II. Море — ll — 1. День 7. Остров

Наконец-то. Исла-де-Муэрте остался за спиной. А с ним и все кошмарные воспоминания, о которых теперь напоминал лишь один косой шрам на ладони. Тьма трюма «Перехватчика» казалась плотной, вязкой, будто дышала вместе с кораблём. Где-то над головой лениво скрипели снасти, по борту мягко перекатывалась вода, а редкие полосы света, пробивавшиеся сквозь щели, ложились на стены дрожащими тенями. Воздух был тяжёлый, пропитанный солью, смолой и чем-то ещё — запахом, который всегда остаётся на коже после долгого плавания. Элизабет сидела на низкой лавке, пытаясь справиться с тонким лоскутком и наконец перевязать пострадавшую руку. Пальцы дрожали, и ткань упрямо скользила, расползалась, будто сама сопротивлялась. В тот момент тишину нарушил его голос — негромкий, тёплый, будто пробившийся сквозь сон. Он наконец-то был рядом, и в полутьме его силуэт казался чуть размытым, но руки — грубые, крепкие — работали с осторожностью. Уилл перевязывал рану, и она следила за этим — внимательно, с привычной сосредоточенностью. Иногда тени на его лице менялись, и в этих движениях мелькало что-то почти забытое, родное. — Вы назвались Барбоссе моей фамилией. Зачем? — Я не знаю… Она тогда ещё не знала, как всё обернётся, и не искала в его взгляде ответа на вопросы, которые боялась сформулировать. Просто была тишина, зыбкое ощущение, что, пока он здесь, опасность отступила хоть на полшага. Он держал её руку чуть дольше, чем нужно было, и в этом прикосновении не было ни спешки, ни лишних слов — только тепло, которого раньше она не замечала. — Им не твоя кровь нужна. А кровь прихлопа Билла. Моя кровь. Он сжимал в ладони медальон, что спустя столько лет наконец к нему вернулся. — Кровь пирата. Воспоминание таяло, как рисунок на воде, оставляя за собой лишь ощущение качки, слабый запах смолы и едва уловимую тень его голоса в глубине памяти. А дальше все происходило как во сне. Сквозь дым она увидела силуэт. Тот самый. Чернеющий у горизонта, с парусами, как крылья ночи. «Чёрная Жемчужина». Он всё-таки пришёл. Пришел за ней. Она надеялась. Глупо, безрассудно — но надеялась. Думала, что он не станет. Что не посмеет. После всего, что случилось. После того, как отпустил её. После тех его слов, что звучали почти как обещание. Но мир вокруг снова горел. И снова он был тому причиной. Так же, как тогда — в полыхающем Порт-Рояле, в тот проклятый день. Та же жестокость. Та же безжалостность. Только теперь горел не ее город, а нечто куда более ценное. Снова огонь, снова паника, снова обломки её жизни, плывущие по чёрной воде. И не прошло и пары мгновений, как мир вокруг, впервые за долгое время наконец-то пронизанный свободным ветром, стал вновь полон гари и грохота. В воздухе висел едкий запах дыма, палёного дерева и рваного парусного полотна. Крики, топот, скрежет, рёв пушек — всё слилось в один глухой гул, похожий на дыхание чудовища, готового проглотить весь корабль. Элизабет не помнила, как это началось. Не помнила, в какой момент всё полетело к черту. Сначала был крик вахтенного, потом — удар ядра, как молния в корпус «Перехватчика». Доски палубы под ногами задрожали, покачнулись, лязгнули. Кто-то схватил её за плечо и потащил вниз, но она вырвалась. Она искала Уилла повсюду, кричала его имя — и не слышала даже собственного голоса. Столкновение запахов — пороха, соли, крови — мешало дышать. Сквозь крики и звон клинков она успела лишь заметить, как занесённая над ней рука застывает, словно в воздухе, и пират обернулся на внезапно появившегося за спиной человека. Тот держал его за запястье. Улыбка — насмешливая, чуть лениво-хищная. Она уже видела его раньше. Джек Воробей. В груди вспыхнула злость. Но прежде чем он успел сказать что-то ещё, приклад мушкета глухо врезался в грудь нападавшего, и тело перевалилось за борт, исчезнув в кипящей пене. Резкий толчок — Джек схватил её за плечи, будто удерживая. — Где медальон? Слова сорвались с его губ, но она услышала в них не заботу, а требование. Она вырвалась, бросила в него взгляд, полный презрения, почти зашипела в ответ, и движение руки уже готово было обрушить пощёчину… однако он перехватил её запястье, и на мгновение взгляд скользнул к ее перевязанной ладони. — Ааа… Он ухмыльнулся так, словно по одному лишь взгляду уже понял все. Она увидела это в его глазах и возненавидела ещё сильнее. Но затем его вопрос хлестнул холоднее ветра: — А где Уильям? И дыхание ее сбилось. Словно только сейчас, в гуле битвы, она осознала, что Уилл так и не вернулся назад из трюма. Взгляд метнулся по палубе, натыкаясь на обломки, дым, тела. Впереди — заваленный упавшей мачтой люк. Она рванулась вперёд, услышала собственный крик — короткий, отчаянный: — Уилл! Ей казалось, что на краткий миг она услышала из глубины корабля его голос, зовущий ее по имени. Что она кричала, что рвалась вперёд, когда ее схватили и потащили с корабля на корабль, но тело не слушалось. Всё расплывалось. Мир плыл перед глазами, как в тумане. Даже боль в запястьях от верёвки не ощущалась. Всё, что осталось — ужасная дрожь в груди и пустота. И наконец — этот голос. Яркий, хлёсткий, победный. Бесповоротно вернувший все на свои места. — Друзья! Медальон снова со мной! И веселье взорвалось на палубе «Чёрной Жемчужины». Вопли. Смех. Гортанные, жадные звуки чужих глоток, смешанные с лязгом металла, с топотом ног по дереву, от которых морская вода казалась гуще. Обезьянка визжала у него на плече, дёргая за волосы, как маленький демон, потешающийся над чужим горем. Барбосса поднял медальон — победно, почти с любовью, как трофей, как обещание. Его глаза сияли торжеством, словно всё это — кровь, огонь, тонущий корабль — было всего лишь игрой. Рядом слышались тихие голоса их побежденной команды. Приглушённые, напряжённые, отрывистые, как дыхание раненого. Они все были здесь. Привязанные к мачте, склонив головы, окружённые пиратами, кружащими вокруг, как голодные коршуны, не теряя ни минуты, ни взгляда. Кто-то пытался разглядеть, что происходит вдалеке. Кто-то — просто держался за верёвки, стиснув зубы. — Я же говорила, — прошипела Анамария, едва шевеля губами. — Дурацкий был план. Вступать в бой, когда на палубе уже нет ни одного ядра… Вот уж действительно: храбро и бессмысленно. — Что? — раздался позади голос Джека, насмешливый, но четкий, — И что же, черт возьми, за гений тактики это предложил? — Тернер, кэп, — пробормотал мистер Гиббс, не поднимая головы. — Ситуация была безвыходная. Но надо отдать парню должное — в отличие от нас всех, он предложил хоть что-то. Уилл, ты… — он обернулся через плечо, ища его глазами. — А где мальчишка? Наступила тишина. Молчание, как будто само небо замерло в ожидании. — Элизабет! — резко, с нажимом, выдохнул Джек. — Где Уильям? Но она не слышала. Не видела. Только молча не отрываясь смотрела в горизонт — туда, где «Перехватчик», сломанный, сгорбленный, медленно уходил под воду, словно сдавался без борьбы. Корабль тонул в молчании, только последние пузырьки воздуха лопались на поверхности. Она молилась. Беззвучно. Без надежды. Лишь бы он успел. Лишь бы выбрался из того запертого трюма. — Чёрт возьми, — прошептал Джек, стиснув зубы. И вдруг — Почти невидимая. Почти призрачная. Тонкая струйка дыма тянулась из корпуса разбитого судна, от которого ещё минуту назад медленно отплыла последняя лодка с пиратами. Дым был лёгким, почти прозрачным — но в нём уже затаилась гибель. Сознание ещё не успело до конца осмыслить увиденное, но где-то внутри уже вспыхнуло глухое, удушающее предчувствие. Элизабет чувствовала на себе его взгляд. Неподвижный, словно выжидающий. Чёрный и бездонный, как море в самую мрачную ночь, где не видно ни горизонта, ни дна. Ни надежды. И в ужасе заметила, как дым над кораблем стал гуще — и вдруг поняла. Всё. В одно мгновение. Это был не просто дым. Это была расплата. Когда она наконец взглянула на него, в его глазах мелькнуло нечто странное — что-то, что казалось чуждым всему происходящему: тень сомнения, сожаления… или, может быть, памяти. Но она не успела понять, что именно. Он уже отвернулся. Молча. Повернулся к гибнущему кораблю, стоя у борта — как судья, наблюдающий за исполнением приговора. Словно вырвавшись из оцепенения, она скинула с себя веревки, рванулась к перилам, — Но было поздно. Огненный столб прорезал небо. Взрыв взорвался глухим, почти животным ревом. Волна жара ударила в лицо. Её отбросило назад, и всё, что осталось — только невыносимый гул в ушах и искры на ресницах. — Уилл… Словно сама смерть прошлась по воде. «Перехватчик» взорвался изнутри, разлетелся в