Глава 19. Не отпустить

Леви Аккерман нёс её на руках. Он нашёл её. Забрал. Вырвал из-под чужих рук, из воздуха, которым невозможно было дышать. Это был не просто побег — это был жест. Жест ярости. Жест власти. Жест, на который у неё самой не хватило бы сил. Сначала было пусто. Мозг Эвелин будто застрял между кадрами. Она видела. Чувствовала. Но не могла соединить это в осмысленную картину. Лицо Леви — слишком близко. Ритм его шагов — глухой, точный. Запах мыла, кожи. Всё знакомо. Слишком знакомо. И оттого нереально. А потом мысль: «Он держит меня на руках». Простая. Яркая. Почти безумная. За ней — вторая: «Он пришёл». Третья: «Он знал, где я». Они шли одна за другой, как капли на раскалённый металл. Шипели. Врезались. Стирали чужие руки, тени, голос Хольца. И приходило новое: «Я не одна». «Он не дал мне упасть». «Он держит». Мысли бились в висках, как крылья. Рвано, сбивчиво, вразнобой. Она понимала, что это всего лишь последствия. Стресс. Всё тело гудело, как после удара, хотя драться приходилось не ей. Её просто загнали в угол. И она не знала, что бы случилось, если бы Леви не пришёл. Точнее — знала. Вот что пугало больше всего. Хольц не сделал ничего необратимого. Один удар. Запугивание. Намёки. Но этого было достаточно, чтобы внутри всё свело. Потому что за этим могло быть другое. Могло быть хуже. Он мог. И девушка это чувствовала. Аристократка не шевелилась. Не потому что не могла, а потому что всё ещё держалась. Это была не слабость — попытка не дать себе рассыпаться раньше времени. Как будто шаг в сторону — и трещина пойдёт. Не по земле. По ней. Не руки Леви держали. Они прошли почти полгорода. Каменная мостовая сменилась пыльной улицей. Голоса стали тише. Звон колёс остался позади. Где-то хлопнула дверь, кто-то крикнул ребёнка по имени, но всё это было будто сквозь воду. Не здесь. Не с ней. Сознание начало проясняться медленно — как после лихорадки. Мысли уже не шептались, а формировались во фразы. Но чувства догоняли позже. Рейнхарт узнала маршрут. Могла отметить каждую деталь: лавка с кривой вывеской, стена, в которой торчит обломок кирпича. Они шли к постоялому двору. К тому самому, где она остановилась. Где у неё было убежище. Глупое слово. Просить, чтобы Аккерман отпустил, — не хотелось. Мысль об этом будто царапала изнутри. Слишком много всего между ними: ссора, гнев, его слова, её упрямство. Слишком много боли, чтобы сейчас просто взять и забыть. Но и слишком много было прожито за эти часы, чтобы продолжать держать дистанцию. Эвелин чувствовала, как её руки всё ещё лежат на его груди. Слышала, как он дышит — медленно, ровно. Сам он не смотрел на неё. Ни разу не опустил голову. Шёл прямо, упрямо, будто единственное, что сейчас имеет значение, — дойти. Не дать ей упасть. Ни слова. Ни лишнего движения. Только однажды — на очередном повороте — она почувствовала, как его рука чуть сильнее сжала её, будто кто-то прошёл слишком близко. Или будто он вспомнил, кого несёт. Девушка не могла решиться. Напрячься, отстраниться. Или остаться. Позволить себе эти пару шагов назад — в его сторону. Тело хотело спрятаться. Разум сопротивлялся. Всё внутри спорило, будто никто не мог принять решение. Но именно в этой нерешительности и родилось разрешение: ещё немного. Не навсегда. Не всерьёз. Просто — дать себе эти минуты. Не бороться. Не доказывать. Просто побыть в его руках. Эвелин разрешила себе выдохнуть. Не вслух. Внутри. Медленно. С затаённой дрожью. Не потому что стало легче, а потому что он держал. И, может быть, в эти несколько шагов она могла позволить себе быть не сильной. Просто — быть. Его запах — спокойный, тёплый, раздражающе привычный — теперь саднил, как старая рана, которую сорвали неосторожным движением. Потому что напоминал, как сильно она устала. Как хотелось спрятаться. Хоть на миг. Хоть немного. Хоть в нём. Прошло несколько минут. Аристократка не знала, сколько — потеряла счёт шагам, поворотам. Но в какой-то момент