бровей, ясный взгляд золотисто-карих глаз — всё это было знакомым и чужим одновременно. Словно солнце пробилось сквозь штормовые облака, и он на мгновение словно ослеп. В груди что-то сжалось, странно, болезненно — как удар, как вспышка чего-то давно забытого. Но спустя эти годы он уже знал, как спрятать чувства глубоко в своем сердце. Джеймс заставил себя моргнуть, заставил вдохнуть, и когда вновь посмотрел на неё, его лицо было бесстрастно, голос — холоден. — Мисс Суонн, — ровно произнёс он. Она подошла ближе и замерла, встретившись с его взглядом. Ни проблеска удивления, ни вспышки радости, ни тени воспоминания. Только лёгкое замешательство, промелькнувшее в её глазах, и быстро сменившееся равнодушием. Губернатор что-то говорил, рассказывая дочери о службе капитана в Англии за последние годы, о военных кампаниях, о наградах, перечисляя его заслуги, но слова превращались в приглушённый шум. Джеймс не слышал. Ничего. И смотрел только на неё, затаив дыхание. На мгновение воздух, казалось, сгустился, наполнив лёгкие солёной горечью воспоминаний. Она изменилась, но не в том смысле, в каком меняются люди с годами. В её облике появилась новая грация, в глазах — осознанность, в осанке — гордость, с которой она держалась уверенно, будто бы всегда знала, что родилась быть свободной. Волосы теперь были уложены иначе, но он знал этот оттенок темного золота, помнил его лучше, чем хотел бы признать. Как прекрасна она теперь. До того, что делалось страшно. Страшно от того, что она не помнит. От того, что если и помнит, едва ли ей есть теперь хоть какое-то дело. Едва ли она сможет его простить. Если ему самому за все эти годы, несмотря на все старания, сделать этого так и не удалось. И он не выдал себя ни одним малейшим движением. Ни даже взглядом. Лишь сжал руки за спиной, так, чтобы не дрогнули пальцы. И ограничился лишь одним учтивым поклоном головы. Чуть сощурившись, она пристально изучала его лицо, словно пытаясь найти что-то знакомое в этом холодном, бесстрастном взгляде. В этих слишком чётких чертах, в этой безукоризненной осанке. А затем она выдохнула. Возможно, ему лишь показалось, или и впрямь — в её глазах мелькнула тень разочарования. Или, быть может, оно жило только в его собственном сердце. Губы ее чуть тронула натянутая вежливая улыбка, и, поклонившись в реверансе, она холодно произнесла: — Рада вас видеть, капитан. Добро пожаловать в Порт-Роял. И через пару мгновений уже выходила за дверь, стремительно удаляясь вдоль темного коридора. А он лишь смотрел ей вслед. В сердце надеясь на иной исход этой встречи, но всегда наперед твердо зная, что все будет именно так.

***

И так все и шло. С тех пор он остался в городе. Его дни были однообразны, но безупречны: служба, рапорты, построения, приёмы, советы. Он продвигался по карьерной лестнице с тем же молчаливым усердием, с каким нес службу в Лондоне — не ожидая благодарностей, но неизменно их получая. Медали, почётные грамоты, рукопожатия влиятельных лиц стали частью его обыденности. Газеты писали о нём с уважением, джентльмены кивали ему при встрече, а леди обменивались взглядами в его сторону на балах. Но всё это не значило для него почти ничего. Все эти тяготы службы являлись сущей мелочью. А поистине трудные минуты начинались, лишь когда он переступал порог резиденции губернатора. Эти визиты были необходимостью — официальные приёмы, обсуждения деловых вопросов, совместные обеды, куда его приглашали по долгу службы. Но чем больше проходило времени, тем тяжелее становилось входить в этот дом. Где её присутствие он всегда неизменно чувствовал ещё до того, как видел её — запах цветов, которые она выбирала для украшения залов, еле уловимый звук её шагов по галерее, лёгкий перешёпот служанок, готовящих её к выходу. С каждым годом Элизабет все больше расцветала, становилась женщиной. Высокой, грациозной, умной — и все более отстраненной. Она говорила с ним неизменно вежливо, чуть холодно, сдержанно язвительно. Она могла заметить, что его камзол слегка устарел по моде, или что он говорит о флоте, «будто других тем в мире не существует». Могла, не глядя, пройти мимо, когда он входил в зал. Или наоборот — остановиться, будто случайно, и сказать что-то короткое и острое, глядя ему прямо в глаза. Эти взгляды жгли, как огонь. Он никогда не знал — специально ли она делает это, или же просто не может сдержаться. Он не возражал. Принимал каждую колкость как напоминание — он виноват. Он сам когда-то поставил между ними стену, и если теперь она обращалась с ним подобным образом, то это было вполне заслуженно и закономерно. Он знал, что отец ее был не в восторге от такого тона в голосе дочери — иногда в его взгляде проскальзывало раздражение, когда Элизабет позволяла себе особенно резкое замечание. Но Джеймс молчал. До одного вечера, когда все чуть изменилось.