щепки, будто его просто вычеркнули из мира — и её сердце вместе с ним. Обломки взлетели в небо, словно разметанные судьбы. И всё, во что она еще верила, рухнуло в пропасть вновь. — Ты… — голос сорвался на шёпот, но внутри бушевал ураган. — Ты бессовестный изверг! Она метнулась к нему, ослеплённая яростью, не помня себя, не чувствуя ни тела, ни страха — только одну жгучую, невыносимую потребность ударить, разорвать, выцарапать глаза, закричать так, чтобы заглушить канонаду, крик души, треск огня, всё. Но он перехватил её. Жёстко. Резко. С силой, которой раньше никогда не позволял себе. Его пальцы сомкнулись на её запястье, будто стальные тиски. Без доли прежней мягкости. Без пощады. — С возвращением, мисс, — произнёс Барбосса. Вежливо, почти ласково. С тем самым тоном, каким говорил с ней в день их первой встречи, когда предлагал ужин в каюте капитана и вино в серебре. Но сейчас в его словах не было ничего, кроме холода. Тонкого, смертельного льда. Он не кричал, не угрожал. Это все было не нужно. От одного его голоса мороз и так пробирал до костей. — Вы воспользовались нашим радушием, — продолжил он, как бы между прочим. — Теперь вы должны отблагодарить нас. И в эту секунду она поняла. По-настоящему поняла, из-за чего все это было. Всё встало на свои места. Он сделал это не из-за украденного медальона. И даже не из-за проклятия. Что-то внутри надломилось. Не громко — наоборот, почти беззвучно, как трещина в стекле. Её дыхание сбилось. Он резко оттолкнул её — и она пошатнулась. Тут же в неё вцепились другие. Шероховатые руки, грубые, безличные, цепкие. Кто-то схватил за плечи, кто-то — за волосы. Они смеялись. Глухо, слабо, будто из подвала. Металл звякнул у самого уха. Запах соли, пота, рома. Воздуха стало мало — как в гробу, как под водой, как в кошмаре, где не проснуться. Она закричала. Резко, в отчаянии. Билась. Отталкивала, рвалась, цеплялась — последними силами, из последних обломков воли. И всё равно — их было слишком много. Всё было кончено. — Барбосса! Голос прорезал воздух, как выстрел. Как удар колокола в мёртвой тишине — звонкий, резкий, полный жизни. И мгновенно всё замерло. Даже пираты, смех, движения — всё застыло, словно воск на ветру. И она обернулась. Сначала — неуверенно. Потом — резче. Сердце вдруг забилось где-то в горле. В глазах защипало. — Уилл… — вырвалось у неё с губ. Шёпотом. Молитвой. На фоне ослепительного лазурного неба, словно вырезанный светом, вновь явившийся из лап самой смерти, держась одной рукой за трос, он стоял прямо на краю борта Жемчужины — мокрый, измученный, но живой. Живой. Всё внутри неё рванулось к нему, когда он соскочил на палубу, перехватив лежащий рядом на пушке пистолет. — Не тронь ее! И в эту секунду — что-то щёлкнуло внутри. Словно зазвенела хрупкая, забытая нота. Словно впервые после долгого, безмолвного погружения, в её грудь ворвался воздух. Словно в самом центре мрака загорелся огонёк — крошечный, но настоящий. — Что он сказал? — Барбосса сделал шаг ему навстречу, — Плохо слышно. — Отпусти её! — сказал Уилл снова, и не дрогнул ни его голос, ни пистолет в его руке, нацеленный прямо в сердце капитана. Барбосса смотрел на него, не двигаясь, и в этом взгляде было нечто ледяное. — Там один заряд. Убить нас нельзя. — Только не сделай глупость, — умоляюще прошептал стоящий в стороне Джек. Уилл, весь в порохе и соли, чуть помедлив, резко поднял ствол — и, вскочив обратно на борт корабля, приставил дуло к своему горлу. — Вы бессмертны, — сказал он. — Я — нет. Элизабет бросило в дрожь — она дернулась всем телом, и только руки пиратов удерживали ее на месте. Джек же только закатил глаза. — Ну вот… — пробормотал он себе под нос. На борту повисла тишина. Даже волны, казалось, стихли, прислушиваясь. Барбосса окинул юношу взглядом. — Кто ты такой? Прежде чем Уилл успел ответить, Джек усмехнулся и, шагнув вперёд, театрально развёл руками: — Никто. Он — никто. Шурин троюродного племянника моей родной тети. Но поет, как ангел. Евнух… Элизабет метнула на него взгляд — резкий, подозрительный. Вдруг все стало ясно: Джек снова ведет свою игру. — Меня зовут Уилл Тернер, — наконец твердо сказал Уилл, — Прихлоп Билл Тернер — мой отец. В моих жилах — его кровь. Барбосса дернулся, как будто слова Уилла ударили его в грудь. Отражение пламени плясало в его глазах, и Элизабет заметила, как на краткий миг он взглянул в сторону Джека — и тот едва заметно покачал головой, как человек, которого снова обошла стороной удача. — Ну он прям точь-в-точь как Прихлоп, — пробормотал Раджетти. — Будто с того света явился. Уилл крепче сжал трос в руке и ещё сильнее прижал ствол к своему горлу. — Сделайте как я сказал! Не то спущу курок. И отправляюсь к морскому дьяволу. Элизабет не могла отвести от него глаз. Он дрожал — от холода, от напряжения, от страха — но стоял на своем непоколебимо. Барбосса шагнул ближе, и его улыбка медленно расползлась по лицу, в котором смешались досада и уважение, злость и лёгкая насмешка. — Я вас слушаю, мистер Тернер. — Отпустите Элизабет, — сказал Уилл. — Да, это мы уже уяснили, — отозвался Барбосса, чуть склонив голову. — Что-то ещё? Уилл замер в нерешительности. Краем глаза Элизабет заметила, как Джек безмолвно подаёт ему знак — «не забудь про меня». Уилл сглотнул. — И… команду. Вы их не тронете. Джек сник. Барбосса посмотрел на него и, казалось, едва удержался от смеха. Он сделал ещё один шаг к Уиллу — и неторопливо, почти учтиво произнес: — Идет.

***

Темница корабля дышала холодом. Сырой, липкий воздух в этом карцере напоминал ей о прошлом, от которого хотелось отвернуться, но память цеплялась за образы — приглушённое дыхание, тяжёлый запах гнили, скрежет цепей в темноте. Каждый крен «Жемчужины» заставлял стены стонать, словно сама древесина знала цену этим заточениям. Но сейчас хотя бы свет пробивался сквозь редкие щели в решётках, ложился бледными полосами на истрёпанный, влажный пол. В них дрожали пылинки, будто тени от чужих воспоминаний. В углу камеры, у самой решётки, сгорбившись, сидел Уилл. Пальцы сцеплены, плечи опущены, взгляд спрятан под тенью. Лицо неподвижно, будто выточено из тёмного камня. Он почти не дышал. — Я был готов к этому. — произнес он негромко, словно про себя, — Когда мы с Джеком покидали город, я уже знал, что дни мои сочтены. Но меня это не пугало. Элизабет, заключенная в соседней камере, приблизившись, опустилась всего в шаге от него, — так близко, все все же, но отделенная железом. Пальцы нащупали холодные прутья, обвились вокруг них. — Уилл. Всё будет хорошо. — губы ее шевельнулись, нарушая тишину, — Недавно я была на твоем месте и думала точно также. Но чтобы снять проклятие нужен лишь медальон и капля твоей крови. Ему вовсе незачем… убивать тебя. Ответа не последовало. Только тишина, густая, как сама темнота трюма, и мерное покачивание корабля, убаюкивающее отчаяние. Из камеры напротив донёсся ленивый, безразличный голос: — Я бы на это не рассчитывал, — произнёс Джек, лёжа на полу, покачиваясь в такт медленным волнам. — Я уже пытался договориться с ним, когда он засек вас на горизонте: предлагал поднять белый флаг, перебраться к вам и вернуть ему медальон. Но… обломки «Перехватчика» говорят сами за себя. — Согласен, кэп, — буркнул мистер Гиббс из соседней камеры, где сгрудилась их остальная команда. — За всю жизнь я еще не видел этого старого дьявола в таком бешенстве. — Вот именно, — Джек приподнялся, опираясь на локоть. — Не знаю, чем ты его так разозлила, дорогуша, но если после всего, что только что случилось, ты надеешься, что он оставит в живых и его… подумай ещё раз. Уилл вскинул голову. — Мне всё равно. В глазах — пустота, но голос его был тих и ровен: — Элизабет… он обещал, что отпустит тебя. Если я буду знать, что ты свободна… мне не страшно отдать за это свою жизнь. Сердце Элизабет кольнуло. Она не ответила сразу. — Говори за себя, — пробормотал Джек, уронив голову обратно на пол. — Ты, может, и готов погибнуть за неё. Но некоторым ещё рано на тот свет. Если бы ты хоть раз подумал головой… если бы не выложил Барбоссе все карты… мы уже могли бы сейчас, сидя на палубе, пить ром и слушать глупые байки мистера Гиббса. — Мне было не до размышлений, Джек, — глухо ответил Уилл. — Слишком многое стояло на кону. — Нда, будто сейчас стало лучше, — прошептал Джек, прикрыв глаза. Уилл повернулся к Элизабет, взгляд упал на её перевязанную руку. Он тихо выдохнул. — Значит, ты тоже думала, что на Исла-де-Муэрте тебя ждет смерть… — он приблизился к решётке. — И тем не менее не сказала ему правду о том, кто ты такая. Ты, что же... хотела… Элизабет