День 12. Порт-Роял

Утро стояло туманное и безветренное, и, казалось, сам воздух над водой боялся нарушить торжественность прибытия. Море было гладким, холодным, и корабль скользил к гавани Порт-Рояла медленно, словно не желая достигнуть причала. В воздухе пахло порохом, солью и чем-то чужим и враждебным… Элизабет стояла у борта, немигающим взором глядя на тающий горизонт. Берег приближался — знакомый, родной, но сейчас казался ей таким холодным, как никогда прежде. Сердце билось глухо, будто каждый удар отзывался эхом в груди. Приговоры Уилла и Джека, произнесённые с ледяной уверенностью закона, звучали в памяти не хуже пушечного залпа. А собственная судьба — будущий брак, данное слово, долг — сжимали душу, сильнее сотни цепей. И чем дольше она об этом думала, тем больше уверялась в своем новом решении.. Подойти к отцу и сказать ему все как есть. И наконец со всем этим покончить. Не смотря ни на что. Когда Разящий встал на якорь, палуба зажила гулом. Матросы натягивали снасти, офицеры выкрикивали команды. Солнце отражалось в блеске шпаг и пуговиц, превращая всё в ослепительное зрелище — парад и казнь в одном лице. И вот из карцера корабля вывели Джека. Он шагал медленно, словно танцуя в цепях, с тем самым безразличным блеском в глазах, что раздражал и восхищал одновременно. Толпа расступалась перед ним — кто с любопытством, кто с тайным сочувствием. Элизабет проводила его взглядом — и все внутри сжалось. Следом появились солдаты, ведущие Уилла. Он шёл прямо, с поднятой головой, с полной готовностью лицом к лицу встретить свою скорую судьбу. Цепи звенели при каждом его шаге, и этот звук словно резал по сердцу. Элизабет сделала шаг к нему, будто сама не осознавая это. Солдаты уже взяли его под руки, чтобы увести в сторону городской тюрьмы. Как вдруг над палубой раздался властный, твёрдый голос: — Одну минуту, господа. Все обернулись. У трапа корабля стоял губернатор Суонн. Ветер трепал полы его плаща, а голос — хоть и звучал уверенно, все же в нём слышалась тихая усталость. В руках он держал свиток, запечатанный воском. — Для меня большая честь объявить новый приказ, — произнёс он с торжеством. — О помиловании мистера Уильяма Тернера. Глаза Уилла округлились. И на причале разом все замерло — казалось, даже крики чаек стихли, и воцарилась тишина. Едва дыша, Элизабет смотрела то на отца, то на Уилла и не могла поверить в только что услышанное. Через пару мгновений звуки вернулись. Кто-то неловко кашлянул, кто-то перешептывался. Солдаты замерли, выстроившись в шеренгу. — Кроме того, — продолжил губернатор, — ему отпускаются все совершенные предыдущие повинности, а также объявляется благодарность и солидная награда за мужество и храбрость, проявленные в недавнем бою… Прошу вас, джентельмены. Военные вновь окружили Уилла со всех сторон. Но на этот раз — ключ звякнул в замке, и с металлическим звоном кандалы упали к его ногам. Он стоял молча, не веря, будто всё это и впрямь происходит с ним. Чуть придя в себя, осознав реальность, Элизабет приблизилась к отцу. — Отец… я… он… — прошептала она, едва находя слова. — Это было… Спасибо тебе! Ты не представляешь, что только что сделал… — Не стоит, милая. Теперь, я надеюсь, ты счастлива, — губернатор лишь слабо улыбнулся, покачав головой, — Но поверь, благодарить тебе нужно вовсе не меня. В ее глазах мелькнула тень сомнения: — Но скажи… почему? Почему ты изменил решение? Он перевёл на неё взгляд, усталый, но мягкий, почти скорбный. — Я не хотел этого делать, — сказал он тихо. — Но коммодор меня переубедил. Элизабет побледнела. — Коммодор?… — Да. И он был весьма настойчив.. Бог знает, почему, — вздохнул отец. — К тому же, как оказалось, о бессмертии тех пиратов ему было отлично известно. И тем не менее он пожелал рискнуть всем ради твоей просьбы. Ради одного твоего слова. Это говорит о многом, не так ли?… Элизабет так и замерла на месте. Она слушала отца, не дыша, не в силах поверить в услышанное. — Однако, к великому прискорбию, теперь это уже не имеет значения. Он принял иное решение… — продолжил губернатор с грустью в голосе, — и просил передать тебе: отныне ты свободна от данного ему слова. Эти слова прозвучали как удар — не от боли, а от осознания. Свободна… Губернатор вновь посмотрел на дочь с усталостью в глазах. — Послушай, Элизабет, я… искренне… до последнего верил, что хоть в этот раз твоя помолвка не сорвётся, — произнёс он с горькой усмешкой. — Но, увы, я уже утратил на то всякую надежду. Так что впредь больше вмешиваться не стану: поступай как знаешь — воля твоя. И мягко коснувшись ее лба губами, с тяжелым вздохом он отвернулся, направившись в сторону экипажа. А Элизабет так и осталась стоять неподвижно, глядя куда-то мимо него. Мимо кораблей. Мимо людей. Толпа расходилась, солдаты возвращались к своим постам, подошедший Уилл что-то говорил ей, но она не слышала. Все звуки словно ушли куда-то под воду. Её взгляд метался по палубе корабля, по причалу, по лицам — и нигде не находил его. Джеймс словно исчез бесследно. Ни высокого силуэта у борта, ни знакомого строгого профиля. Будто он растворился в воздухе, оставив после себя лишь тень на воде. И вдруг ей стало трудно дышать. Слова отца, как вспышки, проходили сквозь сознание — «коммодор настоял», «ты свободна от данного ему слова». Свободна… потому что он сам разорвал её обещание. Потому что, быть может, не хотел быть тем, кто держит её в оковах. Но отчего-то вместо ликования на душе ощущалась лишь знакомая с юности горечь. И гнетущее своей тяжестью чувство вины. — Вы всё тот же, — звучали в памяти собственные слова, — Всё тот же холодный, безжалостный, бессердечный человек, каким были тогда. Не знаю, на что я надеялась. Сколько бы лет ни прошло — а вы ничуть не изменились. И знайте одно. Если бы не моё слово, данное вам… даже будь вы последним мужчиной на свете... Я бы никогда не согласилась выйти за вас. Никогда. Теперь она стояла молча, глядя в пустоту, где сходились небо и море, и всё в мире — долг, честь, преданность, любовь — вдруг поменяло свои очертания. То, что казалось ей холодом, оказалось величайшей добротой. То, что принимала за равнодушие — было огромной жертвой. И впервые в жизни она ощутила, как сердце сжимается не от гнева, не от гордости, а от горького запоздалого осознания того, как сильно она ошибалась.

***

Прошло уже несколько дней, но покой так и не вернулся к Элизабет. Дни тянулись один за другим медленно и тускло, похожие друг на друга, как волны на гладкой воде — без формы, без смысла. Она пыталась жить как жила раньше: читать, гулять по саду, сопровождать отца в приёмах — но всё было напрасно. Мысли снова и снова возвращались к нему. И к их последнему разговору. Она вспоминала каждую деталь: как ветер трепал край его плаща, как дрогнули его губы, когда она произнесла свои ему последние жестокие слова. И тот миг — короткий, но страшный, — когда она увидела в его глазах боль, которую сама же и вызвала. Но тогда едва ли то заметила. И с каждым прожитым днём в груди становилось всё тяжелее. Она пыталась убедить себя, что думала, что поступает правильно. Что была убеждена, что всё сказанное ему было заслуженным, — но сердце не верило. Чувство вины не отпускало, лишь разрастаясь с каждым днем. Ежечасно она думала лишь о том, как все это объяснит, что скажет ему при новой встрече… Но более он не появлялся. Ни в их доме, ни на пирсе, ни на площади, ни в доках, где часто теперь бывал её отец. Словно и вовсе исчез из города навсегда… Но вот, однажды утром, за завтраком, губернатор сказал между делом, будто речь шла о пустяке: — Он заглянет к нам сегодня вечером на пару минут. По делу. — Кто? — спросила Элизабет. Отец промолчал. Но прямой взгляд его говорил лучше всяких слов. И это словно обожгло ее изнутри. Она даже не сразу это осознала — просто замерла, едва не выронив чашку. Сердце её дрогнуло, а потом, словно сорвавшись со всех цепей, забилось чаще, почти болезненно.

