Зейд.

Я сидел в Мустанге, пальцы по привычке барабанили по рулю, взгляд не отрывался от экрана ноутбука. Камеры, которые я давно поставил в их доме, передавали отчетливое изображение. Отец снова орал на нее. Лилит стояла, опустив голову, кулаки сжаты, плечи напряжены. Её мать как всегда молчала, делая вид, что ничего не происходит. Я видел это каждый день. Слушал каждый их гребаный диалог, в котором её обвиняли, втаптывали в грязь. И каждый раз мне хотелось разнести этому ублюдку череп, чтобы он замолчал навсегда. Я думал, как заставить её уйти оттуда. Как сделать так, чтобы она сама сбежала, не подозревая, что все это было моей работой. Вариантов было много. Манипулировать ею? Напугать? Создать ситуацию, при которой ей просто не останется выбора? Но она уже на грани. Её нужно только подтолкнуть. На экране Лилит дрогнула, метнулась к лестнице и скрылась из поля зрения. Я прищурился. Что-то изменилось. В ту же секунду камера зафиксировала, как мать тихо выходит из их спальни и крадется вслед за ней. Это меня заинтриговало. Резкий сигнал вывел меня из размышлений. Низкий, раздражающий писк. Я нахмурился, перевел взгляд на экран ноутбука. Трекер, установленный на байке Кая, загорелся красным. Байк двинулся. Я прищурился. Этот мотоцикл до сих пор стоял в гараже их дома, запертый, покрытый пылью. Кай в тюрьме. Значит, либо кто-то угнал байк, либо… Я быстро пробил местоположение. Лесной массив. Кто-то увез его туда. Пальцы скользнули по клавиатуре, переключая камеры. Вот он — выезд из гаража. На экране мелькнула темная фигура. Лилит. Я смотрел на экран, наблюдая, как метка трекера медленно движется по карте. Байк ушел. Но я не двинулся с места. Не сейчас. Лилит была в безопасности. Достаточно далеко от этого дома, чтобы наконец вдохнуть полной грудью. А вот ее отец… Я медленно потянулся к бардачку, доставая тонкие черные перчатки. Натянул их, чувствуя, как привычно сжимаются пальцы. Этот ублюдок слишком долго оставался безнаказанным. Я откинулся на спинку сиденья, наблюдая за окнами дома. В одном из них мелькнула женская фигура—мать Лилит. Замерла у стекла, всматриваясь в темноту. Ты ведь знала, да? Ты знала, как он с ней обращался. И ничего не сделала. Я щелкнул зажигалкой, глядя на пляшущий огонек. Теперь уже поздно. Я приеду за Лилит. Но сначала я позабочусь о том, чтобы ей было некуда возвращаться. Я вышел из машины, разминая шею и плечи, полный решимости закончить это дерьмо. Ступил на крыльцо и достаточно громко постучал. Дверь открылась, и на пороге появился тот, кого я так хотел видеть. Грузный мужчина с опухшим от алкоголя лицом, тяжелым взглядом и вечно недовольной гримасой. Я едва сдержался, чтобы не скривить губы от отвращения. — Добрый вечер, — я сунул руки в карманы, всем видом изображая расслабленность. — Меня зовут Джексон Уэллс. Я детектив. И… друг Кая. Его брови поползли вверх. — Друг Кая? — Да, старый друг, — я сделал паузу, оценивая, как он напрягся. — Можно войти? Хотел бы поговорить. Он колебался. Я чуть прищурился, будто давая понять, что мне не терпится задать парочку неудобных вопросов. И он сделал ошибку. Отступил вглубь дома. — Заходите… детектив. Как только я переступил порог, маска детектива слетела. Я резко захлопнул дверь, не давая ему даже пикнуть, и впечатал его в стену. Мгновение — и мое предплечье вдавило его горло, не давая дышать. — Ты даже не представляешь, как я рад, что ты впустил меня, — прошипел я, наблюдая, как страх проступает на его лице. Он захрипел, пытаясь оттолкнуть меня, но я надавил сильнее, чувствуя, как его кожа нагревается под моим захватом. — Ты ведь даже не знаешь, кто я такой, да? — Я чуть ослабил хватку, давая ему возможность глотнуть воздуха. — А стоило бы. Он дернулся, но я схватил его за волосы, дернул назад и швырнул в кресло. — Где она? — спросил я