опустила взгляд. — Сначала это вышло случайно, — она сглотнула, с трудом подбирая слова. — Но потом я узнала об их проклятии. Я решила, что если они поверят, что я — дочь Билла Тёрнера, то… я смогу спасти тебя. И они ничего о тебе не узнают. Никогда не узнают. Он нахмурился: — Элизабет… — Я подумала: пусть лучше я, — тихо сказала она. — Но на Исла-де-Муэрте всё обошлось. Только этим, — сквозь прутья решетки она протянула ему перевязанную руку. — Так же будет и сейчас. Я знаю, как все выглядит, но.. в душе он вовсе не так жесток, как кажется. Поверь. Только лишь снять проклятье — большего ему не нужно. Он осторожно взял её ладонь, словно боялся причинить боль, и задержал дыхание. — Ты веришь в это, но… — произнес он. — Элизабет… если мы больше не встретимся… — Не говори так, Уилл. Она крепче сжала его пальцы, прильнув к решетке. Его голос перешел на сбивчивый шепот: — Подожди. Послушай… Я давно хотел тебе сказать… Вдруг в тишине трюма лязгнул замок, послышались шаги. Из самой темноты в тусклый луч света выступил Барбосса. За его плечами — двое пиратов, следом — силуэты команды, молчаливые и мрачные, как сама участь. Уилл сжал руку Элизабет крепче. Она не отняла её — только подняла голову, словно готовилась встретить удар. — Неплохой улов у нас сегодня, а, парни? — усмехнулся капитан, меряя шагами коридор мимо камеры с их плененной командой. Пираты ответили ему одобрительным гоготом. И окинув довольным вздором пленных, Барбосса остановился у решётки камеры Джека. Голос прозвучал спокойно, почти лениво, но в этой лености сквозил приговор: — Прибыли, Джек. Твоя остановка. Пираты молча открыли дверь, вытащили Джека наружу. Тот не сопротивлялся. Только коротко глянул в сторону Уилла и Элизабет, криво усмехнулся, будто уже прощаясь с этим миром и в шутку одновременно, и исчез наверху, оставив за собой тяжёлую тишину. Барбосса не спеша направился было к выходу. Но перед следующей камерой он замер. Его взгляд скользнул вдоль прутьев, задержался на двух фигурах. Они сидели рядом, разделённые решёткой, но близкие настолько, насколько позволяло железо. Слишком близко, чтобы не вызвать в нём раздражения. Улыбка сползла с его лица, оставив только вырезанные временем и морем черты, сухие, каменные. — Так значит, это он и есть, мисс...? — произнёс он, медленно, с ленивым прищуром. — Честно говоря, теперь даже не знаю, как мне называть тебя, Элизабет. — Для тебя она мисс Суонн, понятно? — отчётливо сказал Уилл, глядя прямо ему в лицо. Барбосса чуть наклонил голову, как бы оценивая: — Вот как? — Да. Больше она не твоя пленница. Ты обещал мне отпустить её. Капитан хмыкнул, но усмешка не коснулась его глаз: — А этот юноша, гляди, не так уж и труслив. Еще и имеет наглость дерзить мне. Весь в покойного папашу, а? — бросил он через плечо пиратам, что тут же загоготали в ответ, — Ну да ладно. Он прав, черт возьми. Он вытащил ключи, помедлил, словно в последний раз взвешивая, и бросил их ближайшему пирату: — Берем ее тоже. Боцман подошёл к двери ее камеры, и Элизабет встала, не сопротивляясь. Её повели к выходу, и в тот же миг Уилл бросился вперёд, вцепился в решётку, будто силой мог её остановить. — Нет! Не трогайте её! Боцман грубо дёрнул его за ворот, ударил в плечо, отталкивая в дальний угол камеры: — Тебе уже всё равно, парень. Ты — считай что мертвец. Как и твоя девчонка. При звуке этих слов сердце Элизабет замерло. Барбосса шёл впереди по узкому, темному коридору между решёток, не оборачиваясь, не замедляя шага. Его сапоги глухо отдавались по доскам, пропитанным солью и временем, и каждый шаг звучал как приговор. За ним — боцман вел девушку, держа крепко, но без показного насилия, как будто уже знал: она не будет сопротивляться. Не сейчас. Не здесь. Она шагнула дальше, не сбиваясь, не замедляясь, будто уже ступала по помосту, а не по грязным доскам пиратского трюма. Впереди Барбосса не шелохнулся, словно не замечал происходящего вокруг. И тут, стоило им поравняться со следующей камерой, из решётчатой темноты, откуда доносился запах пороха, мокрой одежды и глухого отчаяния, вспыхнула ссора. — Вот видишь! Нас теперь тоже убьют и все из-за тебя! — звонко крикнула Анамария, — Это ты не поставил парус вовремя, глупая твоя башка! — Да что я! — огрызнулся Марти, — За курсом надо было смотреть, а ты и компас толком не держала! — А ну утихли, шавки! — тут же рявкнул на них боцман, резко обернувшись к камере и, дернув Элизабет за плечо, чтобы остановить. — Иначе будете следующими! Мгновение — и этого хватило. — Мисс… — пробормотал кто-то едва слышно, не глядя на неё. Из глубины камеры, откуда прорывались голоса, его крепкая рука, испачканная смолой и солью, метнулась к решётке. Элизабет почувствовала лёгкое прикосновение к запястью, слишком уверенное, чтобы быть случайным. Без слов, без жеста — что-то холодное, узкое и тяжёлое, как молчаливый обет, легло ей в ладонь. И будто ничего не случилось, мистер Гиббс вновь исчез в тени решеток, снова погрузившись в полудрёму, прижавшись к стене, как простой усталый матрос. Что-то сверкнуло на миг в ее руке — капля серебряного лунного света в тени, — и тут же исчезло под воротом платья, скрытое движением, столь же естественным, сколь решительным. Глаза её не дрогнули, спина осталась прямой, шаг — уверенным. Только губы на долю секунды тронула тень благодарности. Боцман, бросив ещё один предупреждающий взгляд на заключённых, рванул её за собой дальше по коридору, и скрип ступеней скрыл дыхание, ставшее вдруг слишком частым. Больше она не оборачивалась. Но чувствовала, как взгляд Уилла жжёт ей спину. Еще слышала его голос — отчаянный, полный вины, слов, которые он уже не успеет сказать. Когда за спиной захлопнулась последняя решётка, в груди что-то дрогнуло, но она не позволила себе повернуть голову. Только у основания скрипучей лестницы, в тусклом отсвете, пахнущем гнилью и морем, она произнесла: — Так значит, я была права… это всё было ложью? — голос не выдержал и дрогнул, но взгляд её остался прямым, как лезвие. — Я должна была догадаться. Замерев на месте, Барбосса медленно развернулся. — Не вам, мисс Суонн… обвинять кого-либо во лжи. Вам так не кажется? Его лицо, резкое, иссечённое ветром и солью, не выражало ни привычной усмешки, ни торжества. Только усталость, спрятанную под тяжестью век, и что-то ещё — глухое, неоформленное. — В отличие от вас… я всегда держу свое слово. Голос его прозвучал хрипло, низко, и в нём отозвались не только упрёк, но и то нечто еще, что он не сумел заглушить. Она на миг отвела взгляд — не от стыда, а от боли, которую больше не могла скрывать. — Я лишь хотела спасти жизнь ему. Он сжал челюсть. В виске дрогнула жилка. — Что ж, — сказал он тихо, почти глухо. — Вам это удалось. Благодаря вам он проживёт на несколько часов дольше. Поздравляю. Он отвернулся, шагнул к лестнице. Под ногами скрипели доски, и в этом звуке было что-то невыносимо безнадежное — как будто отмеряли не расстояние, а остатки времени. Сердце Элизабет забилось сильнее. Она не могла позволить себе сдаться, даже сейчас. — Капитан! — голос вырвался остро, будто хлестнул. Он остановился. Застыл на ступени. Потом, не оборачиваясь, махнул рукой, и боцман за ее спиной, молча кивнув, разжал пальцы. И затем одно лишь движение вперёд, почти броском — Элизабет сделала два шага, и расстояние, разделявшие их, исчезло, как будто никогда и не существовало. — Можешь казнить меня, за то что соврала тебе, если хочешь. Мне все равно. Но Уилл… Не убивай его. Прошу, не делай этого. — С чего это? — бросил он через плечо, стоя к ней спиной, понизив голос до хриплого шепота. — С того, что ты всегда держишь свое слово, — произнесла она едва слышно. — Ты ведь сказал тогда… что никогда не причинил бы мне боль… Он молчал. Только прибой доносился снаружи — ровный, глухой, безразличный, как дыхание чего-то слишком древнего. И в этой тишине каждый миг словно длился вечность. И лишь затем он обернулся. В его взгляде больше не было ярости. Не было привычной насмешки. Только напряжённая тень, пробежавшая по лицу — как будто он боролся с чем-то внутри. Усталость. Сожаление. Или, быть может, нечто иное. Потом он тяжело, с каким-то внутренним сопротивлением, вздохнул. Слова застряли в горле. Она стояла слишком близко, чтобы скрыть боль, слишком гордо — чтобы умолять его дальше. И больше он не смотрел на неё. Лишь сделал знак рукой, и в следующее мгновение сильные пальцы вновь сомкнулись у неё на плечах. Всё произошло без суеты, без насилия — словно давно уже было решено. Белый, обжигающий — в глаза ударил яркий свет, и все на миг исчезло.