***

Руки дрожали. Щеки горели. После бесчисленных кругов по комнате, отмеренных быстрыми нервными шагами, дыхание ее то и дело сбивалось, особенно в те моменты, когда она приближалась к окну. Весь день прошёл в сплошном тревожном ожидании. И вот, под вечер, когда едва раздался звук экипажа у ворот и знакомые шаги в коридоре, — Элизабет уже не смогла усидеть на месте. Она вышла из комнаты, едва слышно ступая по мраморному полу, словно боялась потревожить этот редкий момент. В коридоре пахло солью и бумагой, распахнутыми окнами и ветром, принесшим в дом шорох моря. Элизабет остановилась у колонны, прячась в полосе света и тени, — и наконец увидела его. Будто выточенный из меди и ветра, он стоял прямо — с тем самым спокойствием, которое раньше она принимала за холодность. Но теперь — теперь в каждом его движении чувствовалась лишь сила, что не нуждалась в словах. Его голос был уверен, твердый, но не сухой; руки — в белых перчатках, но не скрывающие человеческого тепла. Свет вечернего солнца из окна касался золотом его военного мундира, и на миг ей показалось, что именно он — настоящий страж этого мира, всего лишь за годы уставший от лжи и глупой бравады. Она затаила дыхание, не смея выдать себя, чувствуя, как внутри сжимается сердце — не от страха, не от вины, а от еще более ясного понимания. Всё, что прежде казалось ей гордостью и надменностью, теперь обернулось достоинством. Всё, что казалось упрямством — верностью. Он не заметил её. Говорил с ее отцом — спокойно, коротко, словно спешил вернуться туда, где снова ждёт долг и буря. И когда они вместе скрылись за дверью кабинета, Элизабет медленно подошла ближе, её ладонь невольно легла на резную панель. За дверью звучал его голос — ровный, низкий, будто музыка далёкого прибоя. Она слушала, закрыв глаза, не разбирая слов, просто вслушиваясь в этот тембр — уверенный, благородный, чужой и в то же время вдруг пугающе близкий. Еще какое-то время за дверью слышались их голоса — ровные, мужские, выдержанные. Она различала отцовский тон, уверенный и мягкий, и другой — более низкий, холодный, с тем сдержанным достоинством, которое невозможно было забыть. Слова его были неразборчивы, но интонации — слишком знакомы. И каждое звучало, как удар сердца. В какой-то момент наступила тишина. Элизабет вдохнула и, прежде чем успела передумать, постучала. — Войдите, — сказал отец. Она приоткрыла дверь. Стоя возле окна, губернатор встретил дочь удивленным взглядом. Коммодор же сидел у стола спиной ко входу. Но обернувшись и едва увидев в дверях ее, тут же поднялся на ноги. Высокий, безупречно подтянутый, в форменном мундире, он смотрел на нее отстраненным взглядом — словно и не существовало между ними совсем недавно ничего, кроме службы и приличий. — Мисс Суонн, — произнёс он сдержанно с лёгким поклоном головы, — рад видеть вас в добром здравии. Что ж, разрешите откланяться. Мне пора… И тут же быстрым шагом он направился к двери. Но собравшись с духом, Элизабет решительно шагнула вперёд, преградив ему дорогу. — Коммодор, прошу вас, — сказала она тихо, изо всех сил стараясь скрыть дрожь в голосе, — окажите мне честь, останьтесь на минуту. Я хотела бы… поговорить с вами. Глядя на них, губернатор поднял бровь, но ничего не сказал. На мгновение в комнате повисла тишина. Затем он перевёл взгляд с дочери на коммодора и, с лёгким вздохом, чуть кивнул. — Что ж, пожалуй… оставлю вас наедине, — произнёс он и направился к выходу. Перед тем как удалиться, он задержал взгляд на Элизабет — короткий, но выразительный. И вышел, закрыв за собою дверь. В одночасье комната погрузилась в звенящую тишину. Только огонь потрескивал в камине. Они стояли друг напротив друга — как два берега, разделённые водой. Он — собранный, неподвижный, с непроницаемым выражением лица. Она — едва дыша, с неистово бьющимся сердцем и дрожью в коленях, сама не зная, с чего начать, но чувствуя, что час наконец настал, и разговор этот уже неизбежен..

***

Где-то за окнами клубилась тьма, и редкие порывы ветра заставляли вздрагивать тяжелые портьеры. Этот небольшой кабинет был освещён лишь пламенем камина и редкими свечами на стенах, отблески которых плясали на лакированной поверхности стола и старинных книгах в шкафах. И хотя воздух был тёплым, напоённым запахом воска и горящего в камине дерева, — Элизабет было холодно. Выпрямив спину, сжав руки в замок — она сидела на самом краю тёмно-синей софы. Рядом, на расстоянии вытянутой руки, склонившись вперёд, уперев локти в колени, крепко сцепив пальцы в замок, сидел коммодор. Его строгий профиль оставался в тени, освещённый лишь слабым мерцающим светом огня, горящего напротив. — Так о чем вы хотели поговорить, мисс Суонн? Право, не думал, что у нас с вами… еще осталось, что обсуждать. — Я не отниму у вас много времени, сэр. Элизабет глубоко вздохнула, подавив нарастающее в груди волнение и собравшись с духом, произнесла: — Отец сказал мне, что тогда вы все знали о проклятии пиратов, и все же… по моей просьбе… решили пойти на верную смерть… — её голос звучал спокойно, с едва уловимой дрожью. — И что это вы… настояли на помиловании Уилла. Она запнулась, выдержав паузу. И взглянула на него, ожидая какого-нибудь объяснения. Но он не проронил и слова — не повернув к ней головы, — и отрешенный взор его терялся в пламени напротив. Через пару мгновений он лишь молча кивнул. Элизабет сделала над собой усилие: отступать уже было поздно. — И еще что вы… отпускаете меня. Это правда? Он не шевельнулся. Не посмотрел на нее. Только спустя несколько секунд, отрывисто и ровно, наконец сказал: — Да. Отныне вы свободны от своего слова. Это все? Она вздохнула, ощущая, как что-то болезненно сжимается внутри. — Это… и правда то, чего вы хотите? — горечь прорвалась в голосе, и она тут же пожалела об этом, но назад пути уже не было. — Я понимаю. Но хотя бы скажите мне, почему?.. Он приподнял голову, и на мгновение в его глазах мелькнуло странное выражение, но он лишь тихо ответил: — Мисс Суонн, я прекрасно осознаю, при каких обстоятельствах вам пришлось дать мне свое согласие. И понимаю, что после вы чувствовали себя обязанной. Но поверьте, это вовсе не то, что мне нужно. Я хочу дать вам право решать свою судьбу самой. Вы ведь этого хотели? Так что более не держу вас: теперь вы свободная девушка. И вольны наконец быть с тем… с кем сами пожелаете. — Решать самой… — Элизабет усмехнулась, покачала головой. — Я знаю, что эта помолвка была лишь инициативой моего отца, навязанное вам обязательство и не более. — Она посмотрела на него в упор. — И лишь не хотела бы, коммодор, чтобы вы делали то, что вам неприятно. Он вдруг резко, нахмурившись, взглянул на нее, словно её слова задели его за живое. — О чём вы говорите? — Вы отлично знаете. Она выдохнула, крепче сцепила пальцы, призывая всю свою решимость. — Ещё тогда, на корабле по пути из Лондона, десять лет назад… В день когда начался шторм, и вы спасли мне жизнь. За что я буду вам вечно признательна… Но затем… Голос ее дрогнул, но она продолжила, глядя прямо перед собой. — Затем я пришла к вам, намереваясь сказать… нечто важное… Но Вы предельно ясно и четко дали мне понять… что не хотите больше меня видеть. Что я вам неприятна, безразлична. Я хорошо помню тот день. Помню как сейчас. И с тех пор, как вы вернулись в наш город… скажу вам откровенно, я до последнего верила, что все еще может измениться. Но раз все осталось по-прежнему… я больше не буду докучать вам своими вопросами… Мне наконец все ясно. Так долго не решаясь воскресить это воспоминание вслух, она ожидала что теперь он скажет что-то. Хоть что-то. Но он молчал. И это молчание резало хуже ножа. Когда она всё же повернула к нему голову, то увидела, как он все так же сидит, не шелохнувшись, погружаясь взглядом в пламя камина. Его локти покоились на коленях, руки были сцеплены, а губы плотно сжаты. — Вы правы, — произнес он наконец бесцветным голосом, — Все и впрямь осталось по-прежнему. Ее сердце дрогнуло и вспыхнуло обидой. Элизабет