***

Шампанское искрилось в хрустале, свет множества свечей отражался в зеркалах и золотых рамах, скользил по шёлковым платьям и офицерским эполетам. Приём в доме губернатора был в самом разгаре. В воздухе витали ароматы цветов и парфюма, музыка лилась мягкой волной, но стоя в стороне, Джеймс Норрингтон слушал лишь отрывистый, слегка раздражённый голос губернатора. — Поверьте, капитан, с этим человеком договориться было непросто, — ворчал Суонн, обмахиваясь носовым платком. — Да, майор Ричардс несколько заносчив, самоуверен, однако он влиятелен, богат, знатен. Все материки, все острова будут у её ног, стоит ей только кивнуть. Он сделал паузу, посмотрел на капитана с плохо скрываемой тревогой. — Я надеялся… искренне надеялся, что хотя бы он ей придётся по сердцу. Разумный выбор, достойный. В её возрасте уже пора перестать гоняться за миражами, вы согласны? Джеймс невольно напрягся. Он кивнул, но не произнёс ни слова. Он давно научился скрывать всё, что чувствовал. Особенно когда речь шла о ней. И вдруг, как по команде, двери в зал раскрылись, и в наступившей паузе — будто само время на мгновение замерло — в зал вошла Элизабет. Все взгляды обратились к ней. Весь зал, казалось, наполнился светом — не от люстр, не от свечей, а от её присутствия, от ее улыбки. В бледно-голубом, лёгком, как облако, платье она шла им навстречу, и шаг её был ровен, нетороплив, как у королевы, нисколько не смущённой всеобщим вниманием. Прекрасна. Лучезарна. И совсем одна. Суонн в изнеможении прикрыл глаза и тяжело выдохнул, будто весь его замысел рухнул в один миг. — Опять? — пробормотал он с едва заметной ноткой обречённости, когда Элизабет, подошла к нему, взяв под руку, и безмятежно улыбнулась, быстро коснувшись губами его щеки: — Отец, ты не поверишь. Мы очень мило с ним побеседовали. Пусть и… не очень долго. — Перестань. — отмахнулся губернатор, — Ты сведёшь меня в могилу, дитя моё, клянусь Богом. — А я уж было намеревался поздравить вас, мисс Суонн, — произнес Джеймс, не отрывая от неё взгляда и тщательно пряча свое ликование за привычной вежливостью, — и вашего будущего супруга. Она повернулась к нему с той безупречно выверенной грацией, что стала частью её образа, и в голосе её прозвучала насмешка, тонкая и ледяная: — Можете попробовать, сэр, но вы его, боюсь, теперь уже вряд ли найдёте. Он уехал вскоре после нашей беседы. — она с улыбкой пожала плечами, — Полагаю, он рассчитывал на… слегка иной исход. — В таком случае, — произнёс Джеймс, не позволив себе и тени удивления в голосе, — я, пожалуй, напишу ему письмо. Его, вне всяких сомнений, все же следует поздравить... хотя бы с тем, что он остался в живых после вашего прицельного огня. Он сделал паузу, не сводя с неё взгляда. И Элизабет подняла на него изумленные глаза. Несколько мгновений — тишина, в которой растворились шум и музыка приёма. На краткий миг в этом зале словно остались лишь они вдвоем. Она приподняла бровь, уголок губ изогнулся в легкой усмешке, в которой сквозила не только язвительность, но и что-то ещё — будто признание его смелости. Как если бы он невидимо приблизился к ней, на шаг ближе, чем дозволено. Он ответил почти незаметной улыбкой — сухой, сдержанной, но в ней вспыхнуло то, чего никто не должен был заметить: торжество. Он знал, что задел ее. И она явно поняла это. — Милая, будь так добра объяснить, — послышался голос губернатора, — чем на этот раз был вызван твой столь решительный отказ? Всё же претендент казался весьма достойным. — Что?.. Ах, нет, — вырвавшись из своего мимолетного оцепенения, ответила она с преувеличенно непринуждённой улыбкой. — Майор Ричардс — само воплощение всех достоинств. Высок, красив, образован, умен, безупречно воспитан... Настоящий джентльмен, если верить всему, чему нас учат. — Вот как? — произнес Джеймс, голос его чуть дрогнул, но он тотчас справился с собой. — Тогда тем более позвольте узнать, что же побудило вас к данному решению? Столь блестящий кавалер, полагаю, имел все шансы завоевать ваше сердце. Элизабет склонила голову, не сводя с него взгляда, и в её глазах мелькнул огонь, опасный и прекрасный одновременно. — Вы полагаете, капитан? Простите, но разве вы можете об этом знать?.. — Её голос звучал ровно, почти отстранённо. — Возможно, дело вовсе не в нём. Возможно, я просто поступила так, как сама сочла нужным. И никого не касается, почему. Сделав акцент на последних словах, она на мгновение задержала на нём взгляд: — Однако скажу вам лишь одно. Тот, кто не обделен душой, прекрасно понял бы и рассказал бы вам… что довольно затруднительно завоевать чье-то сердце… и добавила, чуть тише, но с уколом, от которого невозможно было уклониться: — когда оно давно уже не свободно. Слова её прозвучали едва слышно, но с вызовом, как удар шпаги, — Джеймс открыл рот и прежде чем успел что-либо ответить, голос губернатора раздался с укором, недовольный и сухой: — Элизабет! Бога ради, веди себя прилично. — Нет-нет. Всё в порядке, сэр, — поспешил вмешаться Джеймс, сохранив ровность тона, хотя в груди его всё сжалось от предчувствия. — Не волнуйся так, отец. Ты же не подумал, что я это всерьез, верно? — усмехнулась она, и гордо вскинув голову, направилась к выходу из зала. И не двигаясь, не в силах даже сделать вдох, словно зачарованный, Джеймс продолжал смотреть ей вслед. Платье мягко скользило по полу. Плечи её были гордо выпрямлены, и даже уходя, она казалась выше всех в комнате. Он следил за каждым её шагом, с тем немым восхищением, которое, как и всегда, не позволял себе выдать. Её шаги были лёгкими, почти танцующими. Дойдя до дверей в зал, она обернулась, и взгляд её скользнул по его плечам — быстрый, но пронзительный. А потом она