Глава 15. Грань

Она снова здесь. Стоит у двери, будто сомневается, зайти или нет. Стоит ему выбросить её из головы — и вот девчонка снова перед глазами, как назло. Растрёпанная, словно вылезла из какой-то книжной норы. Очкастая, видимо, заставила копаться в бумагах. Леви быстро скользнул по ней взглядом: волосы сбились в беспорядок, воротник рубашки перекосился, словно её только что кто-то схватил. И щёку она измазала в пыли. Блять. Катастрофа. Он уже собирался отмахнуться, но это чёртово пятно раздражало. Руки дёрнулись сами собой, но он вовремя сжал их на груди. На миг представил, как её кожа ощущалась под его пальцами, если бы он стёр эту грёбаную грязь. Мягкая? Тёплая? Чушь. Он что, действительно собирался это сделать? Зачем? Глупость. Бессмысленная слабость. Разведчик резко отмахнулся от мысли, словно от назойливой мухи. Пусть девчонка сама разбирается. Но, похоже, она почувствовала его взгляд. Не отводя глаз, медленно вытерла щёку, словно проверяя, действительно ли там было что-то. И, конечно же, покраснела. Интересно, почему? — Что-то хотела, Рейнхарт? — спросил спокойно, а сам вдруг поймал себя на мысли, что стремится выбить из неё ещё одну реакцию, ещё одно смущённое движение. Бесит. Эвелин молча сжала пальцы на ткани, будто собиралась удержать ещё на миг, но затем резко вскинула голову, словно придавая себе уверенности. Протянула плащ, а губы дрогнули, прежде чем сорвались слова: — Просто... подумала, что ты захочешь его обратно. Голос ровный, почти бесцветный, но он заметил, как её плечи напряжённо замерли. Леви не ответил сразу. Просто взял плащ и позволил паузе затянуться — достаточно, чтобы она начала нервничать. Аккерман медленно приподнял бровь, чуть склонив голову набок: — Ждёшь, что я примерю его прямо сейчас? Прозвучало лениво, но внутри зашевелилось что-то странное. Он невольно сжал ткань в пальцах. Что-то было не так. Привычный запах его одежды смешался с чем-то иным: свежесть, лёгкий оттенок трав и чуть уловимый, едва сладковатый след, который напоминал остаток её духов — слишком лёгкий, чтобы быть навязчивым, но слишком явный, чтобы остаться незамеченным. Блять, кто вообще пользуется парфюмом в разведке? Сумасшедшая аристократка со своими повадками. Теперь этот запах въелся в ткань, и мужчина знал, что сразу не избавится от него. Стирать? Ткань ещё чистая, и смысла в этом нет. Но теперь каждый раз, надевая плащ, будет чувствовать её духи. Бред. Какая разница. Завтра выветрится и всё. Казалось, его секундной задумчивости хватило, чтобы Рейнхарт наконец собралась с мыслями. — Можно войти? — спросила, вскинув подбородок так, будто пыталась выглядеть увереннее, чем была на самом деле. — Неужели тебе было мало целой ночи на моём полу? — протянул он. — Решила, что здесь удобнее? Он ожидал раздражённой реакции, но вместо этого девушка только ухмыльнулась, наклоняя голову чуть набок. — Этот разговор не для чужих ушей, — произнесла она тише, но твёрдо. В её взгляде мелькнуло что-то упрямое, что-то, что уже начинало раздражать. Или, возможно, заинтересовывать — чёрт его разберёт. Аккерман медленно вздохнул, давая себе ещё секунду на раздумья, но всё же слегка отодвинулся в сторону, освобождая ей путь. — Только не говори, что пришла исповедоваться, — пробормотал он, закрывая за ней дверь. — Не думаю, что выдержу ещё один монолог о твоём благородном предназначении. *** Эвелин осторожно шагнула внутрь, прислушиваясь к тому, как дверь за спиной закрылась. Тихо. Слишком тихо. Будто этот разговор должен был случиться в абсолютной изоляции от всего мира. Леви не предложил сесть, но она и не рассчитывала. Просто стоял, его взгляд был тяжёлым, изучающим, но парень не спешил подгонять. Аристократка чувствовала, как в горле застрял ком, но отступать уже было