холодно. Он затрясся. — Я… я не знаю! — Не ври мне. Я склонился ближе, обхватил его лицо ладонью, сжимая щеки так, что его губы сложились в жалкую гримасу. — Ты ведь знаешь, как я поступаю с теми, кто мне врет? Он дико замотал головой, и я улыбнулся — о, наконец-то он понял, с кем имеет дело. Я медленно вытащил нож из кармана, провел пальцем по лезвию, наслаждаясь тем, как страх заплясал в его глазах. — Я… я ничего не сделал! — прохрипел он, пытаясь отстраниться, но я вдавил его глубже в кресло, одним движением зажав его голову между своими пальцами. — Ничего не сделал? — Я криво усмехнулся, склонившись ближе. — Ты просто каждый день втаптывал ее в дерьмо, так? Орал на нее. Унижал. Делал так, чтобы она чувствовала себя виноватой за то, что случилось с Каем. Его губы дрожали, но я не дал ему ответить — просто поднес нож к его уху и чуть надавил лезвием. Он взвизгнул, дернулся, но я крепко его держал. — Тише, тише, — пробормотал я, словно успокаивал ребенка. — Если будешь дергаться, я могу случайно… — я чуть повел лезвием, чувствуя, как кожа под ним поддается, — …отрезать тебе ухо. — Пожалуйста… — он всхлипывал, а я лишь сильнее ухмыльнулся. — О, теперь ты знаешь, что такое просить, да? — Я склонился к его уху, почти ласково прошептал: — А когда она просила, ты ее слушал? Он зажмурился, лицо исказилось от ужаса. Я надавил сильнее, чувствуя, как кровь теплым ручьем побежала по коже. — Знаешь, — задумчиво протянул я, изучая, как лезвие медленно рассекает его плоть, — я ведь могу оставить тебя живым. Правда, без одного маленького кусочка. — Н-нет, пожалуйста… — Тогда тебе очень повезет, если я передумаю. Но пока я передумывать не собирался. Я не торопился. Наслаждался моментом. Кровь тонкой струйкой стекала по его шее, он дрожал, как крыса, загнанная в угол. Я чуть склонил голову, разглядывая, как кожа под лезвием расползается, как напрягаются жилы на его шее. — Пожалуйста… — он задыхался, слюна стекала по его губам, лицо побелело. Я наклонился ниже, почти ласково провел пальцами по его другой щеке, как будто утешал. — Давай так, — я убрал нож, кровь тут же потекла быстрее. — Дам тебе шанс. Он дернулся, задышал чаще, губы забегали, наверное, хотел сказать «спасибо», но я не дал. — Ты сделаешь все, как я скажу, и, возможно, я оставлю тебя живым, — я медленно обошел кресло, в котором он сидел, не сводя с него взгляда. — Или же мне придется заняться тобой… основательно. Я слышал, как он сглотнул. — Ч-что… что ты хочешь? Я усмехнулся. — Для начала… — Я провел пальцем по его плечу, сжимая мышцы так, что он вздрогнул. — Ты забудешь, что у тебя была дочь. Он застыл. — Ч-что? — Забудешь. Исчезнешь. Я наклонился, почти касаясь губами его уха. — Или… — Лезвие вновь мягко скользнуло по его коже, — …я закончу начатое. Он затрясся еще сильнее, дыхание сбилось. Я мог чувствовать, как в нем борется страх и злость, как он хочет, но не может пойти против меня. — Ты… ты просто так не можешь… Я не дал ему договорить. Врезал кулаком в челюсть так, что голова мотнулась в сторону. — У меня нет «не могу». Есть «хочу» и «делаю». Он застонал, сплюнул кровь, но я видел: он понял. Понял, что выхода у него нет. Он смотрел на меня снизу вверх, как побитая псина — слюни, кровь, мокрый взгляд, полный мольбы. Руки тряслись, подбородок дрожал, словно пытался уцепиться за свою последнюю крупицу достоинства. Напрасно. Здесь, в этом доме, в эту ночь — достоинство умерло первым. — Ты знаешь, за что, да? — тихо, почти ласково произнес я, склонившись рядом. — За то, что орал на неё. За то, что унижал. За то, что коснулся её, ублюдок. Мужик мотал головой, едва не рыдал, но я уже не слышал. Всё внутри меня пело — то мерзкое, хищное пение, что всегда звучало, когда на руках была чужая кровь и власть. — Тебе не нужно ухо, если ты не умеешь слушать, — сказал я