резко поднялась, подавив подступающие слезы. — Что ж, сэр, в таком случае… Прошу прощения, что отняла ваше время. Я не буду больше досаждать вам своим обществом. Желаю вам счастья!.. И резко развернувшись, она направилась к выходу. Но у самой двери вдруг услышала: — Элизабет. Подожди... Она была в секунде от того, чтобы распахнуть ее и выйти прочь. Но отчего-то замерла на пороге, не в силах сделать более ни шага — таким удивительно слабым и тихим был его голос. — Ты… Вы вольны делать как пожелаете. Но прежде чем вы сейчас уйдете… позвольте, я скажу вам кое-что… что на самом деле должен был сказать еще давным-давно. Я невозможно устал от этого. И сейчас… скажу все как есть, и будь что будет. Чуть поколебавшись, она все же взглянула на него. Затем нерешительно приблизилась и села рядом. — Я слушаю, сэр. Он не пошевелился, не поднял на нее и взгляда. И голос его звучал приглушённо, словно он разговаривал не с ней, а с собственными мыслями. — Представьте себе человека… что родился в семье потомственных военных и с детства знал лишь муштру, приказы и зубрежку законов. Он был старшим сыном, и потому не мог разочаровать отца, не мог предать тех ожиданий, что на него возлагались. Он твердо понимал свой путь и свое место в жизни. В его мире всё было расписано чётко, строго, без места для сомнений. Он никогда не знал ни доброты, ни искренности. Всё решалось холодным рассудком, дисциплиной и долгом. Его взгляд, брошенный мельком, был напряжённым. — И совершенно искренне он полагал, что так ему и предначертано жить до самой смерти. И никогда в том не сомневался. Как и в правильности своей главной цели. Но потом… однажды… Голос его дрогнул. — Однажды на своем одиноком пути, сам того не ожидая… он встретил… ангела. Юное создание, чистую душу, которая впервые в жизни показала ему, что мир может быть другим. Что кто-то может смотреть на него не как на офицера, а как на человека. Он никогда не чувствовал подобного раньше. Это его пугало. Но ещё больше его пугало то, что тогда этот ангел едва не погиб… по его вине. Пальцы Элизабет невольно сжались, но она не перебила его. — Тогда он понял, что это чувство, что появилось в нём, опасно. И не только для него самого. Что оно может сломать его, выбить из привычного мира. И потому он сделал единственное, что умел: отверг его. Отверг того, кто впервые пробудил в нём жизнь. Он провёл рукой по лицу, сцепил пальцы в замок и медленно выдохнул. — Я тоже помню тот день, помню как сейчас… он снился мне бесчисленное множество раз. Я искренне думал тогда, что поступаю правильно. Может, так оно и было. Но скажу без тени лукавства: с тех самых пор я пытался жить дальше, но вскоре понял, что в жизни у меня больше не осталось ничего. Лишь пустота. Я никогда не надеялся, что ты сможешь меня простить. Ведь самому мне это сделать так и не удалось. И все эти десять лет… прошли для меня в тоске и сожалениях. От бессилия и невозможности что-либо изменить… Элизабет сглотнула, боясь дышать, боясь поверить в то, что только что услышала. Он не смотрел на неё. Затем отвернулся. И она услышала глухой, едва заметный звук — сдавленный прерывистый вздох, который он не смог скрыть. — Джеймс… Она осторожно протянула руку и коснулась его плеча. Он вздрогнул, но не обернулся, лишь опустил голову ещё ниже. — В тот день, когда начался шторм... Ты сказала потом, что спасая тебя, я поступил опрометчиво… И ты была абсолютно права… Она ахнула. — Но ты говорил, что это было всего лишь твоей обязанностью… И не более. — Нет. Это было безрассудно. Я бросил штурвал, оставил свой пост, я отправил на верную смерть весь корабль — потому что забыл обо всем… в ту лишь секунду, когда увидел тебя — увидел, что ты была в опасности. Для меня словно перестало существовать все остальное. И даже сам не понял, как это случилось. Но это вовсе не обязанность, а должностное преступление. Отец бы ни за что мне такого не спустил… Но… И прежде, чем успела что-либо сказать, он, медленно опустился чуть ниже и стоял теперь перед ней, преклонив колено. И голос его был едва слышен. — Послушай.. в своей жизни я совершил немало грехов, за которые никогда простить себя не сумею. Но о той самой минуте я не жалел никогда... И я… Он вдруг затих в нерешительности, словно потеряв последнее дыхание. Мечущийся взгляд его вдруг замер — остановился на ее руке, что лежала на коленях. И уловив это моментально, в безмолвной просьбе продолжать, Элизабет сама потянулась и невесомо коснулась его крепко сжатых в кулак сильных пальцев. Что спустя мгновение чуть дрогнув, все же раскрылись ей навстречу. И тогда голосу его вернулась часть прежней силы. — И, клянусь тебе… несмотря ни на что… я сделал бы это снова. И не задумался бы ни на миг. Это было меньшее, что я мог… меньше, чем я должен был сделать. Я бы хотел сказать тебе это раньше… Но не смог. Прости меня… Он судорожно вдохнул, снова чуть сбиваясь, и словно сделав над собой невероятное усилие — все же продолжил. — Я вдруг осознал тогда, что нечто стало для меня куда важнее службы. Важнее долга. И подобного… я никогда не испытывал раньше. Это выбило меня из колеи. Мне казалось, что изменяю своему предназначению, изменяю самому себе… Я лишь хотел уберечь тебя. Хотел вернуть всё, как было раньше… Прежде чем осознал, что как раньше для меня… уже никогда не будет. Ведь ты изменила мою жизнь навсегда… Последние слова были сказаны шепотом — он все еще не решался посмотреть ей в глаза. Словно еще отчаянно пытаясь уйти от правды. Элизабет не могла пошевелиться. Лишь осторожно держа его руку. — Я пытался обо всем забыть, пытался убедить себя, что все это было лишь воспоминанием… вопреки приказу уехал в Лондон, пытался начать новую жизнь… но вскоре понял, что всё это время лишь себя обманывал… В тот момент, когда вернулся сюда… Он замолчал Наконец подняв на нее взгляд. — И встретил тебя снова. Слова повисли в воздухе, пропитанные такой искренностью, что у неё перехватило дыхание. — И если бы я мог повторить своё тебе предложение… уже от всего сердца. Я бы сделал это тысячекратно… но… В миг опомнившись, она молча подняла руку и коснулась его щеки. — Не надо, — это вырвалось раньше, чем она успела то осознать. Она едва успела произнести это, не подумав, не договорив. — Скажи это… лишь раз. Она чувствовала, как он дрожит, но не от холода. Напряжение ощущалось в его взгляде, в сжатых пальцах, в неровном дыхании. Таком, будто он не верил в происходящее до этого момента, будто боялся, что она исчезнет, если он осмелится произнести хоть слово. — Элизабет Суонн, — выдохнул он наконец, срывающимся голосом, удерживая её запястья в ладонях, — Согласна ли ты… принять мои руку и сердце? Она смотрела на него, не дыша. Она так хотела ответить ему, слова были готовы сорваться с губ. Но отчего-то так и не решившись, она промолчала, лишь опустила взгляд. — Что такое? Ты не веришь мне? — Нет. — Ты сомневаешься во мне? — Безусловно. — Думаешь, я лгу? — Я не знаю, Джеймс. Я хочу ответить тебе искренне, сказать о том, чего хочу, что чувствую всем сердцем. Но я уже пыталась сделать это однажды, не задумываясь ни о чем… после чего потеряла тебя… и теперь мне так страшно решиться на это снова. Он слабо улыбнулся, но в глазах было напряжение — не веселье, а почти боль. — Я готов был отдать свою жизнь за одно твоё слово, а ты всё ещё боишься ответить мне. — А я думала, что я для тебя лишь часть выгодной сделки. Если бы ты сказал мне все это раньше… — Если бы я знал, что могу сказать! — он произнес горячо, с отчаянием. — Если бы я знал, что ты ждёшь… Что ты думала обо мне так же, как я о тебе. Элизабет взглянула на него — долгий, испытующий взгляд. — Я хочу видеть твоё лицо, — тихо сказала она. — При свете. — Что ты хочешь увидеть? — Правду. И обняла его лицо ладонями, подняла его голову, заглянув ему в глаза. Её пальцы коснулись его щёк, оставляя на коже невесомый след тепла. Он не отстранился, не отвёл глаз, позволил ей изучать его черты, как если бы она могла прочесть