поздно. — Это касается аномальных титанов, — произнесла, стараясь держать голос ровным. Аккерман не шелохнулся, но она заметила, как едва заметно дёрнулся мускул на его скуле. Девушка глубоко вдохнула. Понимала, что момент для разговора паршивый. День после вылазки — это всегда тяжело. Разведчики возвращаются, неся на плечах не только усталость, но и груз потерь. А Леви... знала, что он не спал. Ему сейчас явно было не до её догадок. Но медлить нельзя. Сколько раз уже видела, как любая зацепка, любая крупица информации растворялась в бюрократическом болоте? Пока ждёшь «подходящего момента», этот момент исчезает. Поэтому собралась, отбросила сомнения и быстро изложила суть — их находки с Ханджи, последовательность появления титанов, странное чувство, что за этим стоит чей-то умысел. Говорила чётко, без лишних эмоций, но чем дольше продолжала, тем сильнее ощущала, как воздух в комнате будто сгущается. Леви смотрел на неё молча, взгляд непроницаемый. Эвелин не могла понять, о чём он думает. Это было хуже всего. Парень не спросил, уверена ли она. Знал, что здесь нельзя быть уверенной — только наблюдать, собирать крупицы и строить догадки. И всё же что-то в его лице изменилось. Взгляд стал пристальнее, холоднее, будто за секунду он окинул в уме десятки возможных вариантов. — Странно, — произнёс после паузы. — Если они действительно двигались по определённой схеме, значит, кто-то знал, куда их направить. Эвелин напряглась. — Ты имеешь в виду… — Просто думаю, — перебил он. — Если это не случайность, значит, кто-то оставил след. Эвелин уже собиралась продолжить, но вдруг почувствовала, что он смотрит слишком долго. — Что? — спросила девушка. — Почему тебе так важно разобраться в этом? — Леви склонил голову чуть набок, но во взгляде не было привычного скепсиса. Изучал её, будто ждал ответа, который мог бы его действительно заинтересовать. Рейнхарт напряглась. — В память о матери, отчасти, — призналась после короткой паузы. — Учила меня состраданию, пыталась привить мне понимание того, что жизнь всех людей важна. Что нужно думать шире балов и пышных приёмов. Но дело не только в этом. Она сжала пальцы, будто удерживая себя от слишком резких эмоций. — Когда пала Стена Мария, меня это не коснулось, но беженцы... Их было слишком много, и ими никто не занимался. Однажды я забрела в один из плохих районов и встретила мальчишку. Его родители отправились восстанавливать стену, а это, по сути, значило, что их уже нет. Ему некуда было идти. К моменту, когда его нашла, он был совсем плох. Я пыталась помочь, но... — она сглотнула, вспоминая, как ледяные пальцы ребёнка сжимались вокруг её ладони, пока он терял последние силы. Тишина повисла в комнате, напряжённая, почти осязаемая. Леви не отвёл взгляда. Он не произнёс ни слова, не сделал ни одного резкого движения. Только взглянул на неё чуть дольше, чем нужно было, и медленно выдохнул. — Я ничего не смогла сделать. Она не знала, зачем говорит это ему. Может, потому, что в его взгляде не было жалости — только молчаливое понимание. — Тогда решила, что не позволю этому повториться, — добавила она тише. — Если в этом мире что-то не так, если правда скрыта — я хочу знать. И хочу изменить это. Аккерман молчал, но в его взгляде появилось что-то новое — будто пытался что-то разглядеть, но не был уверен, хочет ли видеть ответ. Он смотрел на девушку ещё мгновение, затем коротко выдохнул и отвёл взгляд. — ...