День 11. Приговор

Ночной сквозняк пробирался в щели, холодные порывы гуляли по темной каюте, оставляя на коже липкий, колючий холод. На узкой койке в своей каюте Элизабет сидела, поджав под себя ноги, закутавшись в шерстяное одеяло, но тепло не приходило. Пальцы дрожали, хотя она пыталась сжать их в кулаки, пряча в складках ткани, но кожа оставалась ледяной. Она не знала, сколько времени провела в этом полусонном оцепенении, то ли считая удары волн о борт, то ли просто глядя в темноту, но ночь словно тянулась бесконечно, каждую минуту оставляя в ней гнетущее ощущение безысходности. Мысли не давали ей покоя. Они кружили, обжигали, впивались в сознание, как острые осколки, заставляя раз за разом возвращаться к одному и тому же — к своему выбору. К тому, что она сделала. К тому, что потеряла. Свобода, та самая, которой она когда-то дорожила превыше всего, теперь осталась где-то далеко, размытая, призрачная, недостижимая. И это было хуже, чем страх. Перед глазами вставала другая ночь — та, что она провела в карцере «Черной жемчужины», закутанная в рваную ткань, вцепившись пальцами в холодные прутья решетки. Тогда ей было страшно, но в глубине души жила надежда, пусть слабая, но все же надежда, что наутро кто-то откроет дверь, что кто-то придет за ней. Что Уилл придет за ней. Сейчас этой надежды не было. Никто не откроет дверь. Никто не освободит ее. Она сама себя лишила этого шанса. Ответив ему «да». Но могла ли она поступить иначе? Элизабет вздрогнула, когда где-то над головой скрипнула палуба, и по потолку пробежала зыбкая тень. За дверью было движение — приглушенные шаги, скрип досок, но все это звучало глухо, будто происходило в другом мире. Здесь, в этой маленькой, темной, душной каюте, время словно остановилось. Она провела ладонью по лицу, прижимая пальцы к векам, но даже в темноте, даже с закрытыми глазами перед ней вставал огонь, отблески пламени на воде, качающиеся силуэты людей на фоне бушующего моря. Боль. Крик. Судорожные рывки пульса в висках. Где-то вдалеке над морем едва пробивался свет — бледная, слабая полоска, размытая утренним туманом. Еще немного — и наступит рассвет. Но легче от этого не станет. Элизабет прикрыла глаза и опустила голову, ощущая, как от усталости слипаются ресницы. Пусть бы хотя бы на мгновение забыться… Пусть бы хотя бы на несколько минут уйти в сон, где не будет этого удушающего ощущения пустоты внутри… … В призрачном полусвете сна сквозь туман проступили очертания корабля. Море было гладким, почти неподвижным, но воздух пропитан сыростью, густым запахом гари и пороха. Тишина. Только скрип такелажа да мерное покачивание палубы под ногами. Туман колыхался, словно живой, растворяя очертания фигур, и из этой зыбкой белесой пелены постепенно проявился силуэт — мальчишка, лежащий на деревянных досках, с бледным, неподвижным лицом, мокрыми прядями, липнущими к вискам. Веки у него дрожали, но глаза оставались закрытыми. Она наклонилась ближе, почти касаясь его лица, когда он вдруг очнулся. — Не бойся, — ее голос прозвучал приглушенно, будто через толщу воды, — Меня зовут Элизабет Суонн. Слова повисли в воздухе, эхом отразившись в молочной пустоте вокруг. — Уилл Тернер. Губы мальчишки чуть дрогнули, едва слышный шепот растворился в шуме волн. Казалось, будто время остановилось, застыв между этими словами, между этим мгновением. — Я буду здесь, Уилл. Он закрыл глаза и вновь отключился. Сквозь разорванную ткань его рубашки поблескивал круглый медальон. Она протянула руку, осторожно коснулась холодного металла, пальцы сжались, словно от этого зависело что-то важное, но неведомое. — Ты… пират? — шепот вырвался сам собой, и сердце вдруг заколотилось быстрее. — Он что-то сказал? Элизабет вздрогнула и быстро обернулась. Этот обыкновенно спокойный голос звучал вдруг слишком четко, слишком властно. Она сжала медальон в ладони за спиной. — Его зовут Уилл Тернер, — сказала она, и слова потонули в белой, туманной пустоте. — Он назвал только свое