Глава 16. Ядовитое молчание

Эвелин проснулась рано. Не от звука — от тишины. От той вязкой, глухой пустоты, в которой не было ни снов, ни отдыха. Просто провал. Лежала с открытыми глазами, уставившись в потолок. Чувствуя, как каждая мышца ноет от усталости, а сердце будто сжалось в кулак. Слёзы высохли ещё ночью. На щеках осталась только неприятная стянутость — как напоминание. В висках гудело. Горло саднило. Но хуже всего — ощущение собственной ничтожности. Словно весь мир видел, как она проиграла. Как сломалась. Она не помнила, как уснула. Кажется, просто вырубилась, сидя у кровати. Теперь спина болела, волосы сбились в беспорядке, пальцы дрожали, когда она потянулась к кувшину с водой. Сделала пару глотков, но вкус показался горьким. Как и всё остальное. Девушка медленно поднялась, заставляя себя двигаться. Умылась, переоделась в форму — резкие движения, машинальные. Глядя в зеркало, едва узнала себя. Тени под глазами, усталость в каждом жесте. В дверь постучали. — Рейнхарт, вас вызывает командир. Сейчас. Голос дежурного прозвучал коротко и чётко. Без эмоций. Но внутри всё обрушилось. Командир. Эрвин. Первые секунды Эвелин просто стояла, пытаясь заставить себя дышать. Потом кивнула, хотя знала, что солдат уже ушёл. «Конечно. Он узнал». Это была первая мысль. Не «зачем», не «о чём разговор» — именно эта. Узнал. Леви, наверное, рассказал. Конечно, рассказал. Как он мог не рассказать? Она вспомнила, как в первые дни службы шла по тому же коридору — тоже с тяжестью в груди, сжав кулаки. Тогда она думала, что Аккерман пожаловался после их ссоры. Но тот молчал. Не из сочувствия, не из милости — просто потому что не был тем, кто выносит конфликты за пределы комнаты. Не из тех, кто идёт к начальству, чтобы свалить ответственность. Это не в его стиле. И теперь Эвелин снова шла вперёд, разрываясь между страхом и уверенностью, что разведчик мог промолчать и на этот раз. Это было странное ощущение — она слишком хорошо начала угадывать его поступки. Слишком внимательно запоминала паузы, интонации, взгляды. Слишком хорошо понимала, что для него неприемлемо. Это пугало. Потому что аристократка не знала, что делать с этим знанием. Солнечный свет пробивался сквозь окна, резал глаза. Воздух был свежим, но ей казался тяжёлым. Каждый шаг по деревянному полу отдавался в ушах. Снова этот путь. Поворот, знакомая дверь. Она выпрямилась, стараясь выглядеть спокойной. Постучала. Голос Эрвина прозвучал сразу: — Входите. Девушка вздохнула и вошла. Леви был там. Стоял у стены. Руки скрещены, лицо — каменное. И всё внутри оборвалось. Опустила глаза, затем снова подняла взгляд, готовясь. К чему угодно. Но не к тишине, что повисла в комнате — почти церковная. Даже тикание часов казалось слишком громким. Командир сидел за массивным письменным столом, уставленным аккуратными стопками документов. За окнами сияло утреннее солнце, его лучи ложились на пол длинными полосами, но не смягчали атмосферу. Эрвин не повышал голос, но в его взгляде застыла такая холодная сосредоточенность, что хотелось сжаться. Не было ни гнева, ни раздражения — только бесконечная, неподвижная серьёзность, за которой угадывался вес решения, уже принятого. — Садитесь, Рейнхарт. Нам нужно поговорить. Эвелин подчинилась, стараясь сесть ровно, не выдав напряжения в плечах. Стул оказался непривычно твёрдым, спина моментально отозвалась болью после ночи на полу. Девушка скользнула взглядом в сторону Леви — он не шевельнулся. Всё так же стоял, не опуская рук, не расслабляясь ни на миг. Как часовой. — Я помню, — начал Эрвин, голос его был ровным, но сдержанным, — как перед вылазкой за стены вы просили разрешения присоединиться к основной миссии. Тогда