Часть 1. Приют у матери

      Дома имеют удивительное свойство накапливать энергию жильцов. Заходя внутрь, всегда можно понять, какой человек в нём живёт: добрый или корыстный, простой или задумчивый и «сложный», перфекционист или бушующий художник. Возможно, уловить все нотки характера не получится сразу, потому что их видно по мелким деталям. Например, по расположению любимой кружки: у людей, особо увлечённых своей работой, она красуется на рабочем столе. По фигуркам, статуэткам или постерам сразу видно преданных фанатов творчества других людей. По степени чистоты… Определить всё не так просто.       Если провести небольшой опрос, то даже ребенку легко узнать, что люди не любят убираться. Но для своего дома наведение чистоты многие считают приятным занятием. Дома могут и будут меняться под своего владельца. Это очень легко заметить по внезапному желанию поменять обои, переставить мебель или купить новую. Для Мэйв дом тоже изменился.       Первый раз он поменялся, когда она его купила. Тогда начался крупный ремонт на немалые накопления работницы, принесший ей ровно столько счастья, сколько случилось внеплановых трудностей и проблем. Тем не менее гнездышко стало уютным. Второй раз дом дополнился сестрой девушки. Он изменялся под влиянием её характера, привычек и вещей, которые с собой приносила Майя. Совсем скоро жилище превратилось в родное место, готовое отдавать старания сестёр.       Если Мэйв купила здание и оформила его по стандартам неплохих домов, то Майя привнесла особенную «светлость» и уют в интерьер; и сделала она это настолько профессионально, что гости могли сказать: «Здесь живут люди с хорошим вкусом!». Эта трансформация была лучшей, по крайней мере, по сравнению с остальными. И Мэйв всегда так думала. Она закрыла глаза, погружаясь в воспоминания. Младшая сестра распространяла свою несерьезную искру повсюду, даже когда ей исполнилось двадцать два, а что делала Мэйв Уолкер?       Она действительно умела творить, но только по стандартам. Изобретать интерьер строго по инструкции, ремонт — так, как написано в книжках, несмотря на то, что внутренняя отделка помещений являлась довольно креативным делом. Возможно, ей что-то и не нравилось в ребячестве Майи, однако всё было лучше третьего изменения. Её дом опустел. Он будто потемнел изнутри не только в переносном смысле, но и в прямом. Яркая одежда исчезла. Обои приобрели тёмный оттенок. Занавески почти всегда пребывали в закрытом состоянии, поддерживая стабильный полумрак. Здание во владении Мэйв покрылось запустением вперемешку с тонким слоем пыли.       ГУ-У-УЛ!       Яркий свет ослепил её на несколько секунд, и Уолкер выкрутила руль вправо. Оглушительный стук сердца в висках и гудки остальных немногочисленных автомобилей преследовали её ещё пару минут. Повезло, что старый Шевроле Каприз не влетел ни в фуру на встречном движении, сигнал которой вывел её в реальный мир, ни в машины на полосе, принявшей её средство передвижения.       — Ещё рано, ещё… — прозвучал тонкий голос, приправленный нотками истерии. Дрожащие руки бездумно вели автомобиль по дороге, а спёртый воздух в салоне постепенно начинал душить её.       Открыв окно, она как назло остановилась по приказу красного сигнала светофора: позднее время сделало свою работу хорошо и убрало почти все машины с улиц, но он всё равно работал (к сожалению, впустую). Слёзы под его светом казались кровавыми. Вытерев щёки тыльной стороной ладони, Мэйв свернула с едва освещенного шоссе, ведущего к её жилищу, и направилась к невзрачной квартире в светло-сером спальном районе.