имя… Туман сгустился, поглощая очертания корабля, заливаясь липким, тяжелым молчанием. Звуки стали приглушенными, искажёнными, словно доносящимися из-под воды. Очертания пиратского корабля о черных парусах растворились в тумане. Чьи-то голоса, всполохи чужих лиц, но все они расплывались, теряя контуры. И вдруг сквозь туманную мглу раздался скрежет металла — тяжелый, глухой. Он сливался с рокотом волн, с едва слышным эхом далекого боя. Сон дрогнул, словно треснувшее зеркало, и мир вокруг раскололся на куски. Элизабет глубоко вдохнула, сворачиваясь на холодной кровати, и сон затянул ее еще глубже, словно невидимая волна унесла в темную, зыбкую бездну. Вокруг царил мрак, влажный и тяжелый, пропитанный запахом соли и сырого камня. Сквозь полутьму проступали очертания грубой скалы, капли воды медленно стекали по ее шершавой поверхности, падали в лужи, оставляя глухие, отдаленные всплески. Свет факелов плясал на стенах призрачными тенями, отражался от груды золота, разлитого по каменному полу. Посреди этой пещеры возвышался сундук, древний, украшенный темным металлом, его крышка была приоткрыта, и из щели холодно мерцали золотые монеты. Странный, завораживающий свет исходил от них, будто напоминая о проклятии, запертом в каждом кусочке золота. Ее сердце дрогнуло, когда он поднял кинжал. Лезвие блеснуло в неровном свете факелов, и в следующий миг она увидела свою ладонь, рассеченную по линии жизни. Теплая, алая кровь стекала по пальцам, капая на металл, на монеты, исчезая в их тусклом блеске. Тяжелый шаг. Она резко обернулась. Глаза капитана сверкнули в полутьме, в них бушевала ярость. Он шагнул ближе, и прежде чем она успела что-то сказать, — удар. Глухой, резкий, раскатистым эхом отдавшийся в ее теле. Голова дернулась в сторону, щека вспыхнула болью, во рту ощутилась медная горечь. Она пошатнулась, камнем рухнув вниз. И закрыла глаза, готовясь встретить неизбежное. Но вдруг — движение, резкий шум. — Идем. Она открыла глаза. Уилл. Лицо его было в тени, но голос, этот голос — твердый, уверенный. Она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле, смешались с болью, с пульсацией в голове, с шумом крови в ушах. Рывок. Толчок. Мир дернулся, сменился. И вот уже в лицо ударяет вольный морской ветер. Она стоит на палубе «Перехватчика». И впереди — свобода. Все позади. Она глубоко вдохнула, глядя в темную даль. Все позади. …Исла-де-Муэрте остался за кормой. Она сидела в трюме «Перехватчика», обматывая бинтом порезанную ладонь. Кровь все еще сочилась из свежего пореза, и она не могла справиться с тугой повязкой. Пальцы дрожали. Темнота трюма окутывала ее, тени зыбко дрожали на деревянных стенах, раскачивались вместе с движением корабля, напоминая призрачные силуэты. Где-то наверху мерно скрипели снасти, лениво билась о борт соленая вода, и этот звук сливался с глухим стуком ее собственного сердца. — Кто готов обменять жизнь человека на корабль? — Пират. Она сидела, опустив голову, взгляд расфокусирован, пальцы беспокойно пытались завязать повязку на рассеченной ладони, но дрожь мешала, ткань скользила, не слушалась. — Позвольте мне. Она вздрогнула. Теплый голос пробился сквозь вязкую тишину. Уилл сидел напротив. Он взял ее руку так бережно, словно касался чего-то хрупкого, драгоценного. Грубые мозолистые пальцы, пропахшие железом и углем, осторожно коснулись ее кожи. Она наблюдала за ним, за тем, как он аккуратно затягивает повязку, за тем, как ресницы дрожат, когда он склоняется чуть ближе. — Вы назвались Барбоссе моей фамилией. Почему? Она не отвела взгляда, но в ответ не прозвучало ни слова. Она знала, почему. Знала, но сказать вслух… не могла. — Я не знаю, — тихо прозвучало в ответ. Тишина растянулась между ними, но не была тяжелой. Напротив, она звенела от чего-то неясного, от несказанного, от всего, что было за этими словами. Уголки его губ дрогнули, медленно разливаясь в улыбке, и она поймала себя на том, что невольно отвечает тем же. Но внезапно резкая боль кольнула