его душу. Она видела, как напряжена его челюсть, как на губах дрожит неровное дыхание, как пламя надежды борется со страхом. — Ты мучаешь меня, — наконец, прошептал он, прикрыв глаза. — И всё же, если мне суждено страдать, пусть лишь ты одна будешь тому причиной. Она осторожно провела ладонью по его щеке, затем наклонилась ближе. — Ты правда хочешь этого? — Вопрос не в том, хочу ли я, Элизабет, — он вновь открыл глаза, и она увидела в них непреложную истину, — За все эти годы я понял лишь то, что мне нет иной жизни... Я не знаю, что ждёт меня впереди, но всё, что во мне есть.. Говорит о том, что идти этим путём без тебя мне уже невозможно. Если ты хочешь услышать клятву, я готов поклясться в этом чем угодно. И все чего я хочу — лишь услышать твой ответ. Она улыбнулась сквозь слёзы. — Да, — сказала она, — я согласна. Он не шевелился, не отстранялся, но и не приближался — будто не смел, будто не верил. Его взгляд метался по её лицу, изучая каждую черту, и в этих глазах читалось что-то щемяще-растерянное, болезненно-нежное, что-то, что, возможно, безмолвно жило в нём все эти годы. — Скажи это. Скажи еще раз. Она провела кончиками пальцев по его скулам, скользнула ладонью к виску, к заправленной за ухо пряди, и, затаив дыхание, осторожно, едва ощутимо, прикоснулась губами его щеки. Почти как ветерок — лёгкое, робкое касание. Затем к другой. Почувствовала, как напряглись его скулы, как сбилось дыхание, и снова поцеловала — чуть выше, невесомо касаясь губами его дрожащих век. Медленно, осознанно, наконец позволяя себе сделать то, что столько лет было невозможно. — Я буду говорить тебе это всю жизнь, — прошептала она. — Я согласна. Он замер. Вся его фигура будто окаменела, только пальцы, все эти мгновения неподвижно лежавшие на её запястьях, вдруг дрогнули. Он не отстранялся, но и не двигался ей навстречу, будто боялся спугнуть наваждение. — Элизабет… — выдохнул он едва слышно, почти беззвучно, с трудом находя голос. Она не ответила. Просто наклонилась ближе и коснулась его губ своими — мягко, медленно, осторожно, словно давала ему время поверить, принять. И в этот момент почувствовала, как с него спало оцепенение. Он вздрогнул, задержал дыхание, а затем, как будто окончательно сломив внутри себя что-то давнее, что-то мучительно сдерживаемое, неровно выдохнул и ответил на поцелуй. Но даже сейчас — с трепетом, с благоговейной осторожностью, будто она была величайшей драгоценностью, что стоило беречь. Он не позволял себе лишнего, лишь держал её запястья в ладонях, проводя большими пальцами по её коже, загоняя этот момент в память. А потом, едва отстранившись, выдохнул сквозь неровное дыхание: — Если бы я знал… если бы я только знал… неужели это правда? — Да. Да! Я думала о тебе всё это время. Думала, что сама тогда все испортила. Что ты ненавидишь меня. Что никогда уже ко мне не вернешься, — прошептала она, наклоняясь ближе. — Если бы ты сказал раньше… Он прикрыл глаза, будто эти слова были для него и спасением, и мучением одновременно. — Я помню его, — сказала она, — наш последний день в Лондоне. Мне было грустно покидать его, но отец говорил что так нужно. И с рассветом мы поднялись на борт. Мне казалось тогда, что я ненавижу этот корабль. Этот город. Эту жизнь. А потом я увидела тебя. Ты был таким храбрым, ты знал столько всего… Мне было одиноко, но ты всегда был рядом. Мне было так интересно и легко с тобой, как ни с кем другим. Мне казалось, я могла бы говорить с тобой целую вечность. И сейчас я думаю, что влюбилась в тебя с самого первого дня. И вот прошло столько лет, а я чувствую это даже сильнее, — сказала она наконец, просто, как нечто неоспоримое и естественное, — Сильнее, чем могла себе представить. Сильнее, чем могу сказать тебе об этом. Так, что мне все еще страшно поверить в это… Она нерешительно посмотрела ему в глаза, и там, в глубине, прочла нечто, от чего стало трудно дышать — сначала неуверенное, почти испуганное, а затем разгорающееся, затапливающее до самого дна. Счастье. И когда он потянулся к ней, она улыбнулась сквозь слёзы, покоряясь его рукам, опускаясь на колени с ним рядом, и прижалась к нему, чувствуя, как крепко, почти отчаянно он обнял ее, будто боялся, что она исчезнет. — Не бойся. Все хорошо. Все будет хорошо… Чуть вздрогнув от призрачного воспоминания, словно под ее ногами вновь еще секунду назад бушевала морская пучина, приникая щекой к его плечу, она обняла его еще крепче. И в этот раз — он остался рядом.

***

Пламя в камине потрескивало лениво, языки огня облизывали поленья, роняя мерцающие отсветы на стены, на тяжелые портьеры, на сомкнутые силуэты теней на стене. В комнате царила глубокая, наполненная теплом тишина — та, что возникает лишь тогда, когда исчезает потребность в словах. И здесь, у горящего камина, на полу у подножия софы, в этом маленьком островке света, отгороженном от остального мира — реальность растворялась в полутьме, существовала только эта ночь, только дыхание огня и его безмолвное присутствие, вносящее равновесие в этот безумно качающийся мир. Было что-то почти неземное в том, чтобы просто сидеть вот так, прислонившись спиной к его крепкой груди, касаясь взглядом его рук, неподвижных, сильных, твердых, сомкнутых вокруг прочным кольцом — не удерживая, не требуя, просто заключая в себя, защищая собой от всего мира, заполняя весь ее мир равновесием, уверенностью, покоем. Как он сам был неподвижен, словно высеченный из камня, но при этом теперь наконец-то живой, теплый, полный той скрытой силы, той нежности, что всегда в нем была, но которую она прежде не замечала. Или не хотела замечать. И потянувшись, она медленно провела пальцами по его запястью, по тыльной стороне ладони, чуть коснулась кончиков его пальцев, изучая их с любопытством. Они были жилистыми, твердыми, но когда она провела подушечками пальцев, они чуть дрогнули, словно откликаясь. Она лишь смотрела, удивляясь их силе, тому, как они, привыкшие держать оружие, в эту минуту могли быть такими спокойными, почти ласковыми. Свет играл на его ресницах, на тонкой линии скул, на пальцах, осторожно скользящих по белой ткани — будто боясь потревожить то, что слишком хрупко для настоящего времени. Герб королевского флота был почти стёрт, а его инициалы — лишь призрачная тень золотой нити, напоминавшей о том, как когда-то он вспыхивал при свете свечей. Ткань выцвела, по краю потемнела и словно закоптилась. Но он узнал его — когда-то давно он отдал ей этот платок с тем же жестом, каким сегодня она вернула его назад. — Ты… хранила его всё это время? — его голос прозвучал почти шёпотом, в нём было больше растерянности, чем упрёка. Она не сразу ответила. Медленно подняла взгляд с огня, где тени плясали, сбивая очертания. — Да. Она сама не могла понять — это «да» было сказано с упрямой сдержанностью или с тихой нежностью. Наверное, и то и другое. Она склонилась к нему, уткнулась лбом в его шею, вдыхая запах — немного соли, немного дыма, что-то сильное, едва уловимое, но неразрывно связанное с ним. Джеймс молчал. Не потому, что ему нечего было сказать — нет, скорее потому, что слова здесь были лишними. Большим пальцем медленно провёл по внутренней стороне ее запястья, и она невольно задержала дыхание. Его прикосновение было таким осторожным, бережным, как будто он боялся спугнуть её, а потом медленно, почти благоговейно, коснулся губами её виска. Элизабет закрыла глаза. Казалось, если пошевелиться, если слишком резко вздохнуть — этот хрупкий, почти неуловимый момент исчезнет, снова растает, как сон, оставив за собою лишь призрачный отблеск. Она прижалась крепче к его груди, чувствуя спиной размеренный ритм сердца, того самого сердца, что, возможно, долгие годы тосковало в пустоте. И теперь оно, потерянное, билось здесь, рядом, так близко, так реально и ощутимо. — И все же… — тихий голос её дрогнул, едва различимый в мягком потрескивании поленьев. — Никогда бы не подумала, что всё обернётся так. Она почувствовала, как он улыбнулся — не увидела, но