дыхание стало чуть ровнее. Мысли — чётче. Эвелин собралась. Медленно, будто пробираясь сквозь густой туман, вытащила из себя голос: — Можешь... поставить меня? Разведчик не ответил сразу. Только остановился и посмотрел сверху вниз — близко, слишком близко, так что она почувствовала дыхание на лице. Взгляд тяжёлый, изучающий, словно парень решал, можно ли доверить ей снова стоять на своих ногах. Ни слова — но весь он будто спрашивал: «Ты уверена?» Глаза скользнули по ней. Задержались на губе, на засохшей крови. Лицо Леви стало жёстче, как будто кто-то снова тронул чужими руками то, что ему не принадлежало. Но всё же опустил — аккуратно, медленно. Одна рука всё ещё держала, даже когда её ноги уже касались камня. — Держись крепче, а то опять придётся тебя подбирать, — пробормотал он ровно, саркастично. Но в голосе что-то дрогнуло — слишком мягко, слишком осторожно. Эвелин не ответила сразу. Перехватило дыхание, почувствовала, как подкашиваются колени — на миг. Но устояла. Подняла взгляд и, несмотря на всё внутри, смогла выдавить: — Мог бы и не подбирать. Голос был хриплым. Но в нём всё ещё оставалось упрямство — не ради сопротивления, ради баланса. Чтобы между ними снова возникло «что-то» — пусть даже в форме язвительности. Леви фыркнул — негромко, почти беззвучно. Но в этом звуке было больше, чем в словах. Он чуть наклонился ближе, чтобы ответить — ровно настолько, чтобы она почувствовала тепло его дыхания. — Ты сидела на полу. Посреди чужого дома. Вся дрожала, — короткая, натянутая пауза, — я бы сказал, у меня не было выбора. Они замолчали. Несколько шагов — просто рядом, не прикасаясь, но близко. И это близко казалось странным, жгучим, почти невыносимым. — Мы идём в сторону постоялого двора, — тихо сказала Рейнхарт почти утвердительно, — того, где я остановилась? Мужчина кивнул едва заметно. — Как ты узнал, где я?.. — вопрос сорвался прежде, чем она успела решить, стоит ли задавать. Леви бросил на неё взгляд сбоку — мельком, как будто заранее знал, что она спросит. Плечи едва заметно дёрнулись. — Катастрофы всегда оставляют след. Даже когда очень стараются быть незаметными. Сказал почти спокойно. Но за этой фразой — всё. Он знал, следил, искал, пришёл. И этого было достаточно, чтобы её дыхание снова сбилось. Пауза повисла между ними. Но на этот раз — не пугающая. Просто наполненная чем-то, что не нуждалось в словах. На горизонте показались знакомые очертания: каменная арка, кованые ворота, вывеска, покачивающаяся на ветру. Постоялый двор. Всё как утром — неприметный, аккуратный, с запахом сена и камня. Внутренний двор отбрасывал вытянутую тень, и тишина здесь казалась другой — не уличной, а домашней. Аккерман остановился. Скользнул по ней взглядом, будто проверяя, выдержит ли шаг. А потом коротко бросил: — Давай, веди, Рейнхарт. Девушка молча кивнула. Прошла вперёд, чувствуя на себе его взгляд. Дверь скрипнула тихо. Комната была такой же, как она её оставила: простая, чистая, с узкой кроватью и светом из окна, выходящего во двор. Внутри пахло деревом, пылью и остатками травяного настоя, оставленного на подоконнике. Прошла внутрь и, не раздумывая, опустилась на кровать. Неаккуратно — с тяжестью. Так садятся те, у кого не осталось сил играть в «всё в порядке». Провела ладонью по лицу, не поднимая головы. Леви остался на пороге. Оперся плечом о дверной косяк, взгляд скользнул по комнате. Быстро. Словно он не смотрел — оценивал. Проверял: окна, стены, расстояние до выхода. Привычка. Но в этом было что-то ещё. Как будто он хотел убедиться, что она действительно в безопасности. — Тебе нужно поесть, — сказал он. Эвелин не успела ответить. Губы только дрогнули — но парень уже развернулся и вышел. Она не встала. Не окликнула. Просто медленно, почти незаметно сжала пальцы в простыне. Дверь прикрылась тихо. Почти бесшумно. Но в этой тишине что-то щёлкнуло. Как будто в комнате исчез воздух. Или тепло. Рейнхарт сидела так несколько минут. Ничего