***

Море казалось бесконечно пустым, и этот маленький остров — чёрной кляксой на горизонте, словно приговор, выжженный на бумаге. Под шумный гогот всей команды десятки их обнаженных клинков преграждали ей путь обратно на палубу. И с каждым шагом по этой шаткой доске, шум позади становился всё глуше, будто сам мир замирал, наблюдая, как она приближается к краю. Вдруг сквозь вязкую тишину все же прорвался голос Уилла, напряжённый, поломанный, как оборванная струна: — Барбосса! Элизабет обернулась, и ее сердце едва не сорвалось с места. Каким-то чудом ему удалось сбежать из камеры, и выбраться на палубу, но теперь пираты схватили его и удерживали на месте, но он упорно не желал сдаваться. — Ты лжец и висельник! Ты поклялся мне! — Не смей напрасно меня порочить, — отозвался Барбосса с той вкрадчивой, почти утончённой вежливостью, из которой сочился змеиный яд, — Я своё слово сдержал. Посмотри: она свободна как ветер. Свободна. Элизабет сжала зубы. Эти знакомые слова теперь звучали издевательски. Не было в них ни истины, ни чести — только жестокое удовольствие в ломании чужих ожиданий. Пираты затолкали Уилла обратно, завязав ему рот, перекрыв ему голос, но глаза… Его глаза продолжали смотреть на неё. Она не отвела взгляда. Не дрогнула. Но внутри всё горело огнём. Барбосса вновь повернулся к ней, на лице — то же притворное благородство, которое она уже видела однажды. — Хотя немного жаль, что пропадает такая красота. И в ее груди вспыхнула ярость. Сердце сжалось, но она не позволила себе дрогнуть. На мгновение в голосе Барбоссы скользнуло что-то иное — жалость? сожаление? Не может быть… Но следующая фраза поставила всё на свои места: — Так что сперва отдайте платье, дорогуша. Холод под кожей стал осязаемым. Элизабет не дала себе ни секунды на сомнение — одним движением сорвала с себя это темно-багряное одеяние, оставшись в одной лёгкой, прилипшей к телу сорочке и, не колеблясь, швырнула платье ему в лицо. — Ты сгоришь в аду, — бросила она тихо, но голос её был твёрдым, острым, как лезвие. Не крик, не проклятие — приговор. Холодный и окончательный. Он поймал платье, словно это было нечто хрупкое, почти живое. Провёл по нему ладонью — с тем выражением, с каким прикасаются не к ткани, а к воспоминанию. Почти бережно, почти нежно. И в этой мимолётном жесте — ощущалось что-то невыносимо жестокое. — О, ещё тёплое, — произнёс он негромко, с едва заметной усмешкой, которая не коснулась глаз. Затем швырнул платье своим пиратам за спиной, даже не удостоив её больше ни взглядом. Как будто она уже исчезла и вовсе перестала для него существовать. Доска под ногами скрипнула. Она сделала шаг. Один — через край этого мира. Там, впереди, была только пустота. Бесконечное небо, мутное и безжизненное море. И в этой тишине — звенящая отчуждённость, нестерпимая, как одиночество, которое внезапно становится физическим. И стоя на самом краю, она обернулась. Уилл смотрел на неё, не отрываясь. Плененный. Связанный. Но не сломленный. И в его взгляде — страх, вина, невозможность что-либо изменить. Дыхание ее сорвалось. Но слова вновь застряли где-то в груди, тяжёлые, как якорь, и теперь уже бесполезные. — Надоела! — прогремел вдруг голос Боцмана. Мир качнулся. Словно удар в спину — резкий, грязный, без предупреждения. И со скрипом доска сорвалась из-под ног. Воздух вырвался из лёгких, и небо распласталось над ней, а потом исчезло. Вода ударила, как камень. Момент — и всё затихло. Свет. Звук. Дыхание. Осталась только глубина — вязкая, бесконечная, обволакивающая, как саван. И придя в себя, сделав пару гребков, она вынырнула — не из желания выжить, а от боли в лёгких. Вырвалась на поверхность, как из темной могилы, и, задыхаясь, вцепилась в висящий у черного корпуса корабля канат. Он резал ладони, мокрый и скользкий, но она держалась. Из последних сил. Из злости. Из упрямства. Наверху, где-то очень далеко, словно за стеной, донёсся смех. Прерванный, будто кто-то захлебнулся в собственной злости. Джек Воробей. Конечно. Этот странный тип явно был все это время с ними за одно. Но вдруг его смех оборвался. И наступила звенящая, абсолютная тишина. Голоса наверху вернулись — приглушённые, будто из сна. — Я надеялся, история не повторится, — произнёс Джек. И вновь шаги. И вновь этот голос — вкрадчивый, тягучий, ласковый, как яд на кончике иглы: — Джек, Джек… Ты не заметил. Губернатором этих земель мы назначили тебя в прошлый раз. — Я заметил, — отозвался Джек. — Может быть, ты еще раз спасешься назло недругам… Но вряд ли. Металл. Раздался этот пронзительный, до боли знакомый звон его сабли, вышедшей из ножен — и время будто застыло. — Акулы ждут. Элизабет вскинула взгляд: Теперь уже Джек стоял на краю доски, одинокий силуэт на фоне безмятежного неба, такое странное спокойствие над бушующим безумием внизу. Но — нет. Один он не был. Они оба стояли там. Просто волею судьбы она оказалась первой. Быстро взглянув себе под ноги, Джек повернулся к пиратам, и в его голосе прозвучало что-то почти усталое: — В тот раз вы дали мне пистолет с пулей. — Чёрт возьми, он прав, — фыркнул Барбосса. — Надо вернуть пистолет. Принести его. Металл перекочевал в его ладонь. Один пистолет — и один выбор. Тяжёлый, холодный, неотвратимый. — Раз уж нас двое, джентльмены, — предложил Джек с усмешкой, в которой больше не осталось ни вызова, ни надежды, — дайте нам пару пистолетов. — Дам один пистолет и точка, — отрезал Барбосса. — А ты, поскольку джентльмен, застрели даму. А сам сдохни с голоду… И затем наступила тишина. Не пауза, не заминка — именно тишина. Глухая, как под водой. Эти слова ударили по сознанию точнее, чем плеть — без пафоса, без угрозы, просто холодный приговор, лишённый всякой души. Всего лишь пара его слов, а сердце будто выскользнуло из груди. Руки вдруг ослабли, и море вокруг, и бездна под ногами, и огромный и скользкий, как скала, корпус «Жемчужины» над головой — все вдруг потеряло очертания. Пальцы крепко обхватили канат, но силы стремительно уходили. В глазах стояло лицо Уилла — полное тревоги, полное надежды. Он уже знал, что обречен. Знал, что его ведут на смерть. Но не знал, что это она, своими же руками, фактически подписала ему приговор… Вдруг канат задрожал в ладонях. Что-то упало в воду. Мышцы свело слабостью, в висках гудело — будто волна ударила изнутри. Всё, что держало её — воля, гнев, решимость — вдруг дало трещину. Но в этот момент, точно вырванный из чужого, почти безумного сна, на фоне лазурного неба чья-то фигура взмыла, как птица, над чернеющим корпусом корабля и, зависнув на миг в воздухе, легко вошла в воду. Джек Воробей. Без оглядки, не колеблясь ни на миг — как будто он прыгал вовсе не в пучину, а в тёплый пруд посреди тропического сада. И затем исчез в глубине. Ни всплеска, ни звука. Только водная гладь сомкнулась над ним, и вода вновь потемнела, как будто никогда не знала его прикосновения. Элизабет замерла, вглядываясь в безмолвие, пока щемящее чувство тревоги не проросло в догадку: он прыгнул в море со связанными руками. На секунду всё в ней застыло. Веревка на запястьях на такой глубине — это верная смерть, и он явно знал это. И всё же… через несколько мгновений — всплеск, сильный, резкий, как удар — и он вновь вынырнул на поверхность. В зубах — пистолет. В руках — кожаный пояс с саблей. А на лице — ни тени страха, ни усталости. Только упрямое, вызывающее торжество, словно сам Нептун явился к нему на дне и пожал ему руку. И тогда, глядя на него, вдруг она почувствовала, как жизнь возвращается в кончики пальцев. Ее же руки были свободны — они сжались на тросе крепче. И больше не думая ни секунды, Элизабет оттолкнулась от борта корабля и ринулась вперёд, посылая в воду мощные, уверенные гребки. Джек, судя по его виду, не собирался сдаваться. Несмотря на связанные руки, сжимая в них тяжелый пояс с оружием, он пытался удерживать голову над водой, отталкиваясь ногами. Но сталь тянула его вниз — пояс с пистолетом и саблей вкупе с морской водой делал каждое движение тяжелее. — Джек! — окликнула она, приближаясь. Он даже не посмотрел в ее сторону. Только буркнул с наигранной лёгкостью: — Спасу вас позже, милочка, я сейчас немного занят. — Да нет, ваши руки. Вы не сможете добраться до берега вот так, — заметила она, пытаясь поймать его взгляд. — С чего ты взяла? Да будет тебе известно, я капитан Джек Воробей! — дерзкая усмешка в голосе резанула слух. — Как знаете. Мне всё равно, — ответила она спокойно и, развернувшись, устремилась в сторону берега, уверенная, что упрямство затянет его на дно куда быстрее, чем любой пиратский яд. Путь до острова казался коротким только с палубы. На деле вода вязла, а течение тянуло в сторону. Она не оборачивалась, но вскоре услышала за спиной голос — совсем другой, без вызова: — А знаете что… я тут подумал… какого чёрта. Элизабет замедлилась, обернулась, увидела, как он держится на воде всё менее грациозно, и со сдержанным вздохом подплыла к нему ближе. Серебро сверкнуло на солнце, и через секунду верёвки на его запястьях распались, безжизненно соскользнув под воду. — Так ведь лучше? — спросила она. Джек покрутил свободными руками, с довольным видом убрал оружие за пояс, ухмыльнулся: — Намного. Вы так любезны, дорогуша, — сказал Джек, мягко, почти с притворной благодарностью. — Для вас я мисс Суонн, — бросила она, не оборачиваясь. Губы дрожали от усталости, но голос оставался ровным. — И это ничего не меняет. Он усмехнулся — она слышала эту усмешку даже без