Зря думаешь, будто можно пройти через это и не сломаться, — наконец произнёс он. Голос был хриплым, сдержанным. — Но, чёрт возьми, ты хотя бы понимаешь, зачем идёшь. Эвелин сжала кулаки, но не отступила. — Хочу пытаться. Он кивнул — коротко, почти неуловимо, но в этом жесте было больше, чем в сотне слов. Затем сказал тише: — Тогда не останавливайся. Даже когда начнёт казаться, что стало слишком тяжело. Аристократка кивнула, чувствуя, как в груди что-то сместилось — будто после долгого давления появилось крошечное пространство, в котором можно было дышать. Его слова не звучали как утешение, но почему-то дали больше сил, чем любые уверения в том, что «всё будет хорошо». Сердце забилось чуть чаще. Было ощущение, что она вот-вот пересечёт грань, после которой назад пути не будет. — Леви... — произнесла, чуть тише, чем собиралась. Почти неуверенно. Он поднял бровь, снова становясь тем же, знакомо-непроницаемым. — В королевской библиотеке. Во время бала. Ты что-то там нашёл? Разведчик слегка дёрнулся, как будто не ожидал, что она поднимет эту тему. Но потом лицо Леви снова застыло в маске привычного равнодушия. Он отвернулся, обдумывая ответ, но заговорил быстро: — Это не твоё дело. Совсем, Катастрофа. Эвелин нахмурилась, сделала шаг ближе. — Но ты что-то нашёл? — Я только посмотрел пару полок, — отрезал он. — Ничего, чего бы не знал Эрвин. И вообще, повторяю — не твоё дело. — Возможно, это касается титанов. Аномальных, — настаивала она. — Если ты что-то видел, это важно. Это может быть связано с тем, что мы нашли с Ханджи. Мы обязаны собрать все зацепки. Мужчина обернулся. Голос остался ровным, но в нём проступила жёсткость: — Даже если что-то нашёл, я не обязан обсуждать это с тобой. Такие вещи не передаются просто так. И уж точно не без согласования с Эрвином. Слова ударили больно, почти физически. Ей хотелось сказать ещё что-то. Доказать, что она не чужая, что может быть полезной. Но понимала: это не о ней лично. Речь не о неприязни. Не о презрении. А о доверии, которое она пока не заслужила. Пока. Она кивнула, медленно, сдержанно. — Я поняла, — тихо произнесла она. — Спасибо, что выслушал. Развернулась и пошла к двери, не дожидаясь, пока он скажет что-то ещё. И он не сказал. В спину ей — только тишина. Дверь за ней закрылась, и лишь тогда девушка позволила себе выдохнуть. В груди было тяжело от осознания: она пока ещё никто, чтобы ей доверяли такие вещи. Во время ужина Эвелин почти не притронулась к еде. Ложка то и дело замирала в руке, взгляд уплывал в пустоту. Похлёбка давно остыла, но аристократка только механически перемешивала её в тарелке. Разговор с Леви крутился в голове снова и снова: его слова, равнодушный тон, тишина в конце. Всё это било в одно и то же место — туда, где хранилась старая, почти забытая боль. Воспоминания всплывали без спроса. Отец, сидящий за длинным столом, читающий отчёты, не поднимая на неё глаз. Фраза, вырезанная в памяти, как клинком: «Ты не создана для серьёзных решений». Попытки доказать обратное. Его разочарованный взгляд. Она поклялась, что докажет обратное. Всем. В первую очередь себе. Но всё, что она увидела в глазах капитана — осторожность и холодная отстранённость. Не насмешку — хуже. Недоверие. — Подвинься, — проворчал кто-то рядом. Эвелин вздрогнула и обернулась. Оруо. Он уселся поблизости, поставил поднос с ужином, но вместо еды разглядывал её. — Ты как призрак. Это всё из-за вылазки? Или Леви опять довёл кого-то до нервного срыва своим очарованием? — Не твоё дело, — буркнула она, не поднимая глаз. — О, значит, точно он, — удовлетворённо кивнул Оруо. — Знаешь, ты уже почти на первом уровне: злость, подавление эмоций, игнорирование еды. Осталось только разбить тарелку и убежать в слезах. Тогда точно продвинешься в его списке лучших солдат. Девушка не сдержала тихую усмешку — короткую, почти болезненную, но всё-таки настоящую. — Спасибо за поддержку, как всегда, — пробормотала она, уткнувшись в еду. — Очень терапевтично. — Да не за что. Я, между прочим, мастер по части тяжёлых разговоров, — хмыкнул Оруо, но его взгляд всё же задержался дольше обычного. Мягче. Эвелин