ладонь, и она дернулась, отстраняясь. — Прости… — он виновато сжал губы. — Руки кузнеца огрубели… Она не сразу ответила. Смотрела на его пальцы, на то, как они все еще удерживают ее ладонь, на следы огня и металла на коже. — Нет, — выдохнула она наконец. — В смысле да, но… Она замялась, прежде чем произнести это, прежде чем позволить себе открыться, позволить этому чувству просочиться наружу. — Продолжайте… Глаза Уилла потемнели, в них мелькнуло что-то глубокое, что-то, от чего у нее перехватило дыхание. Он завязал узел, но не отпустил ее руку. Его ладонь медленно скользнула вверх по предплечью, мягко, тепло, оставляя после себя ощущение чего-то неуловимо важного. Она затаила дыхание, не двигаясь. Ее веки дрогнули, закрылись на мгновение, и когда она снова открыла глаза, он уже был ближе, слишком близко. — Элизабет… Она замерла. Почему-то при звуке собственного имени ее охватил страх. Но не тот, что сковывает, а другой — пронзительный, неожиданный, тот, что заставляет сердце пропускать удары. Она подняла взгляд. Пальцы Уилла коснулись ее лица, скользнули по щеке, замерли у линии скулы. Его тепло пропитало воздух между ними, напряжение стало почти ощутимым. Уилл был совсем рядом. Он смотрел на нее, и в его глазах было беспокойство. Он осторожно взял ее руку, убрал прядь волос с ее лица. Его ладонь теплая, сильная. На секунду Элизабет позволила себе закрыть глаза, поддаться этому прикосновению. Потом взяла его руку, провела вниз — от своего лица к шее, к груди… Но, прежде чем разрушить этот момент, она сдвинула его пальцы дальше, к медальону. Тихо вытянула его из-за ворота и вложила в его ладонь. — Он твой, — прошептала она. Уилл нахмурился, глядя на него. В глазах его вспыхнула растерянность, а потом — осознание. — Я думал, что он тогда пропал… Отцовский подарок. Он отослал его мне… — вдруг он замолчал, словно прокручивая в голове те события, — Ты его сняла? Она почувствовала, как внутри все сжимается. — Мне стало страшно, вдруг ты пират. Не хотела, чтобы взрослые увидели… Он не сразу ответил. Долго смотрел на медальон, а потом, словно что-то поняв, выдохнул: — Им не твоя кровь нужна. А прихлопа Билла. Моя кровь. Его голос прозвучал глухо, почти без эмоций, с едва уловимой горечью, спрятанной где-то в самой глубине души: — Кровь пирата. — Мне очень жаль. Прошу, прости меня, — прошептала она. И осторожно коснулась его руки, но он не отреагировал. Он не посмотрел на нее. Не произнес больше ни слова. Лишь его пальцы сжались в кулак, медальон звякнул, когда он с силой ударил им о деревянную столешницу… И все вдруг рухнуло в темноту. Но стук продолжался. — Элизабет? Корабль дернулся, накренился, доски затрещали, и холодная вода хлынула в трюм, смывая все — свет, тепло, его прикосновение. — Что бы ты загадала? — То, чего у меня никогда не будет… Она захлебнулась, пытаясь удержаться, но вода затягивала, тянула вниз. Уилл исчез. И она осталась одна. Лучи солнца, отраженные от морской глади, прорвались сквозь узкое окно каюты, полосами легли на стены, поиграли бликами на резной кромке мебели, растеклись золотом по полу. Воздух был наполнен прохладой рассвета, но и соленой духотой корабельных досок, и этот запах, этот хрупкий свет — все было невыносимо реальным после зыбкого, несбыточного сна. Элизабет медленно открыла глаза, но не пошевелилась. Еще мгновение, еще несколько секунд позволить себе тонуть в полусне, в призрачной тени того, что никогда не станет явью. Глаза все еще жгло от несбывшихся слов, от несказанных чувств, от прикосновений, что таяли, стоило лишь осознать себя. Но тишина утра уже не принадлежала ей. Кто-то вновь постучал, дверь тихо скрипнула, впуская еще больше света, вместе с ним — голос, вкрадчиво теплый, но в нем уже звучала неизбежность. — Элизабет, ты здорова? Она закрыла глаза. Сделала вдох. Собрала все силы, которые у нее еще оставались, чтобы подняться, чтобы сесть прямо, чтобы выпрямить плечи и улыбнуться так, словно ночь, словно все, что было до