того, чтобы видеть лицо. — Тут вы ошибаетесь. Мы были с вами квиты. Но теперь выходит, что я у вас в долгу, не так ли? Его голос прозвучал чуть ближе, спокойный, но с тем странным оттенком, который было трудно расшифровать — не то насмешка, не то уважение. Элизабет не ответила. Только сильнее сжала зубы и продолжила плыть вперёд, будто хотела оторваться от него не только физически, но и от самого этого разговора. Солнце стояло высоко, как расплавленный диск над водой, и каждый его луч жёг кожу без пощады. Море лениво перекатывало волны, будто играло ими. Впереди медленно поднимались из белёсого марева заросли пальм на маленьком острове — сухом, бесприютном, не обещавшая ни спасения, ни тени. Элизабет плыла ровно, стараясь не сбиться с дыхания. Вода обжигала солью, мышцы уже ощутимо ныли, а сердце глухо отбивало ритм где-то под рёбрами. Сзади плыл Джек — чуть сбоку, будто намеренно замедляясь, чтобы держать её в поле зрения. — Знаю, я плыву слишком медленно, — выдохнула она, не оборачиваясь. — Я бы сказал — элегантно, — ответил он. — Вы называете это элегантностью? — Конечно. Можете себе позволить. За вами уже никто не гонится, мисс Суонн. Она не ответила. Лишь тяжело вздохнула, чувствуя, как тело наливается свинцом. Плечи ломило, в глазах мутнело от солнца. Джек, заметив это, перестал говорить, и только всплески воды нарушали тишину. Лишь на миг он исчез из поля зрения — и вдруг оказался ближе. — Не останавливайся, — тихо сказал он. — Почти добрались. — Не приказывай мне. — И не собирался. Просто… плыви. Я рядом. Она хотела бросить в ответ острое слово, но не смогла. Гребок. Ещё. Когда волна ударила сильнее обычного, Элизабет сбилась, вдохнула неудачно и закашлялась, теряя равновесие — и едва не ушла под воду. Рука схватила её — крепко, уверенно. Он удержал, не сказав ни слова. — Отпусти, — прошептала она. — С удовольствием. Как только убедишь меня, что можешь плыть сама. Он отпустил. Она продолжила грести, упрямо, не позволяя себе оглянуться. Но его уверенное присутствие рядом ощущалось ясно — будто кто-то держал её на плаву одним взглядом. Ей вдруг вспомнились те, первые секунды, в бухте Порт-Рояла, — когда вернувшись с того света, вновь открыв глаза, она увидела именно его — мокрого, чужого, живого. Он наверняка точно также тогда нырнул в пучину тогда за ней — когда она, лишённая чувств, упала со стены форта. Он спас её уже однажды. И сейчас снова напомнил — даже падение в бездну не всегда значит конец. Через какое-то время она нарушила молчание: — Тогда, в гавани Порт-Рояла. Ты ведь мог не спасать меня. — Мог, — кивнул он, — Но где в этом веселье? — Веселье? Ты рисковал жизнью. — Жизнь — штука скучная без пары безрассудных решений. Она посмотрела на него — впервые без злости. — А если бы не смог меня вытащить? Он усмехнулся уголком рта: — Тогда я бы хотя бы знал, что попытался. Элизабет отвела взгляд. Море отражало солнце, и всё вокруг сияло, будто изнутри. Остров впереди вырастал, и с каждой минутой казался ближе. И теперь каждый её гребок был увереннее. Потому что рядом кто-то молчал — и этим молчанием напоминал, как важно продолжать двигаться вперед, не опуская руки.

***

Горячий прибой мягко омывал ноги, волны лениво накатывали на берег, оставляя на песке белую пену, что быстро исчезала, растворялась, как и все несбывшиеся надежды. В одном лишь нижнем платье, мокрая до нитки, и едва дыша, Элизабет стояла по щиколотку в воде, глядя на уходящие вдаль черные паруса. Покачиваясь на волнах, накренившись, немало повреждённая в недавнем бою «Жемчужина» удалялась, с каждой секундой становясь все меньше, но в её глазах корабль оставался огромным, неумолимым призраком, сжигающим её изнутри. Грудь сдавило — ненависть и боль сплелись воедино, опалили разум. Элизабет не шевелилась. Её сорочка, ставшая тяжёлой и пропитанной солью, цеплялась за ноги, как липкая паутина. В груди все сдавило, будто в ней исчез последний кусочек воздуха. Уилл там, в плену, рискует жизнью. А она — здесь, отныне заперта на этом забытом богом острове. Где-то рядом послышался ленивый голос: — Второй раз я уже вижу, как он уходит на моем корабле.

Береговая линия исчезала в мерцающем зное, влажный песок, ослепительно белый при солнечном свете, едва поддавался шагам, скрипел под ногами и впитывал в себя каждое её движение. Погруженная в свои мысли, Элизабет шла вдоль кромки воды, оставляя за собой чёткие отпечатки босых ступней. Остров был безмолвен. Густая листва высоких пальм едва шелестела на ветру, тени колыхались на песке, словно призрачные следы давно ушедших людей. Необитаемый клочок суши, потерянный в бескрайнем океане, дрейфующий между сном и явью, затерянный среди волн. Как и она сама. С каждым шагом Элизабет пристальнее вглядываясь в горизонт. Там, где совсем недавно исчезли чёрные паруса. Где, возможно, прямо сейчас погибал Уилл. Где рушилось всё, во что она едва-едва поверила вновь. Вот она, расплата за собственный обман. Она сжала кулаки, ярость поднялась в горле, почти задушила её. Вспомнилась затем и палуба «Жемчужины» в полумраке. Слова, которым она имела неосторожность поверить. В которых, выходит, все же не было ни капли правды. Как же она могла так ошибиться? Как могла решить, что в нём есть хоть что-то человеческое? Хоть капля благородства? Он мог получить то, что хотел мирным путем — но вместо этого… — Дам один пистолет и точка. А ты, поскольку джентльмен, застрели даму, а сам сдохни с голоду. Его последние слова отдавались в мыслях ударами набата. Её замысел — ложь во имя спасения — теперь казался ей самой глупой, самой жестокой ошибкой. Желание защитить Уилла любой ценой по злой иронии обрекло его на ещё более страшную участь. Грудь сжалась, дыхание стало прерывистым. «Это моя вина…» Шаг. Еще шаг. Элизабет сглотнула, её дыхание сбилось. Нет, не время для истерики. Нужно что-то делать. Нужно рассуждать трезво. Но беспокойные мысли метались бешеным роем, как загнанные в ловушку птицы, не давая сосредоточиться. Тут она опустила взгляд вниз — и вдруг увидела перед собой на песке собственные следы. Они петляли, пересекались, сбивались. Сама того не заметив, она обошла вдоль берега весь остров, сделав полный круг. — Не такой уж он и большой, да? — послышался рядом голос. Спокойный, безмятежный, лениво вытянув ноги, он приподнял голову, глядя на неё со своей обычной лукавой полуулыбкой. Рядом на песке, прямо возле её следов, сидел Джек. Элизабет огляделась. Остров действительно оказался крошечным — узкая полоса пляжа, густая зелень кокосовых пальм, несколько скалистых выступов. Никакого укрытия, никакой надежды. Только безбрежный океан, простирающийся во все стороны, запертый за горизонтом. Но Джек сидел на берегу, откинувшись назад, расслабленно, словно ничуть не беспокоясь о сложившейся ситуации. Его белая рубашка была небрежно распахнута, наполовину облепленная песком, алая пропитанная морской солью бандана съехала почти на глаза, из спутанных косичек в волосах высыпались мелкие песчинки. В руках Джек держал его, свой разобранный пистолет и одну единственную пулю. Он неспешно сушил его, покачивая головой, словно всё происходящее казалось ему не более чем досадной неприятностью. Сквозь сжатые зубы Элизабет бросила: — Если вы и правда собираетесь застрелить меня, будьте так добры не тянуть. И покончим с этим. Джек поднял на неё взгляд не без удивления. — А у нас с вами что, разве какие-то проблемы, мисс Суонн? Элизабет скрестила руки на груди, ярость вскипала в ней с новой силой. — Вы собирались выдать Уилла Барбоссе в обмен на корабль! Джек вздохнул, словно ему только что пришлось объяснять прописные истины совсем непонятливому человеку. — Корабль мог быть нашим, смекаете? — он вновь занялся своим оружием, подбирая спусковой механизм. — На самом деле я как раз собирался не говорить Барбоссе про вашего прекрасного Уилла, чтобы сохранить козырь в рукаве и выторговать для нас корабль. А теперь никто ничего не получит. Спасибо вашему упрямому, благородному, но, черт возьми, тупому как пробка Уиллу. Элизабет открыла рот, но в следующий момент осознала, сколь поспешны были все ее выводы. — А... — вырвалось у неё. — Ага, — передразнил Джек, ухмыляясь. Он ловко собрал пистолет, проверил затвор, затем поднялся, отряхивая одежду. Элизабет замерла на месте, наблюдая, как он небрежно забрасывает пистолет за пояс и уходит вглубь острова, не оглядываясь. Неужели он и правда не собирался предавать Уилла? Он действительно пытался спасти их всех? Мысль казалась неожиданной, даже абсурдной. Со дня их первой встречи она, как и все в Порт-Рояле, видела в нём лишь пирата, лжеца, человека, что всегда действует только в своих интересах. Но если всё это время у него действительно был план? Если он не просто плыл по течению, надеясь выкрутиться? Может, среди прочего пиратского сброда он действительно был другим. Пусть он был пиратом, пусть бессовестным мошенником, но в его действиях порой проглядывало нечто… иное. Пусть у него не было ни капли той чести, о которой писали в романах, но, возможно, у него была своя. И если это так… Крошечная надежда вспыхнула в груди. Она едва успела разочароваться во всех своих детских иллюзиях, как теперь снова пыталась в них поверить. Может быть, книги лгали не обо всём. Может быть, даже среди пиратов существовали те, кто не был полностью порочен. Она быстро вдохнула и поспешила за ним. Если у Джека был план тогда, то, возможно, он придумает, что делать и сейчас.