подняла глаза и на секунду всмотрелась внимательнее. Под привычной бравадой, под ухмылкой и напускной лёгкостью — разведчик выглядел уставшим. Что-то в его лице было не то. Может, взгляд. Может, осанка. Но точно — тень. Вылазка оставила след и на нём. — Ты тоже не особо сияешь, — произнесла негромко, будто между делом, делая вид, что занята своей тарелкой. — Не хочешь обсудить это, о великий мастер по тяжёлым разговорам? Оруо скосил на неё взгляд, притворно фыркнул: — Я? Да я, между прочим, сияю. Просто слегка в тени. Чтобы не ослепить остальных. — Ага. Особенно вот этим взглядом «я видел дерьмо и теперь сплю с открытыми глазами». Очень слепит. Он замер на секунду, а потом усмехнулся — чуть глуше, чем обычно: — Не всё ведь рассказывать сразу, да? — Нет. Но иногда неплохо знать, что кто-то рядом готов тебя поддержать. Аристократка снова посмотрела на солдата и только теперь заметила, как его пальцы непроизвольно сжались на воротнике. Быстро, на долю секунды — будто в нерешительности. Будто хотел сказать что-то ещё, но передумал. А потом он резко убрал руку, перехватил ложку и ткнул её в тарелку, словно переключая внимание. — Ладно, хватит разбирать себя по кускам, — проворчал он, вернув себе прежний тон. — А то скоро станешь мрачной как Леви. Ешь давай. Эвелин устало улыбнулась. Молчание между ними стало чуть легче. Тяжесть никуда не ушла, но теперь в ней было что-то общее. *** Всю следующую неделю Рейнхарт не покидали мысли об аномальных титанах и догадки о том, нашёл ли Леви в библиотеке что-то важное. Она вспоминала его взгляд, резкий ответ, ту паузу, что повисла между ними — не столько отказ, сколько глухая, непроницаемая стена. Тренировки разведчиков возобновились. День за днём она оттачивала стойку, движения, училась уклоняться. Физически становилась крепче. Но морально... с каждым днём было тяжелее. Мысли сжимались в голове, как пружина, и не отпускали. Эвелин возвращалась к их диалогу снова и снова, пытаясь прочитать между строк, найти скрытый смысл в интонации, в мимолётном взгляде. Словно в этой тишине между ними была спрятана подсказка, которую она упустила. Каждый вечер аристократка засыпала с ощущением, что вот-вот дотронется до истины, но просыпалась с пустотой. Последнего пазла всё ещё не хватало. Что он видел в библиотеке? Почему отреагировал именно так? Почему замолчал? На очередное утро солнце пробивалось в окно особенно ярко, будто насмешка. Эвелин лежала с открытыми глазами, уставившись в потолок, и в какой-то момент почувствовала — так больше нельзя. Её тело было слишком уставшим, чтобы продолжать просто ждать. А разум — слишком упрямым, чтобы отпустить. Она должна действовать. Сначала было просто чувство. Словно мысль ходила по кругу и не находила выхода. А потом... вспышка. Идея появилась внезапно. Без плана, без анализа. Пока Леви на утренней встрече капитанов — а он всегда там, без исключения — она проберётся в его комнату. Может, он взял с собой что-то из библиотеки. Книгу. Карту. Документ. Или просто сделал пометки, которые оставил на виду, решив, что никто не полезет в его личные вещи. Девушка не знала, чего именно искать — но всё внутри подсказывало, что хоть какой-то след должен остаться. Даже клочок бумаги мог помочь. Нехорошо? Да. Наверняка. Но разве она не перешла эту черту давно? Ещё тогда, когда украла документы из кабинета отца. Когда поставила «хочу знать» выше «так нельзя». А значит — действовать. Сейчас. Пока сердце не передумало, а голос совести не стал кричать слишком громко. Эвелин встала, быстро умылась, оделась и направилась к комнате Аккермана. Шаги по деревянному полу казались слишком громкими, сердце стучало в висках. Неуверенность нарастала с каждым пройденным поворотом, как и тяжесть в ногах. Её