нее, растворилось, исчезло, не имело значения. — Да, все в порядке. Отец стоял в дверях каюты Высокий, немного усталый — слишком усталый после всего, что произошло с ними за последние дни. Его взгляд был заботливым, но твердым, в нем читалась не только тревога за нее, но и что-то еще — неотвратимость долга, которую он тоже нес, так же, как и она. — Я… надеялся поговорить с тобой, милая. Он вошёл неспешно, будто нёс на себе груз, к которому ещё не успел привыкнуть. Несколько мгновений стоял у порога, потом прошёл к креслу и опустился, не поднимая взгляда, не находя слов. Её тревога росла от его молчания. — Отец? — тихо сказала она. — Что-то случилось? Он не ответил сразу; пальцы его касались подлокотника, как будто искали ритм для трудного признания. Наконец он произнёс, с трудом, словно каждое слово давалось огромной ценой: — Не знаю, как сказать тебе… Я долго об этом думал, Элизабет. И… принял решение. Она выпрямилась. — Решение? — Этим утром… Он сделал паузу, как будто надеялся, что тишина скажет за него. — …Уильяму Тернеру сообщили его приговор. — Приговор?… Какой? — О смертной казни. Тонкий звон в ушах заглушил слова. Мир вокруг сжался, будто все звуки и краски покинули его разом. — Что… что ты сказал? Элизабет медленно поднялась, не веря, не в силах осмыслить. — Нет… этого не может быть… — голос ее сорвался. — Но почему? Ведь он не преступник, отец! Он… спас меня! Ты понимаешь, что он сделал? Это все было только ради меня!.. Зачем?… зачем ты это делаешь? Ведь он так мне дорог… Он поднял взгляд. В его глазах она прочла то, чего боялась: знание, боль и невыносимое оправдание. Именно поэтому. Но он сказал другое — ровно, как судья, что выносит приговор, которому сам не верит. — Я все понимаю. И тем не менее — он встал на путь пиратства. Так требует закон. Но поверь, дитя мое, — он попытался улыбнуться, но улыбка не родилась, — это для твоего же блага. — Для моего блага? — повторила она глухо, почти с изумлением. — Ты называешь благом то, что губит всё, что мне дорого? Этим решением ты убиваешь не только его, отец. Ты убиваешь и меня. Но мгновение он опустил взгляд. И в душе ее родилось сомнение. — Скажи мне лишь одно: это твоя воля? — сощурившись, прошептала она, — Или же… чей-то приказ? Он замер. Небольшое движение — будто вздох хотел сорваться, но он сдержал его. И, когда наконец заговорил, голос его стал низким, спокойным, почти ласковым, как бывает у человека, примирившегося с неизбежным. — Послушай… Иногда любовь принимает облик жестокости, — сказал он. — Иногда, чтобы уберечь, приходится оттолкнуть. Чтобы спасти — отнять. И даже сделать больно. Тебе не понятно это сейчас, Элизабет, но, поверь… когда-нибудь — ты поймёшь. Она смотрела на него, не двигаясь. Слова его оседали внутри не как утешение, а как тяжёлый осадок, что не рассеивается с годами. И всё же в глубине сознания промелькнуло воспоминание: Пистолет направленный в ее сердце, — и тем самым сохранивший ей жизнь. Опустив плечи, она села на кровать. Отец произнес уже более серьезным тоном: — И вот еще что: до нашего прибытия в Порт-Роял, запомни: ты не должна больше с ним видеться. Это понятно? Я запрещаю. Ты дала свое слово. Коммодор выполнил обещание. Исполни и ты свое, как подобает. Его безупречная репутация на кону. Не стоит его невесте бросать на нее тень, общаясь по вечерам с другим молодым человеком… Я знаю, что вы много виделись с ним раньше. Однако теперь, когда ты обручена, все изменилось. И тебе следует вести себя соответственно. Она не ответила. Он подошёл ближе, будто желая коснуться её плеча, но не решился. — Поверь, — тихо сказал он, — я делаю это лишь потому, что желаю тебе счастья. Дверь закрылась за ним с почти церковной торжественностью — как звук заупокойного колокола. И вновь Элизабет осталась одна. Она сидела неподвижно, чувствуя, как в груди растёт тяжесть — без слёз, без крика. Отчаяние не имело формы, оно просто было — тихое, вязкое, и как туман над утренним морем, бесконечное.

***

К полудню на палубе солнце, уже высоко стоявшее над горизонтом, слепило глаза, но она не сделала ни малейшей попытки прикрыться от его ярких лучей. Вокруг сновали солдаты, кто-то подтягивал снасти, кто-то громко переговаривался, отдавая приказы, но все звуки, все движение корабля казались ей приглушенным шумом, не имеющим к ней никакого отношения. Гул жизни, которая продолжалась, как ни в чем не бывало, отступал перед тяжестью, что сдавливала грудь. Она смотрела в море, туда, где линия горизонта терялась в зыбкой дымке, и ее мысли плыли туда же — далеко, в прошлое, в грезы, которым не суждено сбыться… Вдруг она почувствовала, как кто-то схватил ее за руку. Рывок, и прежде чем она успела что-либо понять, ее увели прочь с открытой палубы, в полутемный закуток между ящиками с припасами, где шум корабля стих, оставляя лишь отголоски волн и шепот ветра в парусах. Она дернулась было, но в следующий миг увидела его лицо и замерла. Сердце пропустило удар. — Уилл… — едва слышно прошептала она, и в голосе прозвучал испуг, но не за себя — за него. — Прости, — он крепче сжал ее запястье, словно боялся, что она просто исчезнет. — Я должен был с тобой поговорить. — Нет… — она резко качнула головой, словно отгоняя мысль о том, что происходит. — Нам нельзя с тобой больше видеться… Она сделала шаг назад, пытаясь отвернуться, но не смогла — в его взгляде было столько отчаянной решимости, что ей вдруг стало страшно за него еще больше. — Элизабет, — он смотрел прямо в глаза, и в этом взгляде было столько боли, что ее собственное сердце сжалось, — Прошу, просто дай мне сказать… — Нет! — голос сорвался, прозвучал громче, чем она хотела. Она сжала губы, перевела дыхание и произнесла ровнее: — Нет… Послушай… Теперь все изменилось. Я выхожу замуж. Ты понимаешь? Он молчал. — Конечно, понимаю… Несколько мгновений он смотрел на нее, будто пытался прочесть что-то между строк, что-то большее, чем она могла сказать вслух. — Я так давно знаю тебя… И с тобой никогда не было просто, — наконец заговорил он, и голос его звучал чуть хрипло, но мягко. — Ты упрямая, своенравная, порой несносная. Иногда — до невозможности. Но под всей этой гордостью и строптивостью… ты самая удивительная, самая сильная, самая настоящая. И самая прекрасная девушка из всех, кого я знал. Ее пальцы дрогнули в его руке. — Уилл… Я не могу… — Она отвела взгляд, в отчаянии сжимая губы. — Я дала ему слово… — Я знаю… — Он кивнул, будто соглашаясь с чем-то неизбежным. — Я не прошу тебя ничего менять. Я не прошу тебя бежать со мной. Я только хотел сказать тебе это. Хотел, чтобы ты это знала… Он медленно разжал пальцы, выпуская ее ладонь. — Я просто надеюсь, что ты будешь с ним счастлива. Вот и все, чего я хочу. Она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. И тут же она замерла, услышав за спиной глухой стук сапог по палубе. В следующую секунду твердый, бескомпромиссный голос нарушил напряженную тишину: — Мистер Тернер. Уилл опустил взгляд, но не обернулся сразу. — Прошу следовать за нами. — голос лейтенанта был ровным, но в нем слышалась едва уловимая нотка довольства. — Приказ коммодора. Два солдата тут же шагнули вперед, беря его под руки, словно опасались, что он попытается сбежать. — Это не обязательно, — сухо бросил Уилл, не сопротивляясь. А Элизабет стояла, сжав руки в кулаки, глядя, как его уводят. Он шел прямо, держа голову высоко, и только по напряжению его плеч можно было догадаться, что в нем кипит злость. Как и в ее собственном сердце. Когда Уилла увели, всё случилось мгновенно — слишком буднично для того, что ломало жизнь. Стража, короткий приказ, звон цепей, шаги, стихшие в коридоре. И только слова «Приказ коммодора» остались звенеть в воздухе, как натянутая струна, не дающая ей дышать. Элизабет обернулась, и взгляд сразу нашёл его — неподвижного, как всегда спокойного, почти безмятежного на залитой солнцем палубе. Свет ложился на его мундир, на резкие линии лица, и всё в нём казалось выточенным из хладной решимости. Её сердце сжалось от этого безмолвного спокойствия. И все внутри взорвалось мощной вспышкой гнева. Она подошла к нему быстро, не замечая ни моря, ни людей вокруг. — Так это вы! — бросила она, и голос её дрожал от ярости. — Это вы отдали приказ! Он повернулся — ровно, без удивления. Секунду молчал, будто раздумывая, стоит ли отрицать. Но ничего не сказал. Молчание — признание худшего рода. — Как вы могли? — воскликнула она. — Уилл спас мне жизнь! Вы же видели! За что вы так с ним? Коммодор стоял неподвижно, как будто слова проходили сквозь него, не задевая. — Скажите хоть слово! — сорвалось у неё. — Неужели вам и впрямь все до такой степени безразлично? Он выдохнул, едва слышно. — Мисс Суонн, это вовсе не моя прихоть… — начал было, но осёкся, будто понял, что любое слово будет лишним. И затем лишь произнес: — Таков закон. Её губы дрогнули, глаза блеснули обидой и отчаянием. — Значит, вы всё тот же, — сказала она, тихо, но в этом шепоте было больше боли, чем в крике. — Всё тот же холодный, безжалостный, бессердечный человек, каким были тогда. Не знаю, на что я надеялась. Сколько бы лет ни прошло — а вы ничуть не изменились. Вы знаете, что сделал Уилл — ради меня, ради всех нас! И несмотря на это вы приговариваете его к смертной казни, будто он последний преступник! Он всё ещё молчал. Только теперь чуть нахмурившись, и взгляд его — тяжёлый, чуть растерянный — был прикован к ней. Но когда она произнесла следующее, что-то в его лице всё же дрогнуло. — Знайте одно. Если бы не моё слово, данное вам… даже будь вы последним мужчиной на свете... Я бы никогда не согласилась выйти за вас. Никогда! Он не пошевелился. Только тень легла на лицо, тонкая, почти неуловимая, как боль, прошедшая сквозь привычное самообладание. В глазах мелькнуло что-то — мимолётное, живое, то, что он тут же спрятал за холодом. — Элизабет… — произнёс он тихо, но она уже не слушала. — Не смейте так меня называть, — сказала она и резко отвернулась. — И не смейте после этого говорить со мной о чести. Она ушла, шаги её отдавались в досках палубы, как удары сердца.

***

В коридоре карцера было душно, пахло солью, старым деревом и чем-то ещё — то ли затхлостью, то ли неволей. И здесь, перед тяжёлой железной дверью, сердце глухо билось в груди. Всё это время она избегала смотреть в его сторону, сидя на полу возле его камеры, прислонившись виском к холодной решётке. В висках пульсировала глухая боль, а внутри словно бы выжгло всё дотла — ни страха, ни слёз, лишь пустота, до того бездонная, что хотелось разом сорваться в неё, не думая ни о будущем, ни о прошлом. — Н-да, ну и ситуация… На деревянном полу камеры, заложив руки за голову, лежал Джек и, казалось, ничуть не беспокоился о происходящем. — Всё это, конечно, очень интересно, — протянул он, не открывая глаз. — Но вот только не понимаю одного: зачем ты мне все это рассказываешь? И почему ты вообще здесь? Хотя могла быть в другом месте… Элизабет поморщилась, как от пощёчины, но не отвернулась. — Было бы гораздо проще, если бы я знала, где моё место, — выдавила она наконец. — Но… — Но ты уже знаешь, — Джек усмехнулся, не меняя позы. — Просто боишься себе в этом признаться. — Всё уже решено, Джек. Моё желание не имеет значения. — Ошибаешься, мисс Суонн. В реальности: это единственное, что имеет значение. Но боюсь, ты поймёшь это, когда станет слишком поздно. А твой благоверный… — Джек! Её голос прозвучал резче, чем она того хотела. Она резко выпрямилась, обхватив пальцами решётку. Он наконец приоткрыл один глаз, взглянув на нее, вопросительно изогнув бровь. — Той ночью, на пути к Исла-де-Муэрте я слышала ваш с ним разговор на мостике, у штурвала. Он хотел сказать мне о чем-то. Ты знаешь то, чего не знаю я. Скажи, о чём вы говорили? Джек вздохнул и, опустил голову обратно на сцепленные пальцы. — Нет, дорогуша, не проси. Этого я сказать не могу. — Почему? — Потому что это будет стоить мне головы даже раньше положенного срока. — Прошу тебя, Джек, — её голос чуть дрогнул. — Я буду его женой. Я должна знать. — Сказал же, не могу. Да и потом… — он посмотрел на неё долгим взглядом без тени насмешки, — Я дал ему слово. Элизабет замерла. — Я тоже, — прошептала она, опустив взгляд. Джек кивнул, словно это что-то прояснило. — Что ж, совет вам да любовь. Надо думать, вашу счастливую свадьбу я уже не застану? Она качнула головой, не поднимая глаз. Он снова откинулся назад, закрыв глаза, спокойно сложив руки за головой. Повисло молчание. Густое, вязкое, пропитанное чем-то невысказанным. Лишь скрип досок да мерное покачивание корабля нарушали его, но внутри неё всё застыло. Она чувствовала эту тишину так же, как чувствовала прохладный металл решётки, к которой прижималась плечом. И вдруг его голос, ровный, задумчивый, разорвал её словно остриё кинжала: — Ты вспоминаешь ту ночь, на острове? Признайся. Она дёрнула уголком губ, отворачиваясь, и усмехнулась, стараясь придать голосу лёгкость: — С чего бы мне её вспоминать? Но он не ответил сразу. Казалось, собирался с мыслями, тщательно подбирая слова. Когда же заговорил, его тон не был ни насмешливым, ни провокационным, каким он бывал почти всегда. В нём звучала задумчивая, почти печальная мягкость: — Тогда ты сказала: «Тебе, верно, невыносимо сидеть здесь, как в ловушке». Иронично, правда? Посмотри на меня теперь. Задумчивым взглядом он окинул решетку своей камеры. Элизабет медленно повернула голову, всматриваясь в его лицо. Джек не улыбался. Он лежал, раскинувшись, запрокинув голову, глядя в потолок, но теперь в его глазах не было ленивой небрежности. Только тихая, почти скрытая усталость. Она почувствовала, как что-то болезненно сжалось в груди. Медленно, с долгой паузой, произнесла: — В этом мы с тобой схожи, Джек. Я в точно такой же клетке, как и ты. Джек вздохнул и, наконец поднявшись, сел, скрестив ноги. — Нет, мисс Суонн, — он чуть подался вперёд, упираясь локтями в колени, и теперь смотрел на неё пристально, внимательно. В темноте карцера его глаза казались почти чёрными. — Разница между нами в том, что когда мы прибудем в город, ты навсегда отдашь свою свободу. А я всего-навсего попрощаюсь с головой. Он сказал это спокойно, с той лёгкостью, с какой обсуждают погоду. Будто давно смирился. Будто уже прожил в своей голове все возможные исходы и согласился с неизбежным. Элизабет смотрела на него, но не видела в его взгляде ни страха, ни отчаяния. Только тихую уверенность человека, который слишком хорошо знает цену всему. В том числе и свободе. — И знаешь, что самое забавное? — он чуть наклонил голову набок, разглядывая её. — Я не хотел бы оказаться на твоём месте. Она чуть улыбнулась, но в этой улыбке не было веселья. — Я тоже, — её голос прозвучал приглушённо, почти шёпотом. — С радостью поменялась бы с тобой местами, если бы могла. Он отвёл взгляд, будто обдумывая её слова. В помещении снова повисла тишина, но теперь в ней ощущалась какая-то напряжённость, невидимая, но ощутимая в воздухе. — Однако до прибытия в Порт-Роял, там, где решится и моя, и твоя судьба, у нас ещё есть один день… — и он поднял на нее глаза, в которых вдруг появилась странная серьёзность, — Смекаешь? Она горько усмехнулась, покачав головой. — Что такое один день? Какая малость. — О нет, — его голос вдруг стал тише, но твёрже, в нём больше не было насмешки, только тихая убеждённость. — Даже один день на свободе… стоит десяти лет, прожитых взаперти. Ты и сама это прекрасно знаешь. Так что меня удивляет, что ты вообще ещё здесь. Она вздрогнула, вдруг осознав, что всё это время не думала о том, что будет дальше. Будто просто шла по течению, позволяя обстоятельствам решать за неё. И только теперь, в этот самый миг, его слова прорвали этот туман, заставили сердце забиться сильнее. Она посмотрела на него — в его взгляде мелькнула знакомая, лукавая улыбка. Та самая, с которой он всегда говорил вещи, больше похожие на вызов. — Иди, — произнёс он, чуть наклонив голову, — и не потрать этот день впустую. Элизабет почувствовала, как её губы дрогнули в ответ, словно сами собой. Эта улыбка была еле заметной, но она ощущалась глубже, чем просто движение губ. В груди зажглось нечто, похожее на решимость. На что-то забытое, но до боли знакомое. И она сорвалась с места.

***

Вечер стоял прозрачный, солнце расплескало свет по мачтам и снастям, делая корабль похожим на призрачный силуэт из сна. Элизабет кралась по палубе, ступая бесшумно, как тень. Лейтенант, дежуривший у трапа, вздрогнул, увидев её. — Мисс Суонн? Что вы здесь… — Где Уилл Тернер? — быстро спросила она, не дав ему договорить. — Его увели несколько часов назад, но в карцере до сих пор его нет. Где он? Тот растерялся, переглянулся с часовым. — Мисс, ему... — наконец ответил он. — Ему была поручена работа. Через несколько минут она уже карабкалась по вантам, цепляясь за верёвки, чувствуя под пальцами холод соли и ветра. Ни страха, ни сомнения — только странная лёгкость, будто всё, что осталось позади, потеряло значение. Наверху, в вороньем гнезде, она увидела его. Уилл сидел, прислонившись к борту, глядя в сторону горизонта, где море сливалось с небом. Он вздрогнул, услышав шорох, и, повернувшись, замер. — Элизабет?.. — удивление в его голосе сменилось тихой радостью. — Что ты здесь делаешь? — Узнала, что ты здесь. Ну и вот.. — Нам ведь… запрещено встречаться. Она улыбнулась — устало, но искренне. — У меня остался лишь один день на свободе, — сказала она, садясь рядом. — Я решила, что проведу его так, как сама захочу. И… плевать на правила. Он рассмеялся, тихо, с облегчением. Ветер шумел в снастях, и казалось, будто мир сузился до этого крошечного пространства — качающейся корзины над бездонной водой. Под ними шумело море, где каждая волна напоминала дыхание свободы. Некоторое время они молчали. Элизабет смотрела вдаль — туда, где серебряная дорожка солнца расстилалась по воде, как путь, ведущий в иные земли. — Знаешь, когда-то, — сказала она вдруг, — я мечтала стать капитаном своего корабля. Он улыбнулся, глядя на неё сбоку. — Правда? Так могло бы быть. — но тень мелькнула на его лице. — Но теперь уже… это вряд ли возможно. Хотя, думаю, я знаю, почему ты согласилась выйти за него. Он знатен, богат. Я бы никогда не смог дать тебе того же. Она повернулась к нему, в глазах вспыхнула решимость. — Дело не в этом. Пауза. Голос её стал тихим, почти шепотом: — Я сделала это затем… чтобы он помог спасти тебя. Уилл долго молчал, будто не веря в услышанное. — Что?.. Потом выдохнул — коротко, с болью. — Элизабет, зачем… Зачем ты это сделала? Твоя свобода — не предмет сделки. Твоё сердце принадлежит лишь тебе. Он говорил негромко, но в каждом слове чувствовалось отчаяние. Затем опустил взгляд. — Я бы с радостью принял свою смерть на Исла-де-Муэрте, если бы знал, что взамен ты будешь свободна и счастлива… Она посмотрела на него — долго, задумчиво, с какой-то мягкой тоской. — Но я счастлива, — сказала она. — Сейчас. Он улыбнулся, грустно, будто в её словах слышал и правду, и ложь. — Сейчас. А завтра тебя выдадут за того, кто тебя не любит, — тихо сказал он. — Кто женится на тебе лишь ради положения, ради связей твоего отца. Подумай, Элизабет. Разве это то, о чём ты мечтала все эти годы? Она отвела взгляд, глядя вниз, где море мерцало под заходящим солнцем. — Ты не знаешь, о чём я мечтала все эти годы, Уилл, — произнесла она после долгого молчания. Он посмотрел на неё внимательно, и в его взгляде было что-то решительное, живое. — Мой приговор уже подписан окончательно. Но твой — еще нет, — сказал он. — И для тебя еще не поздно. Но твоя судьба в твоих руках. И решиться и сделать этот выбор ты должна сама.