***

Песок был горячим, несмотря на слабый бриз с океана. Джек уверенно шагал по пляжу, направляясь к группе пальм, оставляя за собой неглубокие следы, что тут же начинало затягивать ветром. Элизабет следовала за ним, не отставая. — Но он рисковал своей жизнью, чтобы спасти нас, — упрямо произнесла она. Джек коротко хмыкнул, даже не замедлив шаг. — Значит, мы должны что-то сделать, чтобы спасти его! — настаивала девушка. — Ну, вперёд, иди к нему, — с ленивой иронией отозвался он, обернувшись, — Расскажешь потом, как всё прошло. Элизабет сжала кулаки, но не замедлила шага. Она видела, как он двигается с небрежной уверенностью, как будто был здесь хозяином, и внезапно вспомнила. — Вас уже высаживали на этот островок, — она ускорила шаг, догоняя его. — Значит, мы выберемся так же, как вы тогда! — К чему все эти хлопоты, цыпочка? Джек вдруг резко развернулся к ней, и его взгляд вдруг стал жестче: — Корабль ушел! И если у вас под корсажем не спрятан парус… — он скользнул по ней оценивающим взглядом, но тут же усмехнулся, — …что вряд ли — мистер Тернер умрет раньше, чем мы его найдем. Впервые сказанное из его уст прозвучало без тени иронии, болезненно серьезно и правдиво. Так, что обожгло ее изнутри. Он снова отвернулся и, оглядевшись, шагнул к одинокому дереву. Словно отмеряя что-то, он начал медленно вышагивать по песку, постукивая по стволам пальм, прислушиваясь, прищурившись, будто высчитывал координаты по звёздам. Но Элизабет не сдавалась. — Вы — капитан Джек Воробей! — выпалила она. — Вы ускользнули прямо из-под носа у семи агентов Ост-Индской компании! Вы захватили порт Нассау, не сделав ни единого выстрела! — догнав его, она встала у него на пути и заглянула в глаза, — Вы ведь тот, о котором я читала, или нет?! Джек замер. Стоя прямо напротив него, Элизабет дышала тяжело, чувствуя, как в груди разливается странное чувство. Всё это время она смотрела на него, как на обыкновенного мошенника, но сейчас… сейчас перед ней вновь стояла легенда, в которую ей всегда так хотелось верить. Она неосознанно затаила дыхание, наблюдая, как он вдруг замер на определённом участке песка, нахмурился. — Как вы спаслись с острова? — спросила она, ощущая, как слабеет гнев, уступая место любопытству. Джек повернулся к ней, и его глаза, обычно насмешливые и слегка прищуренные, вдруг стали серьёзнее. На миг она увидела в них что-то неожиданное, что-то опасное. Казалось, что его привычная бравада и шутки куда-то улетучились, оставив его перед ней уязвимым и настоящим. — В тот раз… — начал он, глядя ей в глаза, с необыкновенной для себя серьезностью, — я провёл здесь три дня, ясно? В его глазах мелькнула растерянность, что он поспешил скрыть за привычной усмешкой. — В тот раз... Джек внезапно наклонился и, подцепив в песке что-то, что оказалось крышкой люка, одним рывком открыл его. Из открывшегося потайного хода вверх поднялось облако пыли и песка, и в его свете замерцали покрытые паутиной бочки и бутылки. — ...контрабандисты, у которых тут тайник, в обмен на кое-что взяли меня с собой. Он легко спустился в яму по деревянным ступенькам, исчезнув на мгновение в темноте, а затем показался вновь, сжимая в руках несколько бутылок, покрытых толстым слоем пыли. — Но судя по всему, — продолжал он, вытаскивая на свет бутылки рома, — предприятие их захирело. Вероятно, благодаря стараниям вашего чертового дружка Норрингтона… Он выбрался наружу, ловко удерживая добычу в руках. Девушка нахмурилась. — И только-то? — воскликнула она, глядя на него с укором, — Это и есть тот «грандиозный подвиг» Джека Воробья? В её голосе сквозила искренняя досада. Все эти рассказы, все эти славные подвиги из книг… Ей казалось, она разочарована в нем куда сильнее, чем раньше. — Он три дня лежал на берегу, глотая ром! Но её слова словно резанули лезвием ножа и его. Он замер на месте, глядя на неё с легким уколом вины. На краткий миг в его глазах мелькнуло что-то, похожее на обиду. Он мог принять её слова как шутку, мог съязвить в ответ, но вместо этого лишь смотрел на нее и молчал, как будто каждый её упрёк был ударом по его собственной гордости. Но потом, разорвав паузу, с безмятежной улыбкой широко развёл руки, будто собираясь обнять весь мир: — Добро пожаловать на Карибы! И с этими словами он сунул ей в руку бутылку рома, усмехнувшись, словно это был его единственный способ заткнуть её и наконец предаться любимому занятию. И молча направился в сторону побережья. Элизабет сжала холодное стекло, а затем швырнула подальше, чувствуя, как мир вокруг качается, как будто вновь потерял опору. Джек Воробей — та самая живая легенда, о встрече с которой она так мечтала, — оказался пьяницей, спасённым по случайности. Но если всё так, если её надежды — все-таки лишь иллюзия… Догнав пирата на берегу, она преградила ему путь, шагая назад, стараясь поймать его взгляд. — А в остальных историях есть хоть капля правды? Он поднял брови, словно вопрос его развеселил, но в глазах промелькнуло что-то другое — усталость, насмешка, может быть, даже намёк на злость. — Правды? — повторил он, на мгновение замедлив шаг. И не сводя с неё глаз, закатал рукава своей белой рубашки. И на миг Элизабет застыла. На правом запястье возле татуировки с маленькой птицей темнело клеймо пирата, знакомое ей по книгам и рассказам — при упоминании о нем слуги в её доме вздрагивали и сплёвывали через плечо. На левой руке, от кисти до плеча, змеился широкий шрам — грубый, неровный, будто оставленный клинком, которым работали без лишних церемоний. Затем он распахнул и без того широкий ворот, открывая грудь, и Элизабет едва не ахнула: два круглых, темных следа вблизи сердца, окаймлённые тонкими белыми линиями. Пулевые ранения. Она замерла, внезапно осознав, что за его легкомысленной бравадой в действительности скрывалось нечто куда более жестокое. Джек Воробей и впрямь был живой легендой — но никак не сказкой из книжки. — В историях правды нет, — проговорил он, делая долгий глоток. И усмехнулся — будто заметил её замешательство — после чего резко плюхнулся на песок, поднося к губам бутылку. Некоторое время он молчал, глядя на горизонт, потом, не отрывая взгляда от воды, бросил: — Мы протянем месяц, может, больше. Если будем держать ухо востро и ждать проходящий корабль, у нас есть шанс. Но прозвучали его слова так, словно он сам не верил в это. Она ясно слышала это в его голосе. Джек сделал ещё глоток, явно намереваясь утопить на дне этой бутылки все мысли и сомнения. От накатившего чувства досады Элизабет сжала кулаки. Все что она знала и хотела — вернуться на Исла-де-Муэрте любой ценой. И как можно скорее. И всё же, пока солнце еще не клонилось к закату, заливая остров кровавым светом, в её душе зажглась крохотная искорка веры. Если есть хотя бы крошечный шанс выбраться отсюда, она не отступит. — А как же Уилл? Мы должны что-то сделать! Джек ухмыльнулся, словно предвкушая этот её порыв, и, даже не взглянув на неё, небрежно бросил ей бутылку. — Ты абсолютно права. — он поднял свою, саркастично произнося тост, — За удачу Уилла Тёрнера! Он снова сделал глоток, а Элизабет нахмурилась, задумчиво разглядывая мутное стекло в руках. Идея пришла внезапно. Ночь. На острове лишь они вдвоем. Джек пьёт. Но если он напьётся еще больше, то быстро отключится, и она сможет придумать план как сбежать отсюда. И чувствовать себя в безопасности. Её щёки вспыхнули, но не от жары. Конечно, он пират. Красный пират, ходивший по борделям. Служанки в её доме охотно обсуждали подобные вещи, но Элизабет не была уверена, что до конца их понимала. Она опустилась рядом на песок, мельком взглянула на Джека и, прежде чем сделать первый глоток, тихо запела: — Drink up me hearties, yo ho… Джек приподнял голову, хмыкнул. — Что это, Элизабет? При звуке собственного имени она невольно ощутила как мелкая дрожь пробежала по плечам. — Я мисс Суонн! — она одёрнула его куда более резко, чем сама того ожидала, — Ничего. Просто песня… Я выучила её в детстве, когда мне еще казалось, что встретить пирата будет интересно и увлекательно. Джек покачал бутылку, ухмыляясь. — Ну-ка, давай-ка споём. Она вскинула подбородок. — Нет. — Ну же. У нас полно времени. Спой. — Нет. Мне для этого нужно… — она задумалась, — Нужно выпить гораздо больше. Джек прищурился, глядя на неё оценивающе, потом усмехнулся и сделал ещё один длинный глоток. — Насколько больше? Он смотрел на неё с весёлым вызовом. Элизабет сжала бутылку покрепче. Пожалуй, сегодня ночью многое станет ясно.