решимость, такая ясная в момент пробуждения, теперь начала таять, как иней под солнцем. «Что я делаю? Серьёзно?» — пронеслось в голове. Мысли набрасывались одна за другой: что если дверь заперта? Что если кто-то её увидит? А если Леви вернётся раньше? А если... она найдёт то, чего не хочет знать? «Просто дёрну за ручку. Убежусь, что закрыто. И всё. Развернусь и уйду. Это ведь не преступление». Но пальцы уже легли на холодный металл. Она сжала ручку и осторожно надавила вниз. Щёлк. Дверь поддалась. Рейнхарт замерла. Лёгкий скрип словно оглушил коридор. Она ожидала всего — но не этого. Леви не запер. Не запер. Это будто сбило ритм сердца. Она стояла, не двигаясь, чувствуя, как ладони вспотели, а в горле пересохло. «Он уверен, что никто не посмеет зайти. Или... не думает, что кто-то решится. Или просто забыл?» Последнее звучало неправдоподобно. Это не было похоже на капитана. Он не забывает, не оставляет пространство для случайностей. Эвелин шагнула внутрь, так тихо, как только могла. И всё будто затаилось. Казалось, сама комната знала: она не должна здесь быть. Воздух был другой — тише, плотнее, словно пропитан молчанием хозяина. Каждый шаг отдавался в ушах, каждое движение казалось нарушением чего-то личного. Огляделась. Раньше ей не доводилось разглядывать эту комнату так внимательно. Обычно всё, что она видела, — стол, стопки бумаг, кровать, шкаф. Но теперь взгляд замечал детали. Полки. На одной из них — книги, аккуратно выровненные по высоте, но не по цвету. Ни одной лишней вещи. Идеально чистая чашка, перевёрнутая вверх дном. Рядом с ней — нож, наточенный до зеркального блеска. Не на кухне, а тут, в комнате. Всегда под рукой. На крючке висел запасной плащ. Такой же, как тот, который она держала в руках всего несколько дней назад. Тот самый, в запах которого впиталось что-то личное, ускользающе знакомое. Стало неловко. Тяжело. Будто она не просто вошла в чужую комнату, а вторглась в чужую крепость. В голову закрался тихий голос: «Уходи. Ты не имеешь права». Но она заставила себя остаться. Всё это — ради правды. Ради разгадки. Ради памяти мальчишки, который умер у неё на руках. Она подошла к столу. Остановилась. Пальцы дрогнули, прежде чем коснуться ящика. Внутри что-то шевельнулось — не страх, нет. Стыд. Но поздно. Слишком поздно для сомнений. Эвелин потянула за ручку. Первый ящик. Аккуратные стопки бумаг. Строгие, ровные строки почерка — лаконичные пометки, даты, имена. Второй — карты, аккуратно свёрнутые и перевязанные ниткой. Она тронула одну, но не развернула, слишком новые. Третий — почти пуст. Четвёртый... там что-то не сходилось. Дно казалось чуть выше, чем должно быть. Она провела пальцем по краю. Был зазор. Только девушка собиралась приподнять тонкую деревянную вставку, как за спиной раздался скрип. Дверь. Обернулась слишком резко, и сердце ушло в пятки. Леви. Он стоял в дверях, взгляд — ледяной. Никакой удивлённости. Только тихая, медленная угроза в каждом шаге, что он делал. Парень закрыл дверь. Без лишних слов. Комната будто сузилась. Пространства стало меньше, воздух — гуще. Эвелин чувствовала, как холод пробирается по позвоночнику. Всё внутри хотело найти объяснение, оправдание — но всё звучало жалко. Смешно. Попалась. Это был факт. Разведчик остановился напротив, у самого стола. Смотрел прямо на неё. Ни словом, ни движением не спросил: «Что ты делаешь?» — но вопрос висел в воздухе между ними, острый, как лезвие. — Я… — начала Эвелин, но голос предательски дрогнул. — Это не то, что ты думаешь. Бровь Леви чуть приподнялась. Он не поверил. И не удивился. И это было хуже всего. Мужчина медленно сделал шаг — потом ещё. Тихо, выверенно. Подошёл вплотную, наклонился и поставил ладони на стол, по обе стороны от неё, словно замыкая пространство, не давая ни одного