я отказал. Посчитал, что знаний и опыта недостаточно. Он сделал паузу, будто давая вес своим словам. — Сейчас есть шанс показать, на что вы способны. Девушка не двинулась. Только затаила дыхание. — На границе стены Сина живёт один мелкий аристократ. Ничем особенным не выделяется, потому и не попал в записи вашего отца, насколько мне известно. Но… — мужчина сложил пальцы перед собой, — подозревается, что через него более влиятельный аристократ отмывает деньги, на которые лоббирует инициативу о закрытии Разведкорпуса. Эвелин чуть нахмурилась. Угроза была реальной. И очень личной. — Мы не можем позволить этому продолжаться, — отчеканил Эрвин. — Ваша задача — проследить за ним. Узнать, так ли это. Найти подтверждение или опровержение. Любая информация важна. Если подозрения подтвердятся — нужно будет найти на него рычаг. Что-то, что заставит его замолчать или передумать. Быстро и эффективно. Девушка медленно кивнула, но затем прищурилась: — Разрешите уточнить, — спокойно произнесла Эвелин. — Я предполагаю, что решение связано с моим происхождением и знанием аристократической среды. Это так? Эрвин кивнул, не отводя взгляда. — Именно. Вы знаете их манеры, их язык. Умеете читать между строк. А ещё вызываете меньше подозрений, чем кто-либо из нас. Это делает вас ценным участником этой миссии. Он перевёл взгляд на Леви: — Вы пойдёте вдвоём. Аккерман — основная фигура. Вы — его прикрытие и помощь. Работать будете вместе. Тишина в комнате стала ощутимой. Эвелин не знала, что именно почувствовала: облегчение, что её не отстранили, или страх, что теперь вынуждена снова идти рядом с тем, кто сейчас не видит в ней союзника. С тем, кому нарушила границы. С тем, кому теперь должна доказать, что ещё чего-то стоит. Мозг лихорадочно перебирал варианты. Сказать, что не готова? Что есть кто-то более подходящий? Но каждый возможный довод рассыпался, даже не успев оформиться в слова. Ни один не был достаточно веским. Ни один не отменял главного — если сейчас откажется, это станет пятном, которое уже не сотрётся. Провести столько времени рядом с Леви... сейчас это казалось пыткой. После всего, что между ними произошло. После той ночи. После его взгляда, холодного, как клинок. Но Рейнхарт подняла подбородок. Сделала вдох — глубокий, ровный. Не потому что хотела. Потому что надо. Потому что разум говорил: держись. — Я поняла. Эрвин кивнул. — Леви погрузит вас в детали. Удачи. Аристократка поднялась. Медленно, без резких движений. Чувствовала, как под взглядом разведчика напрягается каждая мышца. Как будто в спину впивается не только внимание — приговор. Она вышла из кабинета первой. Дверь скрипнула, воздух в коридоре ударил в лицо неожиданной прохладой. И сразу за спиной — шаги. Точные. Знакомые. Аккерман. Парень не сказал ни слова. Просто шёл рядом, на полшага сзади. И в этом расстоянии было что-то нарочно подчёркнутое — как щит, поставленный между ними. Она чувствовала: он не простил. Не понял. Или понял слишком хорошо — и именно поэтому молчал. Эвелин не оборачивалась. Только шаг за шагом шла вперёд, зная, что эта миссия будет не просто испытанием. Это будет поле боя. Между ними. И с самими собой. Через пару минут, не меняя темпа шага, Леви резко сказал: — Подозреваемый — Алрик Хольц. Имя что-то говорит? Девушка нахмурилась, перебирая в уме фамилии, слышанные на балах и деловых ужинах отца. Но это имя было пустым. Без ассоциаций, без лица. — Нет. Никогда не слышала, — призналась, не пытаясь приукрасить. — Неудивительно. Он из тех, кто предпочитает оставаться в тени, — коротко отозвался мужчина. — Но деньги проходят через него. И, судя по всему, немалые. Леви замолчал. Эвелин почувствовала, как он смотрит