***

Вечер стоял жаркий, солнце еще висело высоко в небе, и песок был таким горячим, что обжигал босые ноги. Остров утопал в зелени, и морской бриз лениво перебирал листья пальм, но тени было мало, а жажда — невыносимой. Солнце медленно катилось к горизонту, окрашивая небо в золотисто-алые тона, а длинные тени пальм ложились на песок. Башня из хвороста уже была сложена, её черные прутья торчали ввысь, как немые пальцы, ждущие огня. Закрывшись ногами в теплый песок, Элизабет сидела неподвижно, глядя в темнеющее море, что шумело равнодушным дыханием. Тишина была слишком густой, и от неё становилось неуютно, словно сам воздух давил своей неподвижностью. Джек появился почти бесшумно, как всегда: лёгкая походка по песку, будто сама земля была для него палубой. Сел рядом, с тем знакомым видом, в котором сквозило и дружелюбие, и насмешка. И протянул ей бутылку, в которой плескалась густая янтарная тьма. — Ром? Она качнула головой, не бросив на него и взгляда. — Нет. — Тогда песня. Я настаиваю. — Не надейтесь. Он театрально развёл руками, изображая обиду. — Ах, вот так всегда. Человек старается скрасить вечер леди — а леди не в духе. Что ж… — он окинул остров задумчивым взглядом, — держу пари, вы мечтаете сбежать отсюда. Мне тоже не помешало бы, если б я только знал как. Покачав бутылку в руке, Джек сделал несколько больших глотков. — Знаете, в чём между нами разница, мисс Суонн?.. У меня нет на свете такого места, которое я мог бы назвать домом. Хотя к этому острову, будь он проклят, я уже начинаю привыкать. В тот раз те три дня показались мне сущей вечностью. Элизабет медленно повернулась к нему, впервые уловив в голосе оттенок, которого раньше не слышала, — усталость, прячущуюся за привычной бравадой. — Да… Если бы не Уилл… я бы, пожалуй, и не возражала. Он вскинул брови, и в тёмных глазах мелькнула искра шутки. — Что? Остаться здесь? Вечность на необитаемом острове, с бутылками рома и моей скромной персоной? Удивительно… я-то думал, вы тоскуете по дому. Там у вас была столь роскошная жизнь. Она усмехнулась с горечью, словно сама себя удивляясь словам: — Была… до того дня, пока к нам в город не заявился один странный пират. Джек чуть склонил голову, усмехнулся и кивнул, как будто принимал на себя это обвинение, как знак отличия. После короткой паузы она тихо произнесла: — На самом деле, нет, — по дому я вовсе не скучаю. Там было все… далеко не так сказочно, как можно подумать. — Нет? — он приподнял голову с нарочитым удивлением. — Даже и не представляю, на что может жаловаться губернаторская дочь. Разве что на то, что её слишком часто похищают очаровательные мерзавцы вроде меня? — Это было не худшим, — сказала она с горечью. — Отец решил во что бы то ни стало выдать меня замуж — и боюсь, мнение моё там никого не интересует. — Да уж… вам не позавидуешь. Ваш батюшка, вижу, настоящий деспот. Он хмыкнул, качнув бутылку в руке, и усмехнулся, но уже без той лёгкой насмешки, что всегда звучала в его словах. — Не то что мой. Мой старик зачастую меня даже не замечал. Иногда я думал, знает ли он вообще о моем существовании. Но однажды… он все же выразил свою любовь ко мне… Когда чуть не пристрелил. Она обернулась к нему, не скрывая удивления: — Вы шутите. — Хотел бы. Джек откинулся назад, глядя в песок перед собой, и его голос стал тише. — Было мне лет тринадцать. Мы тогда угодили в переплёт с каким-то королевским псом-адмиралом, что гонялся за нами годами. Капитан он был не ахти, но видели бы вы его корабль. Крепость на воде — редкому судну пришло бы в голову с ним тягаться. И нашу «Туманную леди» взяли на абордаж, нас посадили в карцер, а на Тортуге уже готовили виселицу. Но чудом мы тогда сбежали, Глаза его блеснули воспоминаниями так ярко, словно он увидел все это воочию перед собой: — И вот — последняя схватка. Отец с тем адмиралом. Мой старик стал сдавать, и я, дурень, с голым ножом бросился ему на подмогу. Затем он достал пистолет и, на самом деле, мог легко убить того адмирала: нужен был один лишь выстрел. Но вдруг развернулся… и наставил ствол на меня. Элизабет замерла, на миг потеряв дыхание. — Я окаменел, земля из-под ног ушла. Думал, вот и всё, мне крышка. А оказалось… он просто видел, что адмирал уже и сам держит его на мушке и вот-вот собирается стрелять. И лишь хотел остановить меня, чтобы я не совался под пулю. Можно сказать, тем самым он тогда спас мне жизнь. Элизабет замерла, чувствуя, как странное тепло поднимается в груди, будто чужая история тронула самые потаённые струны. — Значит, он и вправду любил вас, — сказала она тихо. — Ну, лишь истинный пират до мозга костей способен выразить чувства столь… изящным образом, не так ли? Джек взглянул на нее, и на лице мелькнула лёгкая усмешка, но без привычной бравады — скорее тень серьёзности. — Но мой старик, капитан Эдвард Тиг — вообще человек большой души. В благодарность за ту пулю в плече он ещё и вытащил из воды их мичмана — сына того самого адмирала, что во время схватки свалился за борт. Хвала морю — больше мы их на пути не встречали. Сердце её вздрогнуло от странного предчувствия. — Никогда? — едва слышно произнесла она. Он посмотрел на неё пристально, будто что-то хотел сказать, но тут же отвёл взгляд, и голос его прозвучал тише, чем обычно: — Встретить кого-то вновь, мисс Суонн, — вовсе не значит встретить того же самого человека. Люди меняются. Иногда до неузнаваемости. Иногда узнаёшь только лишь их тень. И это все, что от них осталось. Он поднялся, пошёл к сложенной башне хвороста, чиркнул кремнем. Искры осыпались, сухие ветви загудели пламенем, вскоре огонь поднялся к небу, и его свет оживил мёртвую тьму вокруг. Элизабет смотрела, теряясь в этих языках пламени. И в этом сиянии всё казалось нереальным, словно сон. Рука сама потянулась к тонкой кромке ворота платья и вытянула его. И крепко сжала его в ладони, как будто от этого зависело что-то большее, чем просто память. Этот белый платок. Ткань вытерлась от времени, но стежки были всё ещё чёткими, и в свете разгорающегося вдалеке костра сами пылали как языки пламени, и разили как удар кинжала. Вышитый герб королевского флота. И всего лишь две буквы. J.N. На краю этого молчаливого острова, в темноте, там, где волны шепчут забвенные сказания песку, она сидела, уже более не прячась от ветра и собственной памяти, и ночь, словно целиком сотканная из воспоминаний, стекала по коже — не чёткими картинами, а тенями, запахами, словами, трепетом, который остался где-то в детстве, когда одинокая девочка смотрела снизу вверх на фигуру, казавшуюся выше мачт, сильнее шторма, светлой в своём мраке, как маяк среди разбитых берегов; он был голосом, говорившим «ты сильнее, чем думаешь», руками, вырывающими её из пучины, из страха неизвестности, и тогда, в этой искренности, обнажённой и беззащитной, она позволила себе поверить — не в спасение, а хотя бы в то, что в этом опустевшем мире еще можно быть понятой хоть кем-то… Она усмехнулась. Святая наивность. Никогда. Никогда больше она не позволит этому повториться. Но пальцы ее дрожали, отказываясь слушаться. Она позволила себе взглянуть на вышитые нити лишь на миг, а затем быстро спрятала платок обратно, будто опасаясь, что огонь или чужие глаза заметят её слабость. Его нетвердые шаги слышались в песке, огонь трещал, а в душе её, среди угасающего света, вспыхнуло воспоминание, которое уже невозможно было погасить. Опустившись рядом с ней на песок, Джек зевнул, потянулся, хлопнул себя по карманам, выудил пистолет. Повертел в руках, хмыкнул и перевернул стволом вниз, вытряхивая остатки песка. Элизабет наблюдала за ним внимательно — Ни пуль про запас, ни пороха. Компас не указывает на Север. А я уже думал, что шпага у вас деревянная. Вы самый жалкий из пиратов, о которых я слышал. — Но вы обо мне слышали. — Там что, и правда всего одна пуля? — вдруг спросила Элизабет. Джек приподнял бровь, искоса глянув на неё. — Да. — Та самая, что ты бережёшь уже десять лет? Джек ухмыльнулся, сжав пистолет в ладони. — А ты и впрямь много обо мне читала, цыпа. Но если ты знаешь так много… тебе должно быть известно... для кого я её берегу. Элизабет всмотрелась в его лицо, пытаясь уловить намёк. — О таком в книгах не писали, — сказала она. — И для кого же? Джек приподнял пистолет, задумчиво провёл пальцем по курку. Она заметила, как в уголках его глаз мелькнула тень чего-то мрачного, едва уловимого. Он чуть сильнее сжал оружие, а затем, словно что-то решив, заговорил. — Двенадцать лет тому назад мой первый корабль был потоплен. Сожжён до самого киля, от него не осталось даже доски, что можно было бы назвать обломком. Но