пути к отступлению. — Решила покопаться в моих вещах, Рейнхарт? — голос был тихим, почти ленивым, но в нём звучал холод, от которого пробегал озноб по коже. Аккерман смотрел сверху вниз, и этот взгляд не был яростным. Он был хуже. Холодным. Взвешивающим. Словно решал — что с ней делать. — Я просто... — она сглотнула, чувствуя, как горло сжимается. — Я искала что-то, что могло бы помочь. С аномальными титанами. Ты не говоришь... а вдруг ключ уже где-то рядом, и мы его просто не видим? Голос дрогнул, но она не опустила взгляд. Леви молчал. Только слегка склонил голову, как хищник, раздумывающий, стоит ли ему тратить силы на этот бой. — Ты вломилась в мою комнату, чтобы порыться в бумагах, которые, возможно, касаются секретной информации. Это не «вдруг», Рейнхарт. Это глупость. Или самоуверенность. А, может, и то, и другое. — Я не ради себя, — сорвалось слишком резко. — Это не про гордость. Просто... я не могла больше ждать. Я понимала, что ты что-то нашёл. Или догадался. И если это хоть как-то связано с тем, что мы нашли с Ханджи, мы обязаны это соединить. Это же важно, чёрт побери! Он выпрямился, медленно, не отводя взгляда. Пауза затянулась. В комнате было слышно только, как Эвелин пытается дышать ровно. — Тебе вообще в голову приходило, что ты вломилась не просто в мою комнату, а в моё личное пространство? — проговорил тихо, но в голосе дрожал металл. — Это не архив. Не штаб. Не лаборатория. Это моё. Аристократка сжалась, но отступать не собиралась. Гнев начал подниматься из груди, как лавина. — Ты злишься? Отлично. Потому что я тоже злюсь, — бросила она, прищурившись. — Не запер дверь, а теперь удивляешься, что кто-то вошёл? Может, стоило вспомнить, как сам мне читал лекцию по этому поводу? Он нахмурился, но она уже не могла остановиться. — Когда я только попала в разведку, ты вломился ко мне утром. Я спала в одной сорочке. И ты сказал: «Надо быть осторожнее. Запирай двери». А теперь... теперь, выходит, правила действуют только в одну сторону? Леви на миг замер. Его челюсть напряжённо сжалась. — Это не одно и то же, — бросил он. — Конечно, не одно. Я была новенькая, а ты — капитан, которому всё можно? — Я пытался тебя защитить, чёрт побери, — процедил он. — А теперь ты своими руками ставишь под угрозу всё, чего добилась. Из-за чего? Из-за беспочвенных догадок? Эвелин шагнула ближе, глаза сверкнули. — Это не беспочвенные догадки. Это важнее, чем твоё дурацкое упрямство. Мы с Ханджи нашли кое-что важное, и я хотела это связать с тем, что ты, возможно, узнал. Но нет. Он вскинул руку, остановив её. Говорил резко, отрывисто: — А ты подумай, почему я ничего не сказал. Потому что всю чёртову неделю я добивался разрешения от Эрвина. Потому что информация засекречена. Потому что я хотел сделать всё правильно. Молчание. — Но, конечно, тебе было не в терпёж, — он снова посмотрел на неё. В голосе — усталость, злость и что-то, похожее на разочарование. — Ты решила, что можешь ворваться и просто забрать ответы. Как будто тебе кто-то их должен. Рейнхарт сжала кулаки. — Я не думала, что ты доверишь мне что-то важное. Потому и не ждала. — Голос дрожал, но не от страха. — Именно поэтому я решила найти ответы сама. Хоть что-то понять. Леви не сразу ответил. Но в его глазах вспыхнул гнев — не буря, нет. Холодный, яркий, как клинок. Он говорил не громко, но каждое слово било в упор: — Тогда не притворяйся, будто надеялась. Ты знала, на что шла. Нарушила границы, вторглась туда, куда не имела права. И теперь хочешь, чтобы я делал вид, что это нормально? — Знаю, что не имела права. Но я бы сделала это снова. Если есть шанс, хоть маленький, найти зацепку — я не отступлю. — Не отступишь? — голос Аккермана прозвучал глухо, сдержанно. Он не двигался с места. Всё тело будто застыло. Он