не делая. Просто слушая, как кровь стучит в висках. Потом заставила себя вдохнуть. Медленно. И пошевелиться. Сначала пальцами. Потом руками, ногами. Проверить, что всё на месте. Что она всё ещё здесь. Всё ещё в своём теле. Ладонь легла на щеку. На плечо. На грудную клетку. Живая. Дышит. Почти не дрожит. И только когда пальцы коснулись губы — резкая боль. Сухая корка, сорванная нечаянным движением. Эвелин чуть поморщилась, инстинктивно отдёрнула руку. В этот момент дверь снова открылась. На пороге — Леви. В руках поднос. Хлеб, миска с бульоном, фляга с водой. Он ничего не сказал. Только застыл. Девушка тоже замерла. Пальцы всё ещё лежали на губе — слабо, почти не касаясь. Как будто прикосновение могло стереть воспоминание. Но оно не стиралось. Напротив — боль вернулась острее. Ранка открылась, тонкая струйка крови скользнула к подбородку. Аристократка тут же стёрла её тыльной стороной ладони. Аккерман смотрел в упор, не двигаясь. Его лицо сначала стало каменным. Потом — ещё жёстче. Как будто сдерживал не раздражение, а нечто куда глубже. В горле будто заклинило. Медленно выдохнул, прошёл вперёд, поставил поднос. Движение — ровное, точное. Но в каждом шаге ощущалась ярость. Не к ней. — Ешь, — сказал глухо, без интонации. И именно потому — так сильно. Эвелин приподнялась на локтях, прищурилась: — Ты... серьёзно пошёл за едой? Леви не усмехнулся. Лицо оставалось застывшим, будто вытесанным. Только глаза — острые, тёмные — выдали, что внутри не стихло ничего. — Не брошу же я тебя, чтобы вернуться и добить Хольца, — ответил он тихо. Слишком спокойно. Как у людей, которые с трудом сдерживаются. — Хотя... возможно, стоило бы. Разведчик отвёл взгляд резко. Как будто иначе бы сорвался. В челюсти ходила мышца. Руки были слишком напряжены. — Ешь, Рейнхарт. Потом поговорим. Он сел рядом. Медленно. Без звука. Кровать едва заметно прогнулась под его весом, но этого оказалось достаточно — всё пространство изменилось. Словно вся комната сдвинулась ближе к нему. Заполнилась им. Давлением. Тишиной. Невысказанным. Леви сидел прямо. Руки на бёдрах, взгляд — вперёд. Не на неё. Но не было сомнений — чувствует каждое движение. Каждую дрожь. Эвелин опустила глаза. Взяла ложку. Пальцы дрожали, как от холода. Первый глоток — обжигающий. Второй — ещё хуже. Но она продолжала механически. Потому что он сказал есть. С каждым новым глотком тепло начинало проникать внутрь. Не от еды — от самой возможности есть. Тело впервые за день позволило себе ослабить хватку. Расслабиться. И в этот момент — как всегда — пришли слёзы. Не рыдания. Не истерика. Слёзы просто текли. Тихо. Упрямо. По щекам, по шее. Горячие, почти невидимые. Она не вытирала их. Не смела. Потому что знала: если сейчас остановится — не сможет начать заново. Леви заметил. Взгляд всё же скользнул вбок. Медленно. Не с жалостью. С вниманием. Слишком пристальным, слишком тяжёлым. Он ничего не сказал. Не двинулся ближе. Только остался. Тёплый, напряжённый, как пружина, но — рядом. Молчание не давило. Оно удерживало. Как каркас. Как опора, на которую не облокачиваются — но знают: она есть. И этого было достаточно. Когда похлёбка была съедена, а слёзы остановились, Эвелин перевела взгляд на разведчика. Парень смотрел на неё — внимательно, хмуро, слишком долго. Будто теперь, когда она не дрожала от голода, можно было наконец изучить ущерб. Внешне — и внутри. — Переодевайся, Катастрофа, — сказал он сухо. — Нечего сидеть в этой грязи на чистой постели. Сказал ровно, даже лениво, но под этим — напряжение. Как проволока под натяжением. Как будто он не просто говорил, а выбивал её из ступора. — У меня нет смены, — ответила она. Голос — всё ещё хриплый, но уже не сломанный. Больше упрямства, чем страха. Леви медленно выдохнул, словно сдерживая раздражение. Плечи едва заметно дёрнулись. Взгляд метнулся к ней и обратно, как будто он пытался сосчитать до десяти. — Конечно, — пробормотал глухо. Мужчина провёл ладонью