знала. — Даже не мечтала. Она говорила так тихо, словно боялась разбудить саму ночь. Элизабет запрокинула голову, опускаясь затылком на его плечо, чуть улыбнулась, хотя в уголках глаз защипало от переполнявшего её чувства. — Разве кому-то на свете дано мечтать о таком? Он долго молчал. А потом накрыл её руку своей, переплетая пальцы, — медленно, неторопливо, будто совершал нечто неизмеримо важное, священное. — Только тем, кому суждено это испытать. Она провела пальцами по его ладони, чуть сжала. Огонь камина играл бликами на его лице, отбрасывая мягкие тени. — Ты ведь знал… что можешь не возвращаться сюда, — тихо произнесла она, чувствуя, как его рука напрягается под её пальцами. Он молчал несколько секунд, затем его голос прозвучал низко, почти срываясь: — Да. — Тогда почему? Он ответил не сразу. Глаза его были устремлены в огонь, но взгляд — где-то дальше, глубже, в воспоминаниях. — Потому что так и не смог отпустить. — Он чуть улыбнулся, но в этой улыбке было что-то печальное. — Хоть и пытался. Она вслушивалась в его голос, ощущая, как внутри медленно что-то сжимается. — И как это было? — спросила она осторожно. Он посмотрел на неё. Тепло, но с тенью чего-то непрожитого. — Как идти по дороге, которая не ведёт никуда. Ты идёшь, а вокруг только пустота. Сколько бы ни прошёл — вокруг тебя всё то же самое. Она слабо улыбнулась. — Ты ведь всегда точно знал, куда идти. — Раньше знал. — он чуть сильнее сжал её пальцы. — Но после того как впервые встретил тебя… всё стало по-другому. Она обвела его лицо взглядом, задержалась на его губах, на линии скул. Сколько всего в этих чертах, сколько не высказано. — И за эти годы… никто не смог заполнить эту пустоту? Он отрицательно покачал головой. — Нет. Она наклонилась ближе, чуть касаясь его плеча. — А ты пытался? Он вздохнул, позволив себе провести пальцами по её запястью. — Пытался. Я думал, что, может, дело во мне, что нужно просто… — он замолчал, словно подбирая слова, затем качнул головой, — просто найти кого-то, кто поможет забыть. Она замерла. — Но всё было неправильно. — он посмотрел на неё. — Слишком неправильно. Она молчала, позволяя этим словам осесть в сознании. — Тогда что произошло? Почему ты все же вернулся? Он посмотрел в огонь, затем снова на неё. — Потому что… есть на свете лишь один человек, с кем я хочу быть. С кем я хочу идти рядом. — Он невесомо коснулся губами ее щеки. — И если мне был дан второй шанс… как же я мог его упустить? Она глубоко вдохнула, прикрывая глаза, тая от его прикосновения. — Я ждала тебя. — Я знаю. — И всё равно… я боялась, что ты уже не тот, кого я помню. Он чуть склонил голову, разглядывая её, а затем, медленно, уверенно произнёс: — А если бы я был другим? Она улыбнулась. — Это бы ничего не изменило. Он улыбнулся в ответ — той самой редкой, настоящей искренней улыбкой, которую она помнила. Затем он наклонился ближе, и все ненужные слова растворились окончательно. Она лежала, опираясь на его плечо, чувствуя, как его пальцы неторопливо скользят по её запястью. Тепло камина обволакивало комнату, но всё её внимание было сосредоточено на нём — на тяжести его дыхания, на едва уловимым напряжении в его голосе. — Один человек как-то сказал мне.. — произнесла она задумчиво, — Что есть вещи, которые живут в тебе всегда. Которые нельзя разрушить. Нельзя выбросить за борт. Нельзя забыть, как ни пытайся. Думаю, это правда.. — Да. — его голос был твёрдым, но в нём скользнула тень сомнения. — Забыть нельзя. Но иногда можно потерять. Она медленно повернула голову, чтобы посмотреть на него. — А ты боялся потерять? Он на мгновение задержал дыхание, прежде чем ответить: — Не просто боялся. Я не мог рисковать. Не мог поставить это на карту ради… Он замолчал, но она знала, что он хотел сказать. — Ради того, что называют страстью? Он слегка сжал её пальцы, не отводя взгляда. — Ради того, что может оказаться иллюзией. Она изучала его, выискивая в глазах то, что было сокрыто за словами. — Но ты мог бы попробовать забыть меня? Он горько усмехнулся. — Знаешь как говорят... Можно пытаться. Но если это по-настоящему, ничего не выйдет — и судьба всё равно тебя найдёт. Она задумчиво провела пальцами по его щеке, чувствуя, как напряглась его кожа под её прикосновением. — И нашла? — Да. Но я не знал, что так будет. Уже даже перестал надеяться, — он слегка склонил голову, закрывая глаза на секунду. — Даже думал, что смогу притупить это чувство, что можно заставить себя перестать чувствовать что-либо вообще. Но затем понял, что в действительности… это и есть единственная настоящая боль. Она ощутила, как внутри что-то дрогнуло. — Ты пытался не чувствовать? Он кивнул. — И мне это почти удалось. Но знаешь, когда я понял, что это невозможно? Она ждала, затаив дыхание. — Когда спустя эти годы вернулся сюда… и увидел тебя снова, — Его пальцы чуть сильнее сжали её ладонь. — Как я мог оставаться равнодушным, когда ты снова была рядом? Она мягко улыбнулась, но в этой улыбке было понимание. — Потому что я твоя. — Потому что так было всегда. Она замерла, вслушиваясь в эти слова. — Что? — Да. — он невесомо коснулся распущенных прядей ее волос. — Я помню, как однажды увидел ту юную кареглазую девушку на корабле. Казалось, что она могла бы быть тем, что я искал всю жизнь. — Правда? Он кивнул. — Тогда я еще не мог поверить. Не мог до конца признать это. То, что она… уже была моей. Она затаила дыхание. — Ты… — губы дрогнули, — Ты знал об этом… Он улыбнулся, но взгляд остался серьёзным. — Конечно, знал, — тихо сказал он. — С самой первой минуты… Мир замер. Огонь в камине вспыхнул ярче, где-то за окном завывал ветер, но они его уже не слышали. Только смотрели друг на друга. Словно вновь находили друг друга в этой затянувшейся бесконечной пустоте. Тишина снова накрывала их, но теперь ощущалась иной — гораздо плотнее, как будто между ними образовалась невидимая стена, едва ли не осязаемая. Джеймс всё так же не отводил взгляда, а Элизабет казалось, что в её груди всё сжалось, как будто одновременно и трудно дышать, и невозможно остановиться. Она замерла. Чувствуя, как мягко он сжимал её пальцы, словно пробуя на ощупь этот момент. Движение медленное, почти нерешительное, как если бы он всё ещё давал ей возможность отстраниться. Но она не сделала этого. Она замерла, не дыша, наблюдая. За тем, как медленно он поднёс её руку к губам, и тишина в комнате стала почти осязаемой. Он задержался на мгновение, словно давая себе возможность осознать происходящее, впитать в себя этот момент — тот самый, который он так долго ждал, который столько раз представлял в своих мыслях. И затем коснулся её кожи едва ощутимым, почти робким поцелуем. Сначала на запястье, там, где под тонкой кожей билось эхо её сердца — быстро, неровно, как у человека, пытающегося сохранить самообладание. Затем чуть выше, к мягкому изгибу кисти. Элизабет не двинулась. Её дыхание стало медленным и глубоким, но в груди сдавило странное чувство — не страх, даже не неловкость… а что-то щемящее, тёплое, но при этом доселе ей не знакомое. Джеймс поднял взгляд, его пальцы сжали её руку чуть крепче, но не удерживающе, а скорее так, словно он боялся, что этот момент рассыплется, растворится, как мираж. Он изучал её лицо, вглядывался в её глаза, в эту нерешительность, которую сам же разжёг в ней. Он снова коснулся её руки губами — легко, трепетно, словно боялся спугнуть мгновение. Его дыхание скользило по коже, едва ощутимое, осторожное. В этом прикосновении было столько нежности, столько безмолвного благоговения, что сердце ее сжалось от странной, щемящей тоски. Она смотрела, не отрываясь, не двигаясь, лишь наблюдая за тем, как он бережно прижимает её пальцы к своим губам, как медлит, словно наконец позволяя себе то, что всегда считал запретным. — Если бы я мог… — он осёкся, голос чуть дрогнул. Он не договорил, но она поняла. Поняла, что в этом жесте была вся нежность, которую он годами не мог позволить себе выразить. Вся его сдержанная, скрытая любовь, которая