вбок, словно взвешивая, говорить ли дальше. В итоге добавил: — Сборы. У тебя тридцать минут. Встретимся у конюшни. И не надевай форму разведки — меньше шума, меньше внимания. Аристократка уже собиралась кивнуть, но замерла. Повернулась на пол-шага, взгляд твёрдый: — Я не глупая. Догадываюсь, что в этом деле лучше не светиться. Разведчик склонил голову чуть набок. В его глазах вспыхнул тот самый холодный блеск, который она так хорошо запомнила. — Прости, что решил напомнить. Просто после последней «догадки» ты оказалась в моей комнате без разрешения. Слова резанули как стекло. Он даже не повысил голос, но в каждом слове чувствовалось: не забыл. И не простил. — Тогда, может, тебе стоит научиться закрывать двери, — отрезала она. Голос срывался, но девушка не дала ему дрогнуть. — Повторяешься. Тебе стоит научиться не лезть туда, где не ждут. Кивнул, будто ставя точку, и пошёл дальше. — И, Рейнхарт, — сказал он медленно, с нажимом, на секунду останавливаясь. — На этот раз ты будешь делать ровно то, что я скажу. Без самодеятельности. Без сюрпризов. Иначе не отвечаю за последствия. Эвелин не отвела взгляда. Не моргнула. Не дрогнула. Холод внутри поднялся к горлу, но голос звучал спокойно: — Я поняла. Тишина между ними зазвенела, как тугая струна. Мужчина кивнул. Ни тени смягчения. И пошёл дальше, не оглянувшись. А она осталась стоять посреди коридора, чувствуя, как ночные раны заново заныли под кожей. Словно кто-то сдёрнул повязку с ещё не затянувшейся раны — и воздух ударил по живому. Свежо. Слишком остро. *** Собралась быстро. Натянула светлую свободную рубашку, закатала рукава и оставила расстегнутыми верхние пуговицы — ткань дышала, не сковывала движений. Волосы убрала в небрежный пучок, лишь пара прядей выбивалась и щекотала щёку. На ногах — обтягивающие коричневые брюки и лёгкие, мягкие сапоги в тон, удобные для езды верхом. Через плечо — рюкзак с припасами, в руке — тёплый плащ на случай вечерней прохлады. Всё выглядело просто, но продуманно. Предупредила Петру и, бросив короткое «я вернусь», направилась к конюшням. Шаги были стремительными, но внутри что-то цепенело — не от страха, скорее от глухого, вязкого напряжения, которое не отпускало с самого утра. Леви уже ждал. Стоял у своего коня, спиной к ней, проверяя седло. Услышав шаги, обернулся — взгляд скользнул по девушке быстро, без выражения, но замер на долю секунды дольше, чем следовало. Рубашка, распущенные пряди, походная одежда без знаков различия — всё это он отметил мгновенно, как всегда. Но теперь во взгляде мелькнуло что-то ещё. Почти незаметное. Будто короткий сбой в системе. Он быстро отвернулся, как ни в чём не бывало, и снова проверил подпругу. Эвелин подошла к Шторму. Конь вскинул голову, узнал её и мягко ткнулся мордой в ладонь. Она улыбнулась — едва, почти механически — и провела рукой по его холке. — Тоже хочешь, чтобы всё это поскорее закончилось, да? — пробормотала тихо, скорее себе, чем ему. — Если закончила со сценами в духе «девушка и её верный скакун», — раздался позади ровный голос, — у нас нет времени на сантименты. Она медленно выпрямилась. Повернулась к парню, не торопясь, но с блеском в глазах, который едва скрывал раздражение: — Прости, капитан. Забыла, что у некоторых привязанности распространяются только на оружие и отчёты. Аккерман скользнул по ней взглядом — и ничего не ответил. Просто рывком вскочил в седло, двинулся вперёд. Даже не оглянулся. Аристократка вздохнула. Глубоко. Поднялась в седло и тронула Шторма следом. Слова казались ядовитыми, тон — уверенным, но внутри всё было по-другому. С каждой минутой, с каждым холодным взглядом Леви — росла не злость, а тишина. Тяжёлая, давящая. Та, что остаётся