по лицу, устало, как человек, которому уже не хватало сил удивляться. — Раздевайся так. Эвелин резко выпрямилась, будто окатили ледяной водой. Грудь сдавило от раздражения, в висках закололо. Она смотрела на него так, словно он только что влепил ей пощёчину. Внутри всё вскипало — злость, усталость, унижение. И всё же — она была жива. Сильная. Пусть даже сейчас это казалось фарсом. — Прекрасно. И ты будешь смотреть? Он скосил на неё взгляд — устало, зло. — Я бы предпочёл не видеть тебя в одежде, в которой ты сидела на полу в доме Хольца. Эти слова повисли между ними, как удар по нерву. Внутри что-то хрустнуло. Рейнхарт замерла. Дыхание сбилось — не потому что не поняла, а потому что поняла слишком хорошо. Он не повысил голос. Но в этих словах звучало всё — и то, что Леви видел, как она сидит на полу, и то, что запомнил. И то, что это не даёт ему покоя. Не потому что выглядела жалко, а потому что она вообще была там. — Возьми одеяло, — добавил он уже тише, спокойно, устало. Но взгляд всё ещё горел. — Закутайся. Я отвернусь. А позже... найду тебе чистую одежду. Говорил как приказ. Но под ним — что-то другое. Что-то, что не давало ему дышать с тех пор, как он вошёл в ту комнату. Аристократка стиснула челюсть, хотела возразить — по привычке, по инерции. Воспитание, кровь, гордость — всё внутри кричало против. Так её не учили. Ни при каких обстоятельствах. Ни один уважающий себя человек, тем более девушка из семьи Рейнхарт, не сидит в одеяле перед мужчиной. Особенно — в таком положении. Особенно — перед ним. Сжала пальцы сильнее. Хотела выпрямиться, уколоть в ответ, укусить словами, спрятаться за сарказмом. Но не смогла. Воздух вдруг стал липким, как будто все воспоминания впились в кожу. Она ощутила тяжесть одежды, её чужую пропитанность. Хотела стряхнуть — но это уже было в ней. Не в ткани. В теле. — Хорошо, — выдохнула наконец. Тихо, резко. Не потому что сдалась, а потому что не было сил сражаться с этим всем сейчас — ни с ним, ни с собой. Леви встал, медленно, будто давая ей время. Повернулся к стене. Спина напряжённая. Руки в карманах. И всё равно — будто чувствовал её каждое движение. Эвелин медлила. Тело не слушалось. Сначала расстегнула рубашку — пуговицы дрожали под пальцами. Звук ткани в тишине показался громче, чем стоны боли. Дыхание сбивалось от каждого движения — не от холода, от осознания. Он здесь. В комнате. И знает, что она делает. Когда ткань соскользнула с плеч, девушка невольно вздрогнула. Перекинула через спинку стула. Затем — ремни, застёжки. Сапоги. Из одного вытянула плотно свёрнутые бумаги. Документы, которые успела спрятать перед встречей с Хольцем. Колени дрожали. Но она всё же дошла до тумбы, положила сверху. Не глядя. Не комментируя. Потом снова — ткань. Штанины. Тело протестовало, словно каждая мышца кричала, что это унижение. Но она делала. Потому что не могла больше носить на себе остатки этого дня. Одеяло оказалось тяжёлым. Закуталась резко, порывисто, как в броню. Только лицо осталось открытым. Волосы падали на щёки. Щека саднила. Губа ныла. Она не пыталась быть аккуратной. Просто села. Согнулась. Подтянула колени, обняла их, уткнулась подбородком. — Готово, — бросила. Голос — глухой. Ровный. И потому страшно честный. Ждала, что разведчик обернётся сразу. Но он дал ей ещё несколько секунд. Как будто знал: нужно успеть спрятать всё, что не должно быть видно. Затем повернулся. И застыл. Взгляд Леви упал на неё — резко, будто удар. Только лицо. Остальное скрыто одеялом. Как у раненого, которого спрятали от мира. Она сидела неподвижно. Только глаза смотрели — упрямо, в упор, как будто бросали вызов. Или просили. Или все сразу. Он не сразу двинулся. На секунду прикрыл глаза. Медленно подошёл. Каждое движение — под контролем. Сел рядом. Плотно. Плечом почти касаясь. Тепло от его тела ощущалось сквозь ткань. Эвелин не отодвинулась. — Лучше? — спросил негромко. Голос прозвучал почти мягко. Почти. Но за ним