жила в нём слишком долго. Она закусила губу. И тогда её пальцы шевельнулись. Она перевернула кисть в его руке, и он замер, изучая ее ладонь долгим взглядом, а потом большим пальцем медленно провёл по внутренней стороне запястья, и Элизабет вздрогнула. Его прикосновение было таким осторожным, бережным, как будто он боялся спугнуть её. Прежде чем прижаться губами к ней — на этот раз к ладони, там, где тонкая кожа хранила тепло. Его поцелуй был дольше, чуть более настойчивым, чем в первый раз, словно пытаясь сказать этим всё, что не мог выразить словами. И Элизабет невольно чувствовала, как тепло от его губ, от его дыхания поднималось выше, пробегало вдоль руки, поднималось к горлу, распускалось жаром в груди. По телу пробежала тихая дрожь — от чего сердце пропустило удар. Она чуть сжала его кисть, а потом, почти неосознанно, провела ладонью по его щеке, кончиками пальцев коснулась его шеи. Он вздрогнул. И подняв глаза, поймал её взгляд. Глубокий, тёмный, затуманенный. Пальцы её другой руки слегка дрогнули, а затем, почти неосознанно, коснулись его щеки. Всего на одно мгновение, осторожно, как будто она боялась испортить хрупкость этого момента. Джеймс замер, и затем медленно повернул лицо к её ладони, позволяя этому прикосновению задержаться. Теперь между ними оставалось всего несколько сантиметров. Его дыхание смешивалось с её, горячее, чуть неровное. Она чувствовала, как он сдерживает себя, как изо всех сил борется с желанием наклониться вперёд, соединить их губы, утонуть в этом моменте, которого он ждал так долго. А она… Она едва ощутимо подалась вперёд навстречу, так близко, что кончиками губ лишь слегка задела его. Призрачное, почти неуловимое прикосновение, лёгкое, как первый проблеск зари.. Мгновение, застывшее в воздухе. Она чувствовала, как в эту минуту, в этот самый миг он вдруг стал к ней чуть ближе, и, несмотря на всю холодность, которую всегда умело поддерживал, теперь в его глазах читалось нечто очень человеческое — какая-то слабость, уязвимость, что-то нежное и сильное одновременно. Она понимала, что это не просто желание быть с ней, но и осознание того, что он уже потерян, и, возможно, он сам это знает. Она снова немного подалась вперёд, и сердце пропустило удар. Несколько секунд. Их лица близки, почти на расстоянии дыхания. Его губы дрогнули, и она сделала слабое движение, как будто не в силах сопротивляться этому напряжению между ними. Он тоже слегка наклонился, и между ними возникало нечто почти необъяснимое — не страсть, а что-то тонкое, хрупкое, что заполняло все пространство вокруг. Его имя сорвалось с её губ само собой, и голос её был тихим, но в нём уже звучало что-то новое, едва уловимое, как дрожь в воздухе перед вспышкой молнии, — то, что она никогда прежде не позволяла себе открыто. Её губы только скользнули по его — тенью прикосновения, лёгким, почти мимолётным — и этого мгновения оказалось достаточно, чтобы дыхание его резко оборвалось. И всё в этот миг стало бесконечно медленным — тишина, их дыхание, даже пульс словно растворился в густом полумраке. Это не был поцелуй, а тончайшая тень его, прозрачный след на грани воображения, и тем яростнее отзывалось в нём что-то обнажённое, почти беззащитное — как будто каждое её движение было для него последней надеждой, за которую он держался изо всех сил. И в этой тишине, насыщенной предчувствием, она увидела в его взгляде то смятенное, сдержанное отчаяние, с которым он, боясь нарушить её волю одним лишним движением, готов был бы склонить голову и ждать — ждать до последнего вздоха, пока она сама не решится приблизить его к себе. Он не просил, не требовал, не тянулся — но в том, как он затаил дыхание, как пальцы невольно дрогнули у самой её кожи, чувствовалось что-то безмолвное, обречённое, будто его сердце уже лежало настежь распахнутое перед ней, не смея даже шепнуть о том, чего оно хотело. И решившись, она первой преодолела разделявшее их расстояние — осторожно, медленно, будто переступала край чего-то священного. И коснулась его губ так мягко, словно боялась, что от более уверенного движения он исчезнет, рассеется, как сон на рассвете. Он замер — полностью, до последней жилки, не выдохнул, не опустил взгляда, не дернулся навстречу. Только пальцы, обхватившие её ладонь, незаметно усилили хватку, будто он держался за неё как за единственную опору, единственный путь к спасению от того жара, который разрывал его изнутри и не давал ему сделать ни шага, ни вдоха без её разрешения. Будто нащупал последнюю нить, удерживающую его от того, чтобы шагнуть наконец навстречу тому, чего он боялся так же сильно, как и жаждал. Она медленно развернула его ладонь и вложила в неё свою руку, позволяя ему чувствовать, насколько ей тепло, насколько она живая, настоящая. Затем осторожно провела кончиками пальцев другой руки по его скуле, по шее, по линии подбородка. Его веки дрогнули, и он чуть подался навстречу её касанию, словно забыв на мгновение о страхах и сомнениях. Она поцеловала его вновь — настойчивее, глубже, и почувствовала, как его пальцы рефлекторно сжались на её запястье. Он отвечал ей, всё ещё сдержанно, с трепетом, но уже не мог оставаться совершенно неподвижным. Словно ее близость разрушала его самообладание. Её дыхание, тепло её кожи, нежность её губ — всё это явно сводило его с ума. Придавая ей лишь еще больше решимости. Медленно, изучающе, она пробежала быстрыми касаниями по его мундиру, ощущая грубую ткань под подушечками пальцев. Её движения были мягкими, ненавязчивыми, но всё же целеустремлёнными. Она хотела видеть его, чувствовать его ближе. Хотела наконец сорвать с него эту преграду. Но едва её пальцы потянулись к застёжкам, его руки резко перехватили её запястья. Сильные, твёрдые. Он остановил её движение, сжал её ладони, не позволяя идти дальше. — Не надо, — его голос прозвучал глухо, почти хрипло. Она не ответила. Лишь вскинула взгляд, внимая тому, как напряжённы были его черты, как в глазах металось сомнение. Тихо выдохнула и потянулась ближе, коснулась губами его щеки, едва ощутимо, затем другой, медленно, терпеливо, не торопя его. Потом её губы скользнули к уголку его рта, а руки, всё ещё зажатые в его ладонях, чуть подались вперёд, словно убеждая его не сдерживаться. Его дыхание сбилось. Она чувствовала, как его пальцы дрогнули, как крепкая хватка постепенно слабела. Ещё поцелуй – мягкий, настойчивый. Ещё один. И вот его пальцы разжались. Она не стала медлить. Освободив руки, быстро справившись с этой преградой в виде множества пуговиц, мягко провела ладонями вверх по его груди, под мундиром, затем нащупала лацканы и медленно потянула его назад. Более он не сопротивлялся. Тяжёлая ткань соскользнула с его плеч и упала на пол с приглушённым шорохом. — Элизабет… Остановись. Прошу тебя… Но теперь едва ли то было возможно — когда между ними почти не осталось преград. Она опустила ладони ему на плечи, ощущая теперь сквозь тонкую ткань наполовину распахнутой рубашки жар его кожи еще сильнее, окончательно теряя от этого голову, провела пальцами вниз, вдоль напряжённых линий рук. Её прикосновения были лёгкими, изучающими, ласкающими. — Это… неправильно… Мы должны подождать… до свадьбы… — наконец выдохнул он, едва отстраняясь, но она не позволила ему закончить. Его взгляд был полон мучительного желания и тревоги, но в нём было и нечто ещё — безграничная преданность, с которой он смотрел на неё всегда. — К черту правила, — прошептала она в ответ, зарываясь пальцами в его волосы. — Никому мы ничего не должны. И я не хочу больше ждать. Она снова подняла голову, встретилась с ним взглядом. В его глазах больше не было запретов. Только любовь, желание — и полная, безоговорочная капитуляция. И наконец он шумно выдохнул, подавшись навстречу. Словно был не в силах больше сопротивляться. А она уже не могла остановиться. Поцелуи становились все глубже, требовательнее, в них уже не было робости, только горячее, непреодолимое желание чувствовать его, слышать, как срывается