спокойно и, прежде чем тот успел вскрикнуть, одним уверенным, жестким движением отсёк мочку. Крик, как нож, прорезал тишину дома, но я лишь улыбался, глядя на то, как тот давится собственной болью. — Плачь тише, а то мать проснётся, — бросил, вытирая нож об его рубашку. Встал. Спокойно, размеренно, будто вышел из душа, а не из мясорубки. В этот момент у меня не было цели «исчезни». Нет. Я сам всё исправлю. Я — контроль. Я — решение. Я — кара. — Если ты её найдешь, ты умрешь. Медленно. Понял? — спросил, уже направляясь к выходу. — Д-да… — прохрипел тот сквозь слезы. — Ты и так мертв. Просто ещё не понял. Захлопнув дверь за собой, я вдохнул ночь. Тихую. Пропитанную дымом, кровью и свободой. Я достал телефон и открыл карту. Мотоцикл ушёл далеко. Уверенно. Без остановок. Проклятая девчонка знала, куда ехать. Усмехнувшись, я вернулся в машину, включая зажигание. — Ну что, птичка, сыграем в прятки? Я вжимал педаль газа в пол, будто хотел вдавить её в самое днище машины. Мустанг зарычал, срываясь с места как зверь, почуявший запах крови. Ночной Чикаго остался за спиной — асфальт, фонари, чужие жизни. Всё, что имело значение сейчас — это точка на карте и девчонка, которая уехала, будто спасалась, хотя даже не знала, от кого на самом деле стоит бежать. Отслеживал сигнал, что плыл по трекингу, как нить Ариадны — тонкая, почти обрывающаяся, но всё же ведущая туда, где прячется моя маленькая одержимость. Я вспоминал её лицо — выцарапанное из камеры в зале суда, с мокрыми ресницами, трясущимися губами и тем особым выражением в глазах, которое мгновенно всосалось в мое нутро. Такая боль, такая растерянность. Такая… чистота. Как будто среди всей этой тухлой, прожжённой насквозь мразоты — она была одна на всю планету, настоящая. — Ты моя, — выдохнул я себе под нос, — даже если пока не в курсе. На повороте скинул скорость, глядя на трекер. Я знал лесной массив, знал те края — и знал, куда можно укатить, если не хочешь, чтобы тебя нашли. — Старый дом, да? — усмехнулся. — Чёртова ностальгия. Сбросил передачу, тормознул у кромки леса и заглушил двигатель. Темно. Тихо. Слишком идеально, чтобы не насторожить. Но я любил тишину. В ней лучше слышно страх. Вышел, не торопясь. Сигнал шёл с другого конца массива, ближе к старому дачному сектору — почти заброшенному. Пошел пешком, под ботинками хрустела хвоя и ветки, воздух был сырой и пах свободой, как перед грозой. А потом я увидел дом. Тот самый. Полузабытый, обшарпанный, но с горевшим тусклым светом на втором этаже. Где-то внутри она. С рюкзаком, наверняка дрожащая от холода и мыслей. И понятия не имеет, что за ней уже пришли. — Нашёл тебя, Лилит, — шепнул и, чуть склонив голову, хищно усмехнулся. — Теперь ты далеко не уедешь. Я вернулся к Мустангу, как возвращаются к оружию. Открыл дверь, сел, провёл ладонью по рулю, будто гладил зверя перед охотой, и завёл мотор. Глухой рык прокатился по лесной тишине, и я даже не подумал сбавлять обороты — наоборот. Знал, она услышит. И пусть. Это и было нужно. Подъехал не вплотную — достаточно, чтобы свет фар лизнул фасад дома, бросив тени в окна, чтобы сердце у неё подскочило к горлу. Выключил фары, но не заглушил двигатель. Оставался в машине, прислонившись к рулю, глядя в сторону второго этажа. Где-то там — её окно. Где-то там она замирает, как раненая лань, услышав шум приближения. — Смотри, милая, — пробормотал, прищурив тёмные глаза. — Смотри, как я близко. Я чувствовал, как напрягается воздух. Как будто тишина леса готова была порваться — от одного её взгляда, от одного моего движения. Я не собирался врываться. Пока нет. Сначала — показать себя. Подбросить ей страх под ребра. Или надежду. Пусть сама решает, что я: спасение или пуля в лоб. Сидел. Ждал. Жёг взглядом фасад. Пока она не появится. Пока не даст знак. А потом всё тронется с места.