после недосказанного и боли. Некоторое время они ехали молча. Эвелин держалась чуть позади, наблюдая, как спина разведчика остаётся прямой, движения точны, будто в нём не было ни усталости, ни сомнений. Но именно это безупречное спокойствие раздражало сильнее всего. Каждый раз, когда Леви молчал, ей хотелось либо ударить, либо попросить прощения. Но ни то, ни другое было невозможным. Наконец, она поравнялась с парнем. Конь шёл шаг в шаг с его конём, копыта глухо били по земле. Эвелин украдкой посмотрела на мужчину. Не отреагировал. Взгляд был устремлён вперёд, губы сжаты в тугую линию. — Сколько нам ехать? — спросила, стараясь, чтобы голос прозвучал ровно, без напряжения. Он не повернул головы: — К вечеру будем на месте. Если, конечно, по дороге никто не решит устроить ещё один самовольный обыск. Рейнхарт стиснула зубы. Пальцы на поводьях дрогнули, но она не позволила себе отвести взгляд. — Всё ещё злишься? — спросила тихо, почти шёпотом, но достаточно громко, чтобы он услышал. Леви вскинул на неё быстрый взгляд, в котором не было ни гнева, ни раздражения. Только усталость и то самое отчуждение, от которого внутри будто ломалось что-то хрупкое. — Я делаю своё дело. Тебе стоит сосредоточиться на своём. — Отличный способ не отвечать, — выдохнула она. — Лучше, чем снова выяснять, кто кому что должен, — отрезал он. После этого ни один больше не заговорил. Только звук копыт, тишина полей и глухое напряжение, натянутое между ними, как струна, готовая лопнуть от одного неверного слова. Когда солнце поднялось высоко и начало жарить спины, Аккерман наконец подал голос: — Привал. Здесь. Место действительно оказалось удачным — небольшая роща, редкие деревья, тень, но достаточно обзорное, чтобы заметить приближение кого угодно. Он не сказал ни слова больше, только спешился и занялся конём. Эвелин последовала примеру. Молча достала сухпаёк, устроилась у дерева, не слишком далеко, но и не рядом с ним. Тишина тянулась сдавленно. Еда казалась безвкусной. Звуки леса не отвлекали — наоборот, будто подчёркивали эту глухую, раздражающую пустоту между ними. — Нам надо поговорить, — выдохнула наконец, не глядя на него. Парень не отреагировал сразу. Только потом, спокойно, не поднимая глаз: — О чём? О том, как ты вломилась в мою комнату? Или о том, как теперь должна мне помогать? Аристократка сжала кулаки, хотя больше всего ей хотелось сказать: «Я виновата». Но он не дал ей ни малейшего шанса. Опять. И боль внутри снова превратилась в злость. — Нет. О том, что мы теперь в одной команде. И если ты продолжишь игнорировать меня, мы оба провалим задание. — Я прекрасно справился бы и один, — отозвался разведчик, наконец посмотрев на неё. — Ты не незаменимая, Рейнхарт. Особенно после всего. — Отлично, — бросила она, поднимаясь. — Тогда и не рассчитывай на мою помощь. Сам иди к этому Хольцу, сам выпытывай у него всё. Посмотрим, как далеко зайдёшь. А я, поверь, тоже прекрасно справлюсь одна. Без командиров и без подначек. — Отлично, — голос Аккермана стал холоднее. — Только жаль, что ты даже не знаешь, где находится его поместье. Карта у меня. Координаты у меня. И план — у меня. — То есть, по-твоему, я бесполезна? Он встал, стряхнул пыль с брюк, подошёл ближе. — По-моему, ты — риск. И если бы не Эрвин, тебя бы здесь не было. — И всё же ты здесь. Со мной. Значит, не всё так просто. — Просто, — отрезал он. — Я выполняю приказ. И снова тишина. Такая, что в ушах звенело. Но теперь — с привкусом недосказанности и злости. Они находились на расстоянии пары шагов, как бойцы перед началом дуэли, и никто не собирался отступать первым. Эвелин скрестила руки на груди, глядя прямо на Аккермана: — Тогда дай мне всю вводную. Сама