его дыхание, как дрожат его пальцы, не зная, удерживать её или отстранять. Но он не отстранялся. Дыхание его стало тяжелым, сбивчивым, когда она провела ладонью по его шее, скользнула пальцами по волосам, чуть сжала затылок, притягивая ближе. — Элизабет... — сорвалось с его губ. Её имя прозвучало глухо, с тихой мольбой, словно последнее напоминание о том, что он должен быть сильным. Должен остановить её. Должен, но был уже не в силах. Она знала. Видела. Чувствовала. Его нерешительность, предельное напряжение, мучительное самообладание. Чувствовала, как он борется с собой, не позволяя себе лишнего, не решаясь даже выдохнуть слишком громко, чтобы ненароком не выдать себя. Но в то же время знала и другое — знал ли он сам? — как сильно он хотел этого. До сжатых кулаков, до едва заметного содрогания в теле, до прерывистого дыхания, которое он тщетно пытался успокоить. Она подняла голову, её губы всё ещё были близко, едва касаясь его губ. Посмотрела в его глаза, темные, затуманенные, полные желания и страха перед собственными чувствами. И ей захотелось, чтобы он не боялся. Медленно, мягко, не отрываясь от его взгляда, она приподнялась и, чуть дрожа, скользнула ближе, опускаясь к нему на колени. Почувствовала, как он тут же напрягся, как его пальцы сжались, как он закрыл глаза, губы дрогнули, но он ничего не сказал. Только шумно выдохнул, когда она крепче прижалась к нему. Тонкая ткань платья не скрывала тепла её кожи, не глушила бешеный ритм их сердец. Она накрыла его ладонь своей, медленно, мягко, но уверенно, поднесла к своей талии, давая понять, что хочет этого. Хотела чувствовать его близость, хотела, чтобы он отпустил страх. Её губы вновь нашли его губы, и он ответил — сперва нерешительно, осторожно, но затем с таким жаром, что у неё перехватило дыхание. — Обними меня, — прошептала она, едва отстранившись, касаясь его щеки, проводя пальцами по его горячей коже. И он подчинился. Его руки сомкнулись на её спине, неуверенно, но крепко, удерживая её, будто боясь сломать её, но не в силах больше сдерживаться. Словно он боялся, что если отпустит — потеряет навсегда. Она почувствовала, как его дыхание стало неровным, как он дрожал, прижимаясь к ней ещё крепче, позволяя себе, наконец, раствориться в этом моменте. Он уже не сопротивлялся – только следовал за её прикосновениями, тяжело дыша, ловя губами её губы, её шею, её плечо. Робко, осторожно, словно боялся разрушить это хрупкое мгновение. Но чем дальше, тем сильнее становились его прикосновения, тем крепче он держал её, как будто боялся, что если ослабит хватку, она исчезнет. А она не думала. Просто ощущала. Горячее дыхание на своей коже, дрожь в его пальцах, сдержанность, что боролась с желанием из последних сил. Но в следующий же миг все мысли до одной растворились в воздухе, — стоило ему зайти чуть дальше, потянувшись к самой тонкой точке пульса на ее шее, почти не касаясь кожи, будто пробуя её тепло, её дыхание, её жизнь под касанием губ — она ощутила, как что-то тихо вспыхнуло внутри, словно огонёк, спрятанный глубоко под рёбрами, внезапно получил свободу. И сама, не отдавая себе отчёта, откинула волосы, и воздух вокруг тут же будто стал плотнее, гуще, горячее. Тогда, чуть помедлив, осторожно, будто боялся причинить ей боль, он скользнул чуть ниже — вдоль бледного тонкого шрама, почти не видимого в полумраке — но он нашел его вслепую, словно по памяти, и своим тёплым, едва влажным дыханием теперь словно стирал его, возвращая ей ощущение уязвимой, живой кожи под его губами. И каждый его поцелуй отзывался в её груди тихим, но стремительным толчком, неподвластным контролю; тело откликалось само, вздрагивало, дыхание ломалось на нерешительных вдохах и выдохах. И явно чутко чувствуя это, с каждым дыханием он двигался медленнее и ещё мягче, словно сам с головой погружался в тот зыбкий сон, куда уже уходила она, уводя его за собою; скользил губами по линии её шеи, ключиц, плеча почти невесомо, так что по всему её телу пробегала россыпь мурашек, будто лёгкий ветер прошёлся над самой поверхностью водной глади. Его собственное горячее дыхание то и дело срывалось — прерывисто, чуть звонко, будто он пытался удержать себя в руках, но не мог. Самозабвенно он погружался лицом в ее волосы, вдыхая её запах — негромко, тяжело — и возвращался назад тем же путём, с трепетной точностью повторяя каждое прикосновение, словно проверяя, помнит ли её кожа его, и не исчезла ли та дрожь, которую он вызвал. И каждый раз останавливался на ее плече, замирая у границы выреза её платья — и тогда уже в каком-то полузабытии, почти наощупь, она сама потянула тонкую ткань рукава, позволяя ей мягко соскользнуть с плеча чуть ниже. На мгновение наступила тишина, слишком хрупкая, слишком прозрачная, как граница, которую нельзя переступать необдуманно. И когда он поднял глаза, она увидела в них нерешительность — не страх, а благоговение, как будто он не верил, что достоин того, что она так храбро сейчас перед ним открывала. И тогда она сама потянулась к нему, коснулась его губ — мягко, жадно, развеяв любую тень сомнений, возвращая его в ту самую точку, где они наконец могли быть друг перед другом честными. Не заметив, как в этот момент ткань скользнула с ее плеч еще ниже, уже сама собой, как будто подчиняясь ритму их сбившегося дыхания. Она закрыла глаза, потому что иначе было слишком много — света, его близости, собственного жара; и в этой мягкой темноте вдруг почувствовала, как поднимается к щекам горячий румянец — от внезапного осознания. И не отрываясь от поцелуя, инстинктивно прикрыла себя руками — это произошло так быстро, будто тело пыталось вернуть себе прежнюю скромность. Но уже через мгновение пальцы ослабли, дыхание стало мягче, доверчивее — она ощущала, как под его ладонями исчезают последние остатки её стеснения. Она ждала этого так долго, и теперь боялась только того, что момент исчезнет, если удерживать его слишком крепко. Наконец чуть отстранившись, он опустил взгляд, — и тут же замер — совсем неподвижный, почти не дышал, словно боялся спугнуть то, что так и звенело в раскаленном докрасна воздухе, дрожало сейчас между ними в этой зыбкой тьме. Тогда она обняла его — неуверенно, но горячо, положив руки ему на плечи, уткнулась лбом в его шею, как будто подталкивала, просила не отступать, не сомневаться. И он понял её без слов: его губы вновь коснулись её открытого плеча, движением робким, почти трепещущим, будто он боялся собственной силы, скользнул горячей ладонью вверх по ее спине, прижимая к себе чуть крепче. А затем — с такой же осторожностью, такой же дрожью в сильных пальцах, — и от этого у неё перехватило дыхание так стремительно, что она даже пошатнулась бы, если бы он не удержал — невесомо дотронулся до её груди. И весь мир вдруг вздрогнул и качнулся — каждое его движение, каждое лёгкое касание здесь её обнажённой кожи пронзало всё её тело насквозь, будто тонкий, почти музыкальный разряд на кончиках его пальцев — мягкий, но неумолимый, оставляющий глубоко внутри то нарастающее, тягучее напряжение, на котором теперь держалось всё её существо. Все попытки успокоить дыхание оказались тщетны — воздуха не хватало, и она дышала рвано, глубоко и шумно. И держась за его плечи, при каждом его новом прикосновении, закрыв глаза, теряясь в беспокойных метаниях где-то меж сном и явью, то мелко вздрагивая и чуть отстраняясь, то прижимаясь к нему сильнее, все больше трепетала в его руках — всем телом, дыханием, даже голосом, который уже едва удерживала на грани тихого срывающегося тонкого звука. И в какой-то миг, сквозь эту тягучую сладкую пелену, она вдруг осознала, как он прикасается к ней — осторожно, как к чему-то бесконечно драгоценному, будто сам не верил в реальность происходящего. В его прикосновениях была такая нежность, от которой перехватывало дыхание сильнее, чем от любого жара; такая робкая внимательность, будто он боялся упустить хоть тень её реакции, хоть одно дрожание ресниц, хоть одну тонкую вибрацию