Глава 2: "Корни памяти".

Глава 2: «Корни памяти» ---       Ночь в тихом Заречье дышала тленом крапивы — травы, что на болотах растёт лишь там, где земля выжжена до черноты. Анна сидела у окна, цепляясь за подлокотник кресла каждый раз, когда местный лёгкий осенний ветер на улице нёс сладковатый запах палёной бересты, словно кто-то вязал веники для мёртвых рядом с её деревянным одноэтажным домом, покрашенным в зелёный цвет. Это запах палёной древесины вился за девушкой с детства, сколько она себя помнила, пропитывая даже чай с мятой. В ушах звенело: то ли от тишины, то ли далёких отголосков смутных криков, тонувших в рокоте речных волн неподалёку от её дома.              На её столе лежал рисунок из анонимного письма, отданного новой учительнице директором школы ранее. Чёрная меловая доска с рунами напоминала «зерцало» — обрядовое стекло, через которое ворожеи видели Навь. Молодая девушка провела тонким бледным указательным пальцем по руне «Велес», и оказалось, что под первым слоем черного цвета нарисованной меловой доски было что-то спрятано. На стёртом крае проявились белые узоры, сплетённые в нечто, напоминающее чешую Жижы — огненного змея из бабушкиных сказов. Каждый образ, казалось, взывал к чему-то отдалённо знакомому, но молодая учительница начальных классов не могла вспомнить, к чему.              «Трижды спроси у пепла…» — прошептал ветер в щель в раме, но его тихий шёпот утонул в гудении работавших в доме электрических приборов. Брюнетка не успела понять, о чём же она должна "спросить пепел".              ---              Утром на уроке Анна Маркова поздоровалась с детьми, собрала их “за круглым столом” и разложила перед второклассниками на старенькой деревянной парте потрёпанные временем «дары земли», взятые из подвала школы (местного склада дидактических материалов учителей школы, сохранившего со времён существования Советского Союза): глиняный свисток с трещиной (чтобы звать дождь), пучок «царь-травы» (полыни, что кладут под порог от лихоманок) и куклу с опалённым лицом.       — Это наше прошлое, — объяснила девушка детям, избегая слова «предки». - Давайте дадим ему голос.              Черноглазая Катя Воронцова любопытно поднесла куклу к носу:       — Анна Степановна, эта игрушка пахнет, как у моей бабушки в бане после «Чёрной четверти» — когда она дымит можжевельником, чтобы прогнать кикимору.              Кареглазый Сёма Крылов, не отрываясь от тетради, чертил в ней «тройчатку» — три спирали, сплетённые в щит.       — Раньше колокол звонил только тогда, когда Волчий день наступал, — пробормотал светловолосый мальчик про себя. — Теперь беда прячется в нас самих.               Анна сглотнула неожиданно образовавшийся комок в горле. В дальнем углу класса, за занавеской с вышитыми «глазами Рода», казалось, быстро промелькнула смутная тень — рогатая, как Туро́в лик на свадебных прялках.              ---              После уроков учительница спустилась в подвал с ярким ручным фонарём в руках, чтобы убрать «дары земли» обратно на склад для будущих уроков. Воздух был густ от полыни и гудел от «стрекота сверчков» — так старики называли шелест пепла в запечатанных кувшинах. Мягкий жёлтый свет от фонаря выхватил в темноте сундук с клеймом: «Змеевикъ. 1985». Внутри него лежали три вида вещей:       - Местные стихи-заклички на обгорелой бумаге: «Раз, два — Мара ступает, три, четыре — Жижа вбирает чистоту» (последнее слово было выскреблено ножом поверх других букв).       - Посох-триглав — дубовая ветвь с тремя сучьями, обмотанными змеиной кожей. На коре — зарубки в виде связки рун: «Чур-Велес-Мара».       - Фотография с обугленным краем: дети в «рубахах смертных» (белых, с красной вышивкой по подолу) стоят вокруг кострища. Лица стёрты, кроме девочки, держащей «стригу́» — куклу с пустыми глазницами, которую бросали в огонь на Радуницу.              «Лиза…» — брюнетка неосознанно протянула тонкие бледные пальцы, чтобы коснуться снимка, и в висках у неё застучало продолжение местной детской считалочки:              «Пять, шесть — нить рвётся,       Семь, восемь — Жар вернётся…»              Девушка отшатнулась в испуге, нечаянно задев рукой полку. На землю упала глиняная урна с почерневшими от времени и загрязнений окружающей среды разнообразными засушенными растениями. На боку урны — ручная подпись резким мужским почерком: «Душистые травы. Завод №2. 12.09.1993».              ---              Геннадий Петрович Сомов, руководитель кружка краеведения школы, появился в дверях подвала, его тень заплясала на стене, как «Ночница» на стоге сена.       — Ищете историю, Анна Степановна? — мужчина сорока лет на вид легонько встряхнул урну, и пепел завертелся, словно метель на Юрьев день. — История здесь дышит. И иногда... Кашляет. Тут находится память — как березовик в трухлявом пне: выглядит целым, а чуть тронь — рассыплется.              — Что здесь произошло в 1993-м? — Анна спросила тихо, заметив, как слегка сутулый мужчина задумчиво провёл пальцем по надписи, оставив смазанный след в толстом слое пыли.              — Дети играли в прятки, — хрипло рассмеялся Геннадий. — Спрятались так, что даже Мара не нашла.              Его чёрные рабочие сапоги зашаркали к выходу, вскоре затихнув в коридоре, а под урной Анна нашла засушенный цветок папоротника с подписанным клочком тетрадного листа: «Спроси Катю про коня с угольными глазами».              ---              Вечером, разбирая тетради учеников, учительница начальных классов услышала скрип половиц и стук в свою дверь. На пороге стояла сонная Катя с листком, испещрённым нарисованными «дорожками» — узорами, что вышивают на покровцах для умерших. Каштановые волосы второклассницы были растрёпаны спросонья. - Анна Степановна, мне приснилась огненная лошадь. Грива у неё — как дым, а в глазах горят раскалённые угли. Она просила передать слова: «Три зерна для трёх… пахарей».              Когда девочка передала рисунок на “дорожках” учительнице, женщина увидела на нём изображения трёх коней:       - Чёрный с глазами-рубинами (над ним — руна «Мара»).       - Белый с гривой из инея (руна «Чур»).       - Рыжий со змеиным хвостом (руна «Велес»).              — Они ищут тех, кто помнит. Тех, кто прячет. Тех, кто... — второклассница вздрогнула, услышав за окном учительницы вой ветра. — Анна Степановна, а вы тоже видите их?              За окном, в воде, покрывшейся «соровицей» (ржавой плёнкой, что предвещает мор), отражались три фигуры: директор с посохом в руках, Геннадий с урной и девочка, держащая «куклу-перевёртыша» (белый лик спереди, чёрный — сзади).              ---              Ночью Анна проснулась от ядрёной вони «горелой пакли» — так пахло в детстве, когда взрослые конопатили щели перед зимой. На стене висел её яркий жёлтый фартук, разрезанный «жнецом» (серпом с зазубренным лезвием). На груди — нарисованный ожог в виде «перекрёстной стрелы» (знак Мары-пряхи), а на полу лежала оброненная записка, написанная небрежным почерком: «Урок первый: память горит медленно».              Внизу, у реки, завывала «ветровая труба» (железный остов завода), но колокол у школы молчал. Его язык украли ещё в прошлом году.