вышла за дверь и исчезла в тени коридора. И что-то в этом ее взгляде пробудило в нём надежду — слабую, почти недоверчивую, но тем не менее живую. — Капитан?.. — Голос губернатора вновь прозвучал где-то рядом, но Джеймс не сразу отреагировал. — Простите, сэр… Вы что-то сказали? Суонн, взглянув на него пристально, вдруг улыбнулся с лёгкой, едва заметной иронией, как человек, которому всё стало ясно. — Ничего, ничего. Оставлю вас. Вам, кажется, есть о чём подумать. Прием был близок к завершению, и за окнами уже темнело, когда Джеймс вышел на крыльцо. Теплый воздух ночи был пропитан ароматом моря и жасмина из сада. Он шел медленно, сдерживая странную, почти юношескую лёгкость в груди — слова Элизабет, её взгляд, её усмешка не выходили из головы. Он бы не осмелился назвать это надеждой, но тем не менее она уже пульсировала где-то под кожей, в самом сердце. И тут он остановился. У подножия мраморных ступеней стоял Уилл Тернер. Джеймс не без досады отметил про себя, насколько юноша изменился за последние годы. Тот самый спасенный им когда-то худощавый мальчишка, Уилл вырос в благовидного молодого человека: высокий, крепко сложенный, с гордо поднятой головой. Даже старая, испачканная углем и покрытая копотью одежда не портила его вида — скорее подчёркивала уверенную простоту. Тот заметил его не сразу, но, подняв взгляд, чуть напрягся. Джеймс сдержанно кивнул. — Мистер Тернер, — произнёс он с безупречной вежливостью, в которой, однако, сквозила сталь. — Капитан, — так же вежливо ответил Уилл, выпрямившись. — Рад вас видеть. Столько лет прошло, а вы всё ещё в подмастерьях кузнеца, не так ли? Старина Браун, полагаю, не даёт вам пощады. — заметил Джеймс, спускаясь по ступеням. Оказавшись у подножья лестницы, он позволил себе короткую, ровную улыбку. — А ведь с вашим усердием вы могли бы достичь большего. Знаете как говорят: мужчина сам кузнец своего счастья. Верно? Юноша остановился напротив, и встретил его взгляд спокойно, без тени неловкости. — Благодарю за заботу, сэр. Но могу ли я мечтать о большем? Ковать оружие для доблестного флота Его Величества. Это огромная честь для меня. Тернер говорил просто, но слова звучали странно знакомо. С тем же, давно забытым, юношеским жаром, тем же непоколебимым блеском в глазах, что сейчас видел он перед собой. — В частности — и вашу шпагу, капитан, — Тернер кивнул, указывая взглядом на длинные ножны на его поясе, — Надеюсь, она вас не подводит. — Безусловно, — сухо ответил Джеймс, — Мастерство достойное… пусть и несколько скромное по применению. Пауза повисла между ними в напряженной тишине. В особняке за спиной Тернера, один за другим огни уже начинали гаснуть. — Все же, признаться, не ожидал застать кузнеца у губернаторского порога. Позвольте спросить, что же вас сюда привело? Джеймс вглядывался в его лицо, чуть сощурившись. — Если вы намеревались… посетить прием, то боюсь расстроить вас. Вы опоздали. Тернер чуть склонил голову, и улыбка его была вежливой, но живой, как свет под водой. — Приём? Простите, не знал. Был, знаете ли, допоздна занят своим делом. Но полагаю, повода не требуется.. Он выдержал прямой взгляд. — чтобы прийти туда, где тебя ждут. В воздухе словно что-то дрогнуло. В голосе Уилла не было вызова — лишь уверенность. Та, что раздражала сильнее любого оскорбления. — Вот как, — Джеймс замер, пальцы машинально нашли эфес шпаги. — И кто же? Пауза повисла густо, как дым от выстрела. Их взгляды встретились — один спокойный, прямой, другой невольно острый, настороженный. Это было противостояние — тихое, неизбежное, личное. И оба они это ощущали. — Я здесь по поручению губернатора, сэр, — наконец ответил Тернер, ровно, как по учебнику. — Он передал, что намеревается сделать важный заказ. Коротко выдохнув, Джеймс кивнул, ирония едва коснулась губ. — Ну что ж… — сказал он медленно. — Полагаю, ему лучше знать, кому доверить столь ответственное дело. Юноша склонил голову, отмеренно, как того требовал этикет. — Похоже, что так, сэр. И на мгновение они замерли в тишине, словно ветер между ними пронёс невидимую искру. Джеймс не спешил уходить, и Уилл тоже стоял твёрдо, словно намеренно не желая уступать дорогу. — Что ж, мистер Тернер, — произнес Джеймс наконец, не повысив голоса. — Всего наилучшего. — И вам, капитан, — отозвался Уилл, чуть склонив голову, и направился к дверям. Джеймс смотрел ему вслед, пока тот не исчез за дверью особняка. В груди вдруг стало пусто. Словно нечто внутри него треснуло, и по краям этой трещины вновь проступила старая, привычная горечь. — Довольно затруднительно покорить чье-то сердце… когда оно давно уже не свободно. Конечно. Он отвернулся, шагнул в темноту ночной улицы, и впервые за весь вечер ему показалось, что надежда — всего лишь красивое наваждение. Но даже когда, после ужина, он уезжал с площади в темноту, сжимая зубы, не позволяя себе почувствовать, как сильно его задел тот взгляд Элизабет — легкий и вежливый, но вместе с тем в нем было что-то невыразимое. Что-то, что не давало ему покоя. И всё же, вопреки разуму, он продолжал сюда возвращаться. Официально — по деловым вопросам. Но в действительности же — ради этих мимолетных встреч, ради её присутствия. Ради того, чтобы хоть краем глаза увидеть, как она поправляет локон или смеётся над чем-то, сказанным другим. И с каждым её словом, каждым жестом, каждым язвительным уколом в свой адрес — вопреки всякой логике он становился лишь только более очарованным. Как будто вместо того, чтобы отдаляться, чувство в нём росло, расцветало в молчаливом восхищении, которому не было выхода. Она оставалась недосягаемой, как солнце на горизонте: можно бесконечно долго идти к нему, но так никогда и не приблизиться.