сердца под его ладонью. И от этого, казалось, с каждой секундой сам терял голову всё больше. Словно никак не ожидал, что в ней — гордой, сильной, сдержанной — скрывается эта невероятная, почти невозможная чувствительность, что её дыхание может так звенеть под его пальцами, что её кожа способна вспыхивать и покрываться мурашками от самого лёгкого, едва ощутимого движения. И замирал, слушая каждый её неровный вздох, медленно, словно в молитве, повторяя путь губами и скользящими касаниями — не пропуская ни сантиметра этого небольшого участка ее обнаженной кожи, изучая её так осторожно, будто боялся, что она исчезнет при слишком резком движении, и одновременно так жадно, будто оторваться теперь не смог бы даже под угрозой смерти. И чем глубже погружался в каждый её трепетный отклик, тем крепче обнимал ее, и тем явственнее чувствовала она, как в нём росла та безумная, почти отчаянная нежность, что толкала его вновь и вновь сорвать с её губ рваное дыхание, ощутить её мелкую дрожь, её хрупкость — тем самым медленно доводя её до последней грани рассудка, А незаметно и себя — до опасно тонкой черты. И когда их губы встретились вновь, он уже весь дрожал и сам, не в силах более скрывать того, как невыносимо сильнó стало в нем это напряжение; его дыхание стало глубже, движения — увереннее, но всё ещё оставаясь осторожными, как будто он держал в руках нечто хрупкое, бесценное, что боялся поранить. И она чувствовала его теперь так явственно – под собой, под своими пальцами, под губами. Тепло его сильного тела, напряжение в каждом движении, едва слышный чуть хриплый вздох, который он, казалось, не мог удержать, когда она прижималась к нему смелее. Он хотел её. Хотел до дрожи. В этом не было сомнений. И эта мысль разжигала огонь внутри неё ещё сильнее. И от этого она таяла, почти уже теряла рассудок — всё вокруг растворялось в мягкой тьме и ощущениях, которые накрывали волнами, лёгкими, но всё возрастающими. И когда он медленно опустился ниже — с тем самым трепетом, в котором смешивались и желание, и восхищение — и горячо поцеловал ее там, где еще жило тепло его ладони, где её сердце бешено билось к коже особенно близко, — она резко вздохнула, напряглась, и как за последнюю опору перед падением, схватилась за его плечи, — и через пару мгновений что-то внутри, раскаленное, натянутое до предела — вдруг задрожало и оглушающе взорвалось. Всё вспыхнуло миллионом искр и оттенков, разорвалось, поглотило её целиком, оставив только его руки, его дыхание и это ослепляющее чувство. Лишь пара мгновений меж вдохом и выдохом — и голова закружилась, а реальность потеряла свои четкие очертания окончательно. И не сумев сдержаться, она выдохнула чуть громче и, вздрогнув всем телом, на мгновение замерла в его руках. Тяжело дыша. Чувствуя, как внутри разливается дрожь, горячая, сладкая. Как тут же он обнял ее, прижимая к груди еще крепче. И чуть подняла голову, ловя его взгляд. И в этих глазах было всё: осознание, страх, благоговение, безграничное обожание. Она провела ладонью по его щеке, едва касаясь, будто давая ему почувствовать это. Он закрыл глаза, словно сдаваясь окончательно, и склонил голову в её ладонь. Её губы нашли его вновь. И на этот раз он ответил сразу – глубже, увереннее, чуть крепче сжав её в своих руках. Тьма чуть шевелилась от их дыхания, и каждый его вдох, горячий, неритмичный, касался её кожи так близко, будто граница между ними исчезала сама собой. Он провёл ладонью вдоль её спины — неуверенно, но так медленно, что она почувствовала: он едва сдерживает себя, как будто одно неверное движение может сорвать с него остатки разума. Она потянулась навстречу, прижимаясь так, что их дыхания смешались, и этот новый воздух, общий, единый, заставил его дрогнуть, будто она сорвала с него спокойствие одним лёгким движением. Когда её губы коснулись его шеи — осторожно, почти невесомо, как если бы она слушала его сердцебиение, он выдохнул так тяжело, что звук этот пронзил её, заставил вспыхнуть всё внутри, и она почувствовала, как его ладони сами находят её талию, скользят выше, ближе, будто он давно искал этот путь. Её пальцы дрожали, когда коснулись его волос, а он прижимался к ней так, будто не мог насытиться её теплом — и чем сильнее она чувствовала эту его жадность, тем смелее становились её собственные движения, тем чаще дыхание сбивалось на тихий, сорвавшийся вздох. Её губы нашли его снова, и она не целовала — она дышала его теплом, глубоким, влажным, неосторожным дыханием, и слышала, как этот звук словно ломает что-то в нем, как его сердце ударяет быстрее, как тело напрягается под её ладонями, будто он не мог выдержать даже этого. Слышала, как он теряет себя в каждом её прикосновении, как с каждой секундой его голос становится ниже, как любое её движение — даже лёгкое касание губ у его уха — вызывает в нём глухую, едва удерживаемую дрожь, и это ощущение, что всё его тело слушает только её, делало момент почти нестерпимо откровенным. Он не говорил слов, но то, как он прижимал её ближе, как замирал, будто на грани, как тяжело, срываясь, втягивал воздух, говорило куда больше, чем могли бы сказать любые признания. И она понимала, что ещё миг — и оба потеряют способность думать, что между ними осталась тонкая, хрупкая нить, которую они держали лишь потому, что боялись сделать шаг дальше... Каждый его вдох касался её кожи так близко, что граница между ними исчезала и она ощущала, как его желание вибрирует под поверхностью кожи, как будто оно проходит через неё. Как разум уходит на второй план, уступая место теплу, которое поднималось от его прикосновений. Ее пальцы, скользнув по его шее, по его груди, невольно задержались там, где кожа была горячее всего. И его голос стал опасно низким, будто любое слово могло сорваться в стон. Он наклонился так близко, что её губы сами нашли путь к его дыханию. И каждый её выдох заставлял его быть к ней все ближе. И обнимать ее еще крепче. И целовать ее так, словно от этого зависела вся его жизнь. И когда она прошептала его имя, он закрыл глаза, будто не выдержал её близости. И услышала, как у него перехватило дыхание, и это одним мгновением разожгло её сильнее любых слов. И от одного лишь ее вздоха, тихого, едва слышного, он вздрогнул, будто этот звук резанул его по самому сердцу. Вздрогнул так резко, что она почувствовала это каждой клеткой своего тела, и это мгновение было таким обнажённым, таким беззащитным, что само желание стало чем-то почти священным. Дыхание его вдруг сорвалось, сильные руки сжались вокруг нее крепче, и она услышала своё имя – выдохнутое с мольбой, с желанием, с отчаянием. Больше слов ей было не нужно. Она понимала. Она ощутила это сердцем, кожей, каждым нервом, почувствовала, как он прижимает её к себе сильнее, как почти теряет способность дышать. И ещё крепче прильнула к нему, пока его руки не сжались на её талии, пока дыхание не сбилось окончательно, пока он не вздрогнул всем телом, пряча лицо у неё на плече. Она обняла его крепче. Она знала это чувство. Она ощущала его сердце – бешено колотящееся, потерянное, теперь принадлежащее только ей. Почувствовала, как его пальцы сжались, медленно, несмело касаясь её спины, как он, наконец, выдохнул, чуть откинув голову, но рук не разжал. Она осталась в его объятиях, а он прижимал её к себе, так, будто боялся отпустить. И смотрел на неё так, будто впервые держал в руках своё спасение. Лицо его было расслабленным, счастливым, а губы едва заметно дрогнули в едва слышном признании. Долгий выдох. И полное, абсолютное счастье. Она ничего не сказала. Лишь скользнула ладонью по его лицу, медленно, нежно, запоминая каждый изгиб, каждую линию, каждую тень. Потом наклонилась и мягко поцеловала его влажный лоб, его щёку, его виски, наслаждаясь тем, как доверчиво он подставляется под её прикосновения. Ей нравилось видеть его таким. Нравилось знать, что это она сделала его таким. Нравилось чувствовать, как его любовь окутывает её — тёплая, необъятная, безграничная…

***