проверю, кто из нас справится лучше. Он прищурился, усмехнулся холодно: — Уверена, что справишься? — Уверена, что справлюсь лучше, если ты перестанешь дышать мне в затылок. Мгновение паузы. Затем Леви заговорил сухо, будто выдавая рапорт: — Алрик Хольц. Особняк на южной окраине Сины, ближе к западу. Часто выезжает в город — одна и та же маршрутная линия. У него есть служанка, которая закупает еду и отвозит письма. Есть подозрение, что он не читает половину из них, просто складывает в ящик. Мужчина смотрел ей в лицо, будто бросая вызов. Аристократка слушала молча, но с каждым словом её злость росла. — Благодарю за столь щедрую порцию информации, — произнесла она ядовито, отложила остатки сухпайка в сторону и резко поднялась. Мысленно Эвелин уже прикидывала маршрут, пытаясь сопоставить его с картой в своей голове. Южная окраина Сины, запад… Там было несколько поместий, но этот — Хольц — держался в тени. Это усложняло задачу, но не делало её невозможной. Она всё ещё могла справиться. Должна была. Пара быстрых шагов — подошла к Шторму, взлетела в седло без привычной грации. Не глядя на Леви, бросила: — Посмотрим, как тебе понравится, когда задание сорвётся не из-за меня, а из-за твоего упрямства. Развернула коня и ударила каблуками по бокам. Шторм унёс её прочь, как будто девушка пыталась вырваться не из леса — из самой себя. В воздухе осталась не пыль. Злость. Острая, жгучая и такая же бессильная. *** Леви смотрел ей вслед, как будто взглядом мог удержать или оттолкнуть. Чёртова девчонка. Руки сжимались в кулаки сами по себе. Аккерман знал, что увидел в её глазах утром. Не просто усталость. Следы слёз. Те, что она вытерла ещё до рассвета. Те, о которых не скажет ни слова, будто это ничего не значит. Видел, как она открывала рот, будто хотела сказать что-то — извиниться, может быть. Или объясниться. И снова замолкала. И он сам не дал ей даже шанса. Потому что знал: если услышит хоть одно слово сожаления — может сломаться. Если бы Эвелин хоть раз сказала, что ей больно — он бы, чёрт возьми, не знал, что делать. Не с ней. А с собой. Потому что, мать его, аристократка была права. Во всём. Он пустил её слишком близко. Позволил ей кидаться репликами, ворчать, выкладывать свои покупки на его чёртову кровать. Позволил остаться. Позволил быть. Дал место в своей тишине после вылазки. И, блять, стало легче. Разведчик не собирался, не планировал — просто разрешил остаться рядом в тот вечер, когда всё вокруг казалось серым и выжженным. И это странное, тихое присутствие не раздражало. Не мешало. Наоборот — будто заполнило собой пустоту. Не понимал, как именно, но дышать стало чуть проще. Это было неосторожно. Это было опасно. Это было... слишком. Теперь он смотрел, как Рейнхарт уезжает — одна, злая, упрямая. И вместо облегчения чувствовал, как грудную клетку сдавливает. Словно что-то хрустнуло внутри. Вместо спокойствия пришла мерзкая, давящая тишина. Липкая, как грязь под ногтями после боя. Аккерман оттолкнул это чувство, как отбрасывают всё ненужное перед битвой. Но оно не уходило. Сидело внутри, как заноза. Потому что девчонка могла и правда справиться сама. И потому что он, блять, не хотел, чтобы она уезжала одна. Сам себе объяснял всё тем, что это вопрос безопасности. Что ей нельзя одной соваться к Хольцу — слишком рискованно. Что если опять вляпается в какую-то чёртову глупость, ему снова придётся вытаскивать её из дерьма, снова рисковать собой. Твердил себе, что всё просто: лучше не отпускать — меньше шансов, что потом придётся спасать эту идиотку. Но это звучало как оправдание. Потому что где-то глубоко внутри, в том месте, где он привык быть честным хотя бы с собой, уже шевелилось сомнение.