***

Так минуло еще два долгих года. И вот однажды, вечером, когда он вновь оказался в кабинете ее отца, всё словно обрело смысл. Губернатор Суонн отложил бумаги и посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом. — Капитан Норрингтон, — начал он ровным голосом, — Рад видеть вас в добром здравии. Джеймс учтиво склонил голову. Он давно уже понял, что этот разговор был неизбежен. Он видел, как за эти годы губернатор не раз всматривался в него с особым вниманием, и понимал, к чему всё идёт. — Я думаю, вы догадываетесь, о чём я хочу поговорить. Джеймс слегка напрягся. — Сэр? Суонн чуть улыбнулся, но в его взгляде читалась серьёзность. — Я хотел бы отметить: я был наслышан о вашей службе в Европе, но за эти два года с тех пор, как вы прибыли на Ямайку, вы добились блестящих успехов и здесь, капитан. Благодаря вашей преданности к службе и долгу. И вашему характеру. Вы заслужили уважение не только как военный, но и как человек, которому можно доверять. Скажу откровенно, я давно наблюдаю за вами, капитан… Он сделал паузу, будто давая возможность осознать сказанное. — И не мог не заметить вашего… расположения к моей дочери. Слова прозвучали спокойно, но они ударили его сильнее, чем если бы Суонн поднял на него голос. Джеймс сжал кулаки, пытаясь подавить внезапный шквал волнения, что пронзило его. Но вовсе не от того, что эти слова были тем, что он всю жизнь так ждал от собственного отца. Признание, уважение, доверие. Он часто мечтал о том, чтобы его отец, что был таким холодным и строгим, сказал что-то подобное. Но сейчас, в этот момент, эти слова были такими чуждыми и болезненными. Он ожидал этого, но теперь понимал, что сам факт этого признания вряд ли принесёт удовлетворение. Он всегда полагал, что стремился к карьере, к военной славе, к тому, чтобы доказать свою ценность, но оказалось… что это было вовсе не то, чего он ожидал. Он знал, что служил честно, но этого по-прежнему словно было недостаточно для той чести, которая оказывалась ему сейчас. Джеймс выпрямился. — Сэр, я… Суонн поднял руку, останавливая его. — Позвольте мне закончить, капитан. Он встал, и, неспешно проходя мимо, направился к двери, ведущей в сад. Джеймс последовал за ним. — Видит Бог, я пытался устроить ее будущее, как мог. Я давно уже понял, что никогда не смогу принуждать ее к чему-либо. И что, кто бы что ни говорил — но счастье моей дочери для меня важнее любого, даже самого выгодного союза. Я пытался искать того, кто бы пришелся ей по сердцу. Но вынужден признать, что потерпел поражение на этом поприще. К тому же я уже не молод, и у меня больше нет на то никаких сил. Было бы проще, если бы она просто сказала мне, чего ждет, но увы.. Проще заставить корабли летать по небу, чем добиться от моей дочери хоть чего-нибудь. Когда губернатор приоткрыл дверь, вечерний воздух ворвался в комнату прохладным, солёным дыханием моря. Сквозь проём открывался вид на цветник и виноградник, и там, вдалеке, в полном одиночестве среди поблекшей от заката зелени, в тени деревьев на каменной скамье сидела Элизабет. Свет уходящего солнца окутывал её мягким сиянием, оттеняя тёплое золото распущенных волос. Лёгкое платье белело в сгущающихся сумерках, полы его чуть шевелились от слабого ветра. Она смотрела вдаль, туда, где море на закате встречалось с рубиново-алым небом. Словно пытаясь увидеть что-то за горизонтом. Она сидела к ним спиной. Она не слышала их, не замечала их присутствия. Она была в своих мыслях. На мгновение ему показалось, что он видит не живую девушку, а нечто эфемерное, созданное из солнечного света и морского воздуха. Её нельзя было коснуться, нельзя было удержать. Она была прекрасна и далека, как мираж, возникающий перед истомившимся путником только затем, чтобы исчезнуть, стоит сделать шаг вперёд. Он так часто видел её при дворе, в пышных платьях, в окружении людей, смеющейся, изысканно говорящей. Но вот такая, в тишине, в задумчивости, в мягком свечении заката — она была совсем иной. И эта её отрешённость, её мечтательность ранила сильнее, чем её улыбки, потому что он знал: все её мечты — о чем-то далеком, но никак не о земном. Джеймс откашлялся, пытаясь сохранить свою внешнюю невозмутимость: — Ваша дочь стала истинной леди, сэр. — Да, и так похожа теперь на свою матушку, успокой