был ближе, чем допустимо. Ближе, чем ей хотелось признавать. Она стояла, задрав подбородок, упрямо встречая его взгляд. Горло сжималось, но она не отводила глаз. Его дыхание было совсем рядом, напряжение между ними — будто натянутый трос. Стоило дёрнуться — и он порвётся. — Ты не понимаешь, во что лезешь, — продолжил он, медленно, каждым словом как ударом. — Это не просто бумаги. Это может стоить людям жизней. Мне. Тебе. — Я не выдержу ещё одной ночи, когда ты сидишь в темноте и тишине один, будто никого не осталось, — вырвалось у неё. Голос сорвался, слишком громко, слишком резко. Девушка даже сама не ожидала, насколько это будет звучать честно. — Не выдержу смотреть, как Петра больше не улыбается. Не выдержу ещё одного солдата, которого мы больше не увидим. Я просто… не могу. Она сглотнула. — И если у нас есть хоть малейший шанс изменить хоть что-то — я за него ухвачусь. Даже если ты меня потом ненавидеть будешь. Он замер. Лицо почти не изменилось, но в глазах вспыхнуло что-то болезненное. Но когда он заговорил, голос был всё тем же — низким, жёстким, будто слова сдерживались через силу. — Тогда, может, тебе не стоило идти в разведку. Потому что такое тут постоянно. На секунду оба замерли. Сердце стучало глухо, как набат. Хотелось ударить — или, что хуже, расплакаться. Но она стояла. Не отводила взгляд. — Может, ты не такой холодный, как стараешься казаться, — прошептала аристократка. — И именно это тебя злит. Не я. Не то, что я здесь. А то, что ты вообще позволил кому-то приблизиться. Леви медленно поднял глаза. Они встретились взглядами, и напряжение стало почти невыносимым. Словно в комнате стало меньше кислорода. — А ты, — произнёс он глухо, сдержанно, — не такая особенная, как тебе хочется думать. И если ты правда хочешь здесь остаться, тебе придётся это усвоить. Быстро. Он развернулся, отойдя от стола. Резко. Будто сорвётся, если останется рядом ещё хоть мгновение. Плечи напряжены, руки сжаты в кулаки. Он замер на секунду у двери и, не оборачиваясь, бросил: — Уходи, Рейнхарт. Эвелин сделала шаг, но не к двери. Осталась стоять, чувствуя, как в груди копится что-то обжигающее, тянущее изнутри. И когда заговорила, прозвучала хрипло, но ясно: — Знаешь, ты прав. Я не особенная. И, может, не заслужила ни доверия, ни места здесь. Но я хотя бы пытаюсь. По-своему. Пусть глупо. Пусть не так, как надо. Но это лучше, чем просто молчать и смотреть, как всё разваливается. Разведчик не ответил. Не пошевелился. Только будто стал ещё жёстче. — Можешь ненавидеть меня. Можешь считать идиоткой. Но жить, делая вид, что меня всё устраивает, я не умею. Она выдохнула. — Прости. Развернулась и вышла. Шла по коридору, стараясь держаться ровно. Спина прямая, но с каждым шагом что-то внутри сжималось, ломалось. Ноги наливались ватой. Дверь в её комнату захлопнулась с глухим щелчком, и Эвелин больше не сдержалась. Рухнула на пол, спиной к кровати. Не плакала сразу. Просто сидела, сжав пальцы в кулаки, пытаясь дышать. Ком в горле не проходил. Сердце будто било в рёбра. И когда слёзы всё-таки прорвались — это был не тихий плач. Это был слом. Беззвучный, сдержанный, но глубокий. Слёзы текли по щекам, не встречая сопротивления. Она зарылась лицом в колени, дрожала — не от страха. От усталости. Знала, что была не права. Знала, что нельзя было так врываться. Что вторглась. Что предала доверие, которое только-только начинало расти. Но внутри было пусто, больно и неотвратимо тяжело. Потому что всё, что Эвелин делала, всё, к чему стремилась, — это не про титанов. Не про амбиции. Это про то, чтобы не сойти с ума от бессилия. И сейчас она осталась наедине с собой. С этой болью. С этим провалом. И с тихим, но отчаянным желанием, чтобы хоть кто-то понял, почему она так поступила. Хоть кто-то.