я не остался без судна надолго. Мы заключили сделку. Я и Дэйви Джонс. — Дейви Джонс? Капитан «Летучего Голландца»? Он кивнул. И продолжил почти небрежно, но в голосе сквозило что-то далёкое, призрачное, как тени на воде: — Этот головоногий согласился вернуть мне моё судно. Поднять его со дна. И тогда я назвал его «Чёрной Жемчужиной». Он ухмыльнулся, блеснув зубами в пляшущем свете огня. — Началась новая жизнь. Я стал капитаном. И у меня был корабль, на который смотрели с завистью даже самые закалённые морские волки. Он откинулся назад, вперившись взглядом в пламя. — А потом появился он. Элизабет не шевелилась. Вся обратившись в слух, она почти не дышала. — Барбосса. Джек покатал пистолет в руках. — Хороший моряк, бывалый, осторожный, с крепким умом и твёрдой хваткой. Я взял его квартирмейстером, когда понадобился человек, способный держать в узде команду. Он был тем, кто умел говорить так, чтобы его слушали. И верили ему. После этих слов Элизабет отвела взгляд, но Джек, не заметив этого, усмехнулся. — А мне тогда это было на руку. Мы взяли курс на Исла-де-Муэрте. Искали золото Кортеса. Команда была в предвкушении, каждый мечтал о богатстве, что выпадет на его долю. Но я знал, что с этим золотом что-то не так. Никто не мог найти этот остров, никто, кроме тех, кто на нем уже бывал. Но по счастливому случаю у меня в руках оказалась карта. Он постучал пальцем по пистолету, задумчиво покачал головой. — Я не был уверен в этой затее. Но позволил Барбоссе уговорить меня. Он был убедителен. Порой даже слишком. Джек слегка склонил голову, на миг опустив взгляд. — В ту же ночь он убедил и всех остальных. Элизабет почти не дышала. Она уже знала продолжение этой истории. — Надо отдать этому мерзавцу должное: его бунт был великолепен, — усмехнулся Джек. — Красивый, чёткий, без единого лишнего звука. Я даже не успел взяться за оружие, как они вышвырнули меня за борт. Он качнул пистолетом в сторону горизонта, разметая песок у своих ног. — Высадили меня здесь. Назначили, так сказать, «губернатором» этих земель. Так я и попал сюда в первый раз. На лице его мелькнула тень. — А Барбосса… стал капитаном «Чёрной Жемчужины». Он медленно повернул пистолет в пальцах, словно рассматривая. — Настанет миг, когда падет его проклятие. И вот уже десять лет… эта пуля ждет своего часа. Взглянув на притихшую девушку, Джек усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. — Я знаю, что ты думаешь обо мне, цыпа. — Неужели? — Ага. Но видишь ли, я хоть и пират, но вовсе не чудовище. И могу простить практически все. Кроме одного — предательства. Элизабет резко отвела взгляд, стиснув зубы. Сердце стучало в груди глухо и яростно. — В этом мы с тобой схожи, Джек, — сказала она прежде, чем успела себя остановить, — Меня тоже предали. Как же и тебя. Воробей вскинул бровь, глядя на неё с неожиданным интересом. — Вот как. И кто же? Она промолчала, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. — Неважно. Но клянусь жизнью отца, он заплатит. Как только я до него доберусь… Джек покатал пистолет в руке, задумчиво склонил голову. — Забавно. Не знай я вас, мисс Суонн, подумал бы, что здесь что-то большее чем просто ненависть. Но знаете, что было бы еще забавнее? И он усмехнулся, подняв на нее взгляд: — Если бы мы с тобой говорили сейчас об одном и том же человеке… не так ли? От этих слов ее словно обожгло. Она дёрнулась, обернулась и взглянула не него, не успев скрыть вспыхнувшее в глазах пламя. И тут же собралась, — с диким ужасом понимая, что опоздала. И то, как неосторожно она выдала себя — Воробей не мог не заметить этого и, конечно, уже вовсю ухмылялся. — Ааа… Так значит я прав! Вот в чем было дело. — с ехидной улыбкой воскликнул он, словно смакуя ситуацию. — Клянусь, я все меньше понимаю женщин. Этот старый дьявол… Но договорить не успел. Рывок — быстрый, яростный, словно удар кнута. И Джек даже не понял, как его собственный пистолет упёрся ему стволом ему в подбородок, возле самого горла. Элизабет держала его твёрдо, по-пиратски, без дрожи в запястье. — Десять лет, говоришь? Срок немалый. Но скажешь еще слово, и клянусь, этой пуле больше ни секунды не придется ждать. На лице Джека отразилось что-то, похожее на восхищение. — Так вот какая вы теперь, мисс Суонн, — тихо произнёс он, наблюдая за ней из-под опущенных век. — Вижу, он с вами времени зря не терял. Узнаю руку мастера. — Замолчи. Она смотрела на него, и в глазах плескалось что-то тёмное, тяжёлое. Гнев. Боль. И ненависть. Джек медленно поднял руки, не сводя с неё взгляда. — Ну? — лениво протянул он. — Выстрелишь? Давай, если хочешь. Но ты сама прекрасно знаешь, что твой гнев, … как и эта пуля, … предназначен отнюдь не мне. Элизабет резко выдохнула, словно осознав себя, и с яростным жестом отдёрнула руку, разжимая пальцы. — Знаю. — пистолет с глухим стуком упал в песок, — Что мне делать, Джек? Воробей довольно хмыкнул, наклонился, поднял оружие, стряхнул налипшие песчинки. — Ничего, всякое в жизни бывает. Уж мне ли не знать. Но ненависть, — сказал он, задумчиво покачивая пистолет, — это неплохая причина жить дальше. Получше многих других. Элизабет взглянула на него, вжав ногти в ладони. — Не паникуй раньше времени. Если доберемся-таки до Исла-де-Муэрте и встретим этого черта снова… и если сможем снять проклятие… — продолжил он, смакуя слова, после чего поднялся на ноги, — клянусь тебе, я одним этим выстрелом исполню сразу оба наши желания. Он сунул пистолет за пояс и направился к сложенной башне хвороста, шаги его были неторопливыми и лёгкими, как будто песок под ногами был палубой корабля, а над головой — всегдашний ветер. Остановившись у костра, он возился с ветками, подбрасывая их в груду и чиркая кремнем, и в каждом движении его сквозила привычная небрежность человека, которому всё в мире — лишь повод для импровизации. — Осталось лишь придумать, как выбраться отсюда… — прошептала она про себя. Элизабет смотрела на то, как вспыхивает огонь, как тонкая струя дыма поднимается в безмолвное небо, и вдруг, как бывает в тишине, её мысли унеслись назад, в прошлое. В совсем иную жизнь. — Вчера я читала про дымовые сигналы. Чтобы тебя нашли, если вдруг потеряешься. Вы знаете про них? — Так точно… Она вздрогнула и оглянулась через плечо, словно действительно услышала этот голос за спиной. — А вот если бы я попала на необитаемый остров?.. Точно! Как Робинзон Крузо в той моей книжке! — Ну что ж, допустим. Для начала нужен хороший костер. Высокий, с большим количеством сухих дров, чтобы горел долго. — А дым? Как сделать так, чтобы его видели издалека? — В костер нужно добавить что-то, что будет тлеть, а не просто гореть. Мокрые листья, водоросли, даже куски ткани. Тогда дым станет густым и поднимется высоко в небо. Но вокруг была лишь пустота, песок, да бесконечное море, переливающееся в сумерках. — И тогда корабли увидят его и приплывут на помощь? — Возможно. Но лучше не попадать в такие ситуации. — А если вдруг попаду? — Тогда теперь, надеюсь, вы будете знать, что делать… Она зажмурилась, и дыхание на миг перехватило, будто сама память обожгла её сильнее, чем любой костёр. — Подайте мне дымовой сигнал, мисс Суонн. И обещаю, я найду вас хоть на краю света. Собравшись с силами, она протянула руку к оставленной рядом бутылке, обхватила её пальцами, и янтарная жидкость засияла в отблеске костра, словно в ней хранился ответ на все мучительные вопросы. На миг она задержала взгляд на прозрачном стекле, словно пыталась разглядеть в глубине отражение собственных мыслей, а затем перевела глаза на Джека, который, словно в насмешку над её сомнениями, ходил вокруг огня, подбрасывая ветки, то и дело прикладываясь к бутылке рома и напевая что-то себе под нос. — Но… это же нечестно — Есть в жизни ситуации, мисс Суонн, когда цель должна быть достигнута. Достигнута любой ценой. Эти слова прозвучали так ясно, будто их шепнул кто-то рядом. Она тяжело вздохнула, словно принимая неизбежное, и сделала несколько больших глотков подряд, чувствуя, как горячее пламя рома растекается по горлу и груди, даря странное облегчение. И затем, словно по чьей-то невидимой воле, она поднялась, выпрямилась, и её шаги понесли её к костру, туда, где плясали языки огня и где всё так же разгуливал с бутылкой в руке Джек. Сначала губы её дрогнули едва слышно, но потом голос окреп, и, шагая к костру, она запела знакомую мелодию, ту самую, что когда-то звучала на дне её памяти, а теперь вспыхнула вновь, сливаясь с треском дров и ритмом набегающих волн. — Yo ho, yo ho, a pirate's life for me We pillage, we plunder, we rifle, and loot Drink up, me hearties, yo ho…