Господь ее душу, — Суонн смотрел на неё некоторое время с теплой улыбкой, затем тихо сказал, — Она — мое единственное дитя. Всё, что я делаю, я делаю ради её будущего. Я лишь хотел бы, чтобы тот человек, что будет рядом с ней, был достойным... Он повернулся к нему и посмотрел прямо в глаза. — И я убежден, что вы — достойный человек. Джеймс почувствовал, как сердце глухо стукнуло в груди. Он кивнул, с трудом скрывая волнение, которое пронзало его насквозь. Это был шанс. Возможность, о которой он не смел даже думать. И в то же время внутри него разрастался страх. Не перед битвой, не перед врагом, а перед тем, что он может услышать от неё в ответ. — Я не даю благословения, — с лёгкой улыбкой продолжал Суонн. — Элизабет слишком упряма, чтобы её судьба решалась вот так, в кабинете. И по чести сказать, она никогда не была особенно послушной. Но я вижу, как она смотрит на вас. И это говорит о многом… Но Джеймс уже знал. Ему не нужны были слова, чтобы понять, к чему ведёт этот разговор. Годы выработали в нём привычку рассуждать хладнокровно и отстранённо, полагаясь на логику, на трезвый расчёт, а не на чувства. И сейчас, когда слова губернатора наконец подтвердили его догадки, он почти механически начал взвешивать плюсы и минусы. Плюсов было слишком много, чтобы их перечислять. Союз с семьёй губернатора укрепил бы его положение, сделал бы его частью высшего общества Порт-Рояла, подарил бы поддержку. Да и для самой Элизабет это было бы выгодно: стабильность, безопасность, уважение. Минусов было всего два. Первый — её выбор. Второй — его собственная страшная всепоглощающая робость. Слишком долго он тешил себя мыслью, что чувства, которые преследовали его все эти годы, были безразличны ей. Слишком долго пытался заглушить их, убеждая себя, что так правильно. А теперь — все свелось к тому, что у него не осталось более причин отворачиваться. Он должен был сказать что-то уверенное, рассудительное, чтобы заглушить тревожный грохот сердца в груди. — Сэр, через год я.. вступаю в новую должность, — произнес он ровно, подавляя дрожь в голосе, — Звание коммодора — это уже не одно судно, а целая флотилия под моим командованием. Звание, позволяющее выбрать собственный флагман и управлять всеми остальными военными ресурсами, руководствуясь рекомендациями из местного отделения адмиралтейства. И уверен, что тогда вы сочтете разумным… — Ах, оставьте свои расчёты, Джеймс, — Суонн лишь отмахнулся с мягкой усмешкой. — Я знаю, вы человек практичный. И даже более, чем многие другие. Джеймс невольно сжал пальцы. Это был привычный для него щит — трезвость, логика, правильные решения. Но в следующий момент Суонн вдруг посмотрел на него так, что все доводы в голове стали неважны. — Однако сейчас я говорю вам это не как губернатор, капитан. Говорю вам как отец. В этом взгляде не было ни укора, ни расчёта, ни даже осторожности. Только доверие. Понимание. И самое страшное — одобрение. Джеймс на мгновение потерял способность дышать. Он привык, что его всегда оценивают, судят, взвешивают. Привык, что каждое слово должно быть отточенным, каждое движение — выверенным. Но сейчас он чувствовал себя так, словно перед ним раскрылся единственный в его жизни человек, что видел его насквозь — и не только не отвернулся, но ещё и с доверием положил ему в руки самое дорогое. За всю его жизнь ни один разговор с собственным отцом и близко не был похож на этот. — Я доверяю вам, Джеймс. Доверяю как сыну, — продолжил Суонн спокойно, опустив руку на его плечо, — И верю, что если кто и может сделать её счастливой, так это вы. Словно волна, захлестнувшая его внезапно и с головой, эти слова пробили его самую неприступную защиту. — Думаю, у вас есть все основания поговорить с ней. И если она согласится… Джеймс сделал глубокий вдох. В этот момент все его тщательно вновь выстроенные стены рухнули окончательно, оставляя на самой поверхности лишь одно — сокрушительное, искреннее счастье. Тепло разлилось внутри, такое что не передать словами. И впервые за многие годы, глядя в глаза губернатору, он позволил себе улыбнуться по-настоящему. — Благодарю вас, сэр. Это огромная честь для меня. Губернатор с улыбкой протянул ему руку, и Джеймс крепко сжал её в ответ, впервые ощущая непривычную, но такую ясную уверенность.

***

Но у самого порога он вдруг остановился, задерживая взгляд. Сердце колотилось как сумасшедшее. Сад утопал в мягком свете заходящего солнца. Вечер растянул тени по аккуратно подстриженным дорожкам, по густым кустарникам, по мраморным колоннам, обрамлявшим террасу. Воздух был тяжёлый, влажный, пропитанный солью моря и терпким ароматом жасмина. Кремовый шёлк лёгкого платья мягкими складками струился по камню. Ветер шевелил её волосы, перебирал пряди, играл с подолом. Она сжимала что-то в руках, но взгляд карих глаз был устремлён куда-то вдаль, за горизонт, туда, где море мерцало в последних лучах солнца. Сейчас она выглядела почти нереальной — эфемерной, воздушной, созданной из самого света и грёз. И он вдруг поймал себя на мысли, что не может заставить себя проронить и слова. Но ведь именно ради этого разговора он пришёл. Сердце его билось с необычной для него силой, как если бы оно готовилось к важному моменту, как если бы он был на грани принятия решения. Он ещё не знал, что именно собирается сказать, но был уверен, что сейчас — его шанс. Джеймс сделал шаг вперёд, подавляя волнение, загоняя его под привычную холодную маску. Он приглушил свой голос, чтобы не нарушить этот момент. — Мисс Суонн? Она едва заметно вздрогнула, как будто только сейчас осознав, что не одна, и быстро спрятав то, что держала в руках, за воротом платья. Её взгляд вернулся в реальность, но был всё ещё рассеянным, и когда она посмотрела на него, в ее глазах на краткий миг сверкнула та искра, что он так долго помнил. Но тут же она исчезла – и он заметил эту холодную вежливость, которая, как он чувствовал, теперь стала частью её натуры. — Добрый вечер, капитан... — В её голосе звучало лёгкое удивление, но не смущение. Она посмотрела на него, как всегда, — открыто, честно, но при этом так, словно он был лишь случайным собеседником. — Рада видеть вас в добром здравии. Он стоял перед ней, готовясь сказать что-то важное, то, что терзало его душу много лет. Он хотел бы сказать, что ждал её, что его сердце тосковало по ней, что он готов был предложить свою жизнь ради того, чтобы увидеть её рядом. Но вместо этого слова застряли в горле, и он лишь стоял, слушая шум прибоя вдалеке и грохот собственного сердца. Он ждал этого момента так долго, но теперь не знал, как вырваться из тени сомнений. — Ваш отец.. позволил мне поговорить с вами. Он выдержал паузу, собираясь с мыслями, но её внимание уже ускользало. Она смотрела на него, но так, словно не видела. — О, я догадываюсь, о чем. — Вот как? — спросил он ровным голосом, — Вы не удивлены? — С чего бы, — она казалась странно спокойной, даже безразличной, — Он твердит мне об этом каждый день последние несколько лет. Не передать, как я от этого устала. — Ваш отец, как мне думается, желает вам счастья, — отметил он, на что девушка закатила глаза. — Счастья? — вспыхнув, бросила она небрежно, но тут же собралась, — Боюсь, что нет. Он лишь ждет от меня выгодной партии. И понятия не имеет о том, чего я хочу на самом деле. Ему и дела нет. Так что если вы хотите меня о чем-то спросить, капитан, будьте так добры не тянуть. И покончим с этим. Джеймс на миг задумался, опускаясь на скамью рядом с ней. — А чего вы хотите на самом деле, мисс Суонн? Вынырнув из своих мыслей, она вдруг взглянула на него так, словно ожидала совершенно другого вопроса. — В каком смысле? — В смысле вашего будущего. Вы задумывались о нем? Он заметил, как выражение её лица изменилось — не сразу, но постепенно. Она напряглась, едва уловимо, но он увидел это. — Я… — она замолчала, нахмурившись. — Конечно, задумывалась. Джеймс ждал, не торопя её, но в груди у него росло странное, мучительное предчувствие. — Я хочу.., — сказала она наконец. Её взгляд устремился куда-то в даль, к заходящему заморе солнцу, а голос вдруг потеплел, как будто она думала вслух, — свободы. — Свободы? — Да. Я не хочу больше быть запертой в доме. Не хочу проводить дни за чаепитиями и разговорами о шелках и кружевах. Не хочу стать одной из тех дам, чей мир ограничивается светскими приёмами и воспитанием детей. Он слушал молча, не перебивая. — Боюсь, именно эта участь мне и отведена. Но вы знаете, — она подняла на него взгляд, и в нём было отчаяние, желание быть понятой, — С самого детства я мечтала совсем о другом. — Знаю. О пиратах, — он произнёс это медленно, чуть сильнее сжимая пальцы в кулак. В ее взгляде промелькнуло мимолетное удивление, — Вы помните... — через мгновение её губы сжались, и она вскинула голову. — Но нет, не только. — Вы должны понимать, кто они на самом деле, — его голос был ровным, но в нём проскользнула едва уловимая усталость. — Мерзавцы и злодеи, лишенные всякой чести и достоинства. — Да-да, знаю, — ответила она с тоской, — Вы говорили об этом и не раз. Но все равно — для меня все иначе.. Для меня это всегда было чем-то большим, чем грязные таверны и беззаконие. Это, — она на миг задумалась, — возможность самой решать свою судьбу. — Судьбу? — в его голосе было лёгкое сомнение. — Вы не понимаете, — Элизабет покачала головой, её пальцы сжались на запястьях. — Вы ведь всегда жили иначе. Вы — офицер. Всю свою жизнь вы знали, что у вас есть путь. Чёткий, понятный, расписанный по званиям и назначениям. Он напряг челюсть, но она продолжала, не замечая этого: — А я? Меня толкают к тому, чтобы я была женой. Дочерью, женой, матерью — всё предопределено. Джеймс молчал. Он внимательно наблюдал за ней, стараясь уловить каждую нотку в её голосе. Девушка поднялась и, обняв себя за плечи, приблизилась к изгороди, вглядываясь в алое заходящее за море солнце, так словно желала сбежать отсюда прямо сейчас. — Вы не представляете, как это — расти, зная, что тебя никогда не спросят, чего ты хочешь. Джеймс посмотрел на неё долгим взглядом. После чего резко преодолев расстояние, подошел к ней ближе. — А если вас спросят? Она на мгновение застыла. — Что? — Если у вас будет выбор. Что вы предпочтете? Элизабет обернулась, и в ее изумленных глазах металось сомнение. Столкнувшись с его уверенным взглядом, она хотела что-то сказать, но прикусила губу. — Я… я не знаю. Джеймс расправил плечи, сцепив руки за спиной. — В таком случае, мисс Суонн, смею предположить, вы его уже сделали. Она посмотрела на него пристально, словно пытаясь что-то понять. И вдруг в её глазах мелькнула вспышка раздражения. — Но почему вы спрашиваете, сэр? С каких пор мой выбор имеет для вас значение? — голос ее звучал спокойно, но в нем едва улавливалась тень упрека, — Я не совсем понимаю, ради чего весь этот разговор. Ведь с моим отцом, насколько я вижу, вы все уже решили. И, полагаю, это стоит того и весьма достойно будет смотреться в вашем послужном списке, не так ли? Поздравляю вас. Но прошу, только не говорите мне, что вам важны чьи-то чувства. Простите, но… в это поверить я не могу. Она осеклась. Но он уже понял. Внутри что-то медленно сжалось, превращаясь в ледяной ком. Она смотрела на него, взволнованная, будто осознала, что сказала лишнее, но была слишком упряма, чтобы взять слова обратно. Джеймс молчал, сжимая челюсть, пытаясь подавить бурю, что разразилась внутри. Всё стало каким-то чуждым. Боль, что он пытался скрыть, теперь резко ворвалась в его душу. Он не мог понять, почему ее слова так его задели. Он поджал губы, собирая воедино остатки самообладания, развернулся и, не проронив ни слова, зашагал прочь по садовой дорожке. Спиной он еще чувствовал ее взгляд, но Элизабет не позвала его обратно. Позади него слышался голос губернатора, но Джеймс отступил в тень, не желая, чтобы его эмоции кто-то увидел. А шаги стали быстрыми, почти бегущими, скрываясь в темноте, как если бы он вновь пытался убежать от самого себя. — Простите, сэр, — произнёс он, не оглянувшись. — Я должен идти.

***

Палуба дышала гарью, морской водой и кровью. Солнце, уже склонявшееся к закату, било прямо в глаза, вычерчивая на мокрых досках длинные золотые блики. Воздух был тяжёл и горяч, как будто море само задыхалось после огремевшего боя. Здесь, недалеко от бухты города, «Разящий» стоял бок о бок с очередным захваченным пиратским судном, и треск его мачт смешивался с гулом команд, скрипом канатов, стонами раненых. Джеймс поднялся на палубу вражеского корабля. Шаг его был ровен, взгляд — холоден, как клинок. Никаких эмоций, ни тени сомнения. Солдаты расставляли пленных в ряд, вытаскивая их из-под обломков, кто-то ещё стонал, кто-то, напротив, молчал слишком тихо. — Докладывайте, лейтенант, — коротко бросил Джеймс. Лейтенант Гиллетт, запыхавшийся, с кровью на рукаве, шагнул вперёд: — Двадцать шесть пленных, сэр. Пятеро убитых. Остальные сдались без сопротивления. Джеймс кивнул, проходя вдоль ряда. Его взгляд скользил по лицам — грязным, загорелым, измученным. Никто не поднимал глаз. Пока он не дошёл до середины. И вдруг — знакомый силуэт. Широкое лицо, поросшее серебряной щетиной, густые бакенбарды, глаза серые, с хитрой искоркой, хоть и потухшей теперь. На висках седина, но в осанке всё ещё угадывалась та самая сила, привычка к морю. Мир будто на миг остановился. Мистер Гиббс. Он смотрел на Джеймса, не веря. Глаза его расширились, губы приоткрылись, и на мгновение в них мелькнуло не узнавание, а недоумение — словно он видел перед собой призрак. — Мать честнáя... — пробормотал Гиббс про себя, едва слышно. — Джим... Джеймс замер, но не подал виду. Ни единого движения, ни дрожи в голосе. Только ледяная сдержанность офицера, которого учили быть камнем даже среди шторма. — Кто командовал этим судном? — спросил он, обращаясь к лейтенанту. — Неизвестно, сэр. Капитан погиб при взрыве. Остальные — простая команда. Джеймс сделал шаг по палубе, вновь взглянув на Гиббса. Тот стоял, вытянувшись, но глаз не отводил — и в них теперь, сквозь усталость, зажглось что-то вроде грустной усмешки. — Вот уж не думал, что встречу тебя здесь, — хрипло произнёс он. Солдаты переглянулись. Джеймс не ответил. Лишь чуть дёрнул подбородком, указывая лейтенанту. — Всех в карцер, — сказал он ровно. — Сэр… — произнес было Гиббс, но Джеймс уже повернулся к борту, не глядя как всю взятую под стражу команду заковывают в кандалы и уводят с корабля. — Приказы о смертной казни пленных пиратов готовы, сэр. — доложил ему лейтенант. — Хорошо. Порядок вы знаете, — приказал он коротко. Легко, почти незаметно, — На рассвете… привести в исполнение. И пошёл прочь — шаг за шагом, ровно, будто ничего не произошло. Но не обернулся. Только внутри — где-то под ледяным спокойствием — что-то тихо кольнуло. Он спрятал это воспоминание в груди давно, как закрывают рану под перевязкой. Ни слов, ни сожаления. Лишь море — бесконечное, холодное, молчаливое.

***

Ночь над морем легла тяжёлой, мокрой тканью; ветер шептал в такелажах, а в каютах фрегата пахло смолой и старой бумагой. Джеймс стоял у бортовой переборки, и в глазах его всплывали образы, как корабли из тумана: призрачные, смещённые во времени, но с острыми краями памяти. О самом первом дне его службы, пятнадцать лет тому назад — когда потерянный мальчик с пустым карманом и громоздкими ботинками впервые увидел его, бравого боцмана. Как тот тогда подошёл тихо, заглянул в юное лицо и сказал, будто давал карту жизни: «Смотри, чтобы за золотом мундира не потерять того, кто ты есть». Слово прилипло, как соль к коже, и держалось в нём дольше, чем любые присяги. Память обрывалась, и снова наступала другая — атака на «Туманную Леди» Эдварда Тига, кровавый первый рейд, крики металла и вихрь дыма; после победы, когда радость ещё звучала на палубах, кто-то открыл трюм отцовского судна, и пираты, словно тени, исчезли в облаке дыма. Огонь ярости в отцовских глазах разрывал на куски, и тогда этот проклятый день словно разбил всю его жизнь в дребезги, словно старую скрипку. Когда вечер спускался на форт, он нашёл его в одной из камер. Согнувшись в сокрытом тенью углу, с цепями опутавшими запястья, Мистер Гиббс сидел, прислонившись к стене, и лицо его было скрыто во мраке. Джеймс вошёл и остановился в проходе. — Казнь состоится на рассвете, хотите сказать что-то напоследок? — спросил он ровно, как офицер, от которого всегда требовали порядок. — Нет. В тихом голосе его слышалась все та же грубая насмешка, та же прямота. Гиббс поднял голову, улыбнулся и ответил спокойно: — Я ни о чем не жалею в своей жизни. Она была не безгрешной, но черт возьми лучше и достойнее, чем у многих. — Достойнее? — прошипел Джеймс, шагнув вперёд со сдержанным гневом. — Офицер королевского флота, что ударился в пиратство? Вы поклялись защищать закон и предали его. — А что такое закон, если он толкает нас на чудовищные вещи? — Гиббс закатил глаза, и грубая улыбка снова вернулась. — Черта с два его стоит защищать. Пусть и слишком поздно, но я выбрал свою сторону сам и держался её до последнего. Так что моя совесть чиста. Однако, осталось лишь одно незавершенное дело — то, что я должен сказать тебе. — Что? — коротко спросил Джеймс, и в голосе его звякнул холод. Словно собираясь с последними словами, Гиббс сделал паузу и добавил мягче: — Тогда, в день атаки адмирала на «Туманную леди»… Тебе было тринадцать. Вы все пытались узнать, кто же выпустил пиратов из трюма корабля твоего отца, и вы в итоге потерпели поражение. Ну так вот… И тяжело поднявшись на ноги, он наконец, сделал шаг вперед и выступил из тени. — Виновник стоит перед тобой. Джеймс вздрогнул. Эти слова упали на него, как грузило: тело сжалось, мышцы напряглись, и рука сорвалась к боковой кобуре. Резко, почти машинально, он выхватил пистолет и направил ствол меж прутьями решетки. — Что ты сказал? Это измена! Я могу убить тебя за это. Слова его свалились тяжёлыми глыбами, ровными, как приказы в бою. Гиббс же не отшатнулся. Он сделал шаг к решётке, так что железное дуло уперлось в его лоб, и прошипел: — Валяй. Тон его был громко спокойный, без страха, с вызовом. — К чему тянуть с казнью, верно? Если так велит тебе твой закон, Джимбо… так нажми на курок. И убей меня прямо сейчас. Джеймс колебался. В его глазах мелькнул вопрос, который не позволял себе быть произнесённым. — Думаешь, не смогу? Я это сделаю. — Давай же. — голос старика опустился до едва слышимого шёпота. — Сделай. Если ты сам так хочешь этого. Пистолет в ладони Джеймса вдруг потяжелел, металл охладил кожу. Закон требовал от него свершить правосудие. Но сейчас... Он смотрел в глаза тому, кто когда-то учил его стоять на палубе в бурю. Кто держал за него штурвал. Кто всегда помогал ему. Кто шутил над его страхами и назойливо подталкивал к правде, хоть и грубой. И внутри что-то сломалось. Память о его словах, о первом наставлении, о тихой мудрости, что пряталась даже в суровом голосе Гиббса. В горле пересохло. И он опустил ствол; взгляд его упал, пальцы медленно разжались. — Скажи, зачем? — произнес он едва слышно, и голос его чуть дрогнул. — Зачем ты это сделал? — Тиг был моим старым другом, — проговорил Гиббс тихо, — я просто не мог поступить иначе. Как бы ты поступил, если бы за решеткой оказался... дорогой тебе человек. А закон требовал отправить его на казнь? Хотя бы на секунду — представь себе такую ситуацию. Что бы сделал ты на моем месте? Образы прошлого вновь затрепетали внутри; темные волосы, скованные цепями руки — руки его младшего брата в кандалах, тогда, в карцере Гибралтара, — все это вернулось острыми фрагментами. И его последний взгляд сквозь прутья решетки. И последние слова. И собственные удаляющиеся шаги по ледяному камню. — Полагаю, это стоит того и весьма достойно будет смотреться в вашем послужном списке, не так ли? Поздравляю вас. Но прошу, только не говорите мне, что вам важны чьи-то чувства. Простите, но… в это поверить я не могу. Он молчал. В груди его качалась волна, похожая на морской вал, но холодная, лишённая бури. — Черт возьми, — наконец сдавшись, выдохнул он с горечью. И звон металла раскатился по камере: когда с цепи на поясе сорвался и с яростью ударился о камень пола черный железный ключ. — И чтобы больше я тебя не видел. И не раздумывая больше ни секунды — он развернулся и направился к выходу, оставив за собой стук сапог по каменной плитке, исчезая во мраке. И шаги его растворились окончательно в холодных стенах военного форта.

***