***

      Железная дверь перед ней открылась после нажатия на звонок. Пожалуй, в последнее время она открывалась слишком часто для Мэйв. Женщина на пороге выглядела уставшей, и девушка почувствовала укол совести за то, что совсем забыла глянуть на время. Нужно было ехать в отель…       — Чего стоишь? Заходи, — сказала она, тяжело вздыхая, и отошла в сторону — не слишком далеко, но и не близко — так, чтобы пропустить Мэйв и закрыть за ней дверь.       — Привет, ма, — Уолкер шагнула на протоптанный ковёр. Затем она перешла на аккуратно уложенный ламинат — её рук дело — с годами выцветший на солнце, и разулась.       Внутри пахло смесью слегка горьковатых специй, и запах из-за своей обильности скопился в переносице. Температура была выше обычной на несколько градусов, что заставило девушку оставить пальто на крючке. Она прошла немного в зал и села за небольшой столик с двумя пустыми тарелками.       — Виделись уже.       Мэйв взяла много черт от «ма». С детства ей каждый считал своим долгом напомнить, что худое лицо с зелёными глазами или её волнистые коричневатые волосы так похожи на мамины. А от папы… От папы девушка взяла нос с небольшой горбинкой и ещё пару черт лица, но это всё по рассказам ма. Вживую она его не видела, хоть и интересовалась почему.       Всякий раз всматриваясь в её, Уолкер убеждалась, что похожи они только внешне. Характер имелся разный, поведение тем более; даже печали они переживали по-своему.       — Не забыла, что будет завтра? — непринужденно спросила женщина, принося на стол форму с недавно испечённым туртьером, и, отрезав кусочек, положила его в тарелку Мэйв.       — Помню. Годовщина.       — Помнить одно дело, — она выделила и себе порцию, убрав после этого блюдо на кухонный стол. Белый, но заляпанный от множества готовок, фартук опустился на крючок возле полотенец, и только после этого ма позволила себе сесть за стол со своей дочерью. — Цветы нужно принести, что ли. Или хоть помянуть. Уже год её нет…       — Ма, давай будем говорить о плохом завтра, — Мэйв приступила к трапезе, но услышав, как голос женщины дрогнул в преддверии слёз, спешно прибавила. — Сейчас голова совсем не варит.       — Знаю, знаю. Ну, я пойду спать, — она встала со стула, не просидев и минуты, пряча лицо от девушки.       — Ты же не съела ничего.       — Завтра съем.       Картинка в голове сложилась — ма не ждала её. Она готовила «праздничное» блюдо для поминального обеда с кем-то, а может, даже завтрака, поскольку тарелки уже стояли на столе.       Пирог получился сухим, но желудок Мэйв был рад и этому. Неприятные мысли заедались им просто потому, что мозг переполнился размышлениями. Она почти умерла сегодня.       Возможно, когда-нибудь ей не повезет, и ма станет хоть капельку счастливей. Женщина вела себя так, будто Уолкер не понимала, что она думала о Мэйв. Не живёшь дома. Ночуешь где попало. Постоянно о Майе только и думаешь. Чем-нибудь полезным бы занялась!       Но дочь прекрасна всё знала.       Туртьер закончился слишком быстро, и девушка встала, забрав тарелку ма с собой. Пустая посуда отправилась в раковину, а чаша с пирогом — в холодильник.       Прохладный ламинат кухни сменился тёплым ворсовым ковром. Он приятно щекотал стопы, пока девушка не села на кровать, возле которой образовался незастеленный участок деревянного пола. Ноги вновь замёрзли. Уолкер дрожащими руками расстёгивала рубашку и быстро снимала с себя одежду, чтобы затем лечь в кровать.       Год. Прошел целый год, как дом потерял жильца. Тёплое одеяло приняло Мэйв и обняло со всех сторон, но ей до боли хотелось, чтобы её обняла Майя. Веки плавно опустились, погружая зрение во тьму. Её светлый, словно лучик, силуэт всё ещё плавал в памяти, помеченный биркой «живая». Разум занимался самообманом, подсаживаясь на это деяние, как на тяжёлый наркотик. Зелёные глаза сестры смотрели прямо Мэйв в душу, а лёгкая улыбка растапливала сердце.       Как же это было сложно — смириться. Принять, что кого-то нет и не будет в живых. Вместо этого…       — Ох! Майя… — девушка дёрнулась, просыпаясь в холодном липком поту, и глубоко вздохнула. Ночь прошла быстро, и, казалось, будто она вовсе не спала, а только лишь думала и думала.       В этом жилище не было плотных штор, поэтому лучи солнца спокойно пробивались сквозь них и неприятно слепили сетчатку. Мэйв зажмурилась, понимая, что нужно вставать: настенные часы показывали пятнадцать минут одиннадцатого, внутреннее «я» кричало о наступающих встречах. Тело сдалось, поднимаясь с кровати, и мгновенно покрылось мурашками. Холодный осенний ветер снаружи явно постарался, чтобы заморозить квартиру изнутри.       Крепкий горький кофе и едва тёплый душ более-менее освежили Уолкер, отогнав оставшиеся обрывки сна. Голова постепенно стала соображать в правильном направлении.       — Ма? — негромко крикнула она, нахмуривая тёмные брови, и только потом увидела записку, прикреплённую магнитами-буквами к холодильнику:       «Уехала на работу. Не забудь про Майю».       Что ж, Мэйв предполагала, что утро годовщины пройдет по-другому. Ма встретит её, печально обнимет, и, тяжело вздохнув, пригласит на вчерашний туртьер. Тогда-то они и смогли бы поговорить о замысле Уолкер.       Тем не менее, женщина предпочла обычную размеренную рутину своего крохотного офиса, где она, сгорбившись, печатала отчёты для невзрачной компании, название которой Мэйв не то, что не могла, просто не хотела запоминать.       — Ну и чёрт с ней, — фыркнула девушка, оглядывая комнату. — Где мой телефон?       Кое-как привыкнув к холоду, а перед этим накинув свою рубашку на плечи, она прошлась по всему дому. Уолкер искала везде, от кухни и до самой ванной. Телефон нашёлся именно там, где она его оставляла — в кармане клетчатых штанов.       На самом деле, ей никогда не нравилась эта одежда. Девушка предпочитала удобство красоте. Но в компании требовали надевать «что-нибудь более официальное» хотя бы на встречи с клиентами, поэтому Мэйв пришлось подчиниться.       С сегодняшнего дня она взяла отпуск, и у Уолкер появился выбор в плане одежды.       — Неплохо, — произнесла она себе под нос, покрутившись перед зеркалом, и концы атласной юбки изящно подлетели вверх. Потом девушка вспомнила о холоде за окном и сменила наряд на более тёплый. И тёмный.       Телефон зажужжал тогда, когда Мэйв уже накидывала на себя пальто и обматывала шею коричневым шарфом. Девушка открыла раздел «сообщения» и стала нажимать на изрядно стёршиеся кнопки. Её ответ был краток: «Да, буду», после чего она покинула квартиру матери.       Остывший за ночь салон Шевроле с некой грустью принял Уолкер, из-за чего она поёжилась. Знакомый запах обивки и металла напоминал ей о каждодневной обыденности жизни. Ключ сразу же отправился в замок зажигания. Автомобиль завёлся, хоть и не сразу, и шумный двигатель стал усладой для ушей.       Мэйв осмотрелась, ступив на тротуар, и захлопнула дверь машины. Неподалёку располагался ларёк с цветами и тусклой вывеской. С самого детства девушки, старушка заправляла этим местом, от чего даже напрашивался вопрос: а она вообще умела стареть? Тем не менее бабушка делала сёстрам Уолкер скидку, когда те приходили покупать ма ее любимые пионы. Мэйв никогда бы не подумала, что ей придётся покупать цветы… На такой день.       — Здравствуйте, — молодой голос отвлёк продавщицу от наведения порядка, и она обернулась к Уолкер. — Мне шесть белых альстромерий, пожалуйста. И завяжите их лентой.       — Доброе утро, Мэйви. Конечно, сейчас, — тихо ответила старушка, пока девушка повернулась к ней боком, наблюдая за своей машиной. Утро было слишком позднее, чтобы улицы переполнялись ранними пташками — офисными работниками; и слишком раннее для прогулки пеших, но безопасность за свою собственность Мэйв всё равно чувствовала относительно слабо. — Вот, держи.       Небольшой букетик отправился прямиком в руки Уолкер, и она отдала деньги.       — Спасибо вам, — она кивнула и пошла к Шевроле.       — Пожалуйста, Мэйви, заходи ещё.       Кладбище находилось недалеко от спального района ма, ближе к окраине города. Иногда Мэйв казалось, что такое расположение выбиралось властями не случайно, ведь Кельд являлся городом-достопримечательностью Канады, и туристам не обязательно было видеть малые мраморные монументы с выгравированными на них именами и фамилиями. Люди скучали и тосковали тихо, вдалеке от веселья центра, чтобы не портить здешнее настроение. И от этого на душе у Уолкер бушевало непонимание: веселились все вместе, а грустили по отдельности. Неправильно всё как-то.       Крепче сжав руль, девушка прибавила газу и выехала на широкополосное шоссе. Оно вело далеко за город, но стоило ей проехать от силы четыре мили, как показался сосновый лес, возле которого из земли торчали мемориалы — единственное, что оставалось в память от людей — отчасти покрытые полусгнившей осенней листвой. Для немногочисленных посетителей существовала даже парковка, рассчитанная всего на десять-пятнадцать автомобилей. Сегодня Мэйв была единственной посетительницей сего места.       Повернув ключ против часовой стрелки, девушка заглушила двигатель, всё ещё не отпуская руль. Ей было слишком страшно увидеть знакомое лицо на чёрно-белом посмертном портрете, освежить память, вновь запомнить мелкие морщинки и ямочки, которые выцвели из «фотопленки» мозга.       Коричнево-кремовый салон автомобиля успешно создавал зону безопасности, в которой Уолкер привыкла находиться. Но ей нужно было принять действительность: Майи больше нет. Или хотя бы отнести альстромерии.       Дверь с небольшим щелчком открылась и выпустила девушку наружу. Ботинки опустились на хрустящую листву и зашагали на привычное место возле громадной сосны.       — Привет, сестрёнка, — тихо поздоровалась Мэйв. Она присела на корточки, оставляя белые цветы у подножия памятника.       Майя Уолкер. Пятнадцатое июля одна тысяча девятьсот восьмидесятый год — двадцать девятое октября две тысячи третий год. И эпитафия, полностью соответствующая её характеру: «Я любила вас. Надеюсь, вы относились ко мне так же».       — Прошёл уже год, представь. Целый год… Я очень скучаю по тебе, — девушка опустила глаза, разглядывая появившийся мох на основании каменной плиты. — Полиция до сих пор молчит. Они не делают ничего, чтобы раскрыть, кто это сотворил с тобой.       Голос Мэйв дрогнул, прозвучав на пару тонов выше, и она помотала головой, почти захлебываясь в обиде. Внутри грудной клетки печаль смешивалась с холодной ненавистью к преступнику, который всё ещё ходил на свободе. Нечестно. В её голове крутился вопрос: почему кому-то было дозволено совершать преступления и не нести никакой ответственности?       — Прости меня. Если бы я пришла чуть раньше с работы… — Уолкер сглотнула. Она подошла ближе и села на колени, обнимая холодный монумент. Пыль и песок с него неприятно хрустели, соприкасаясь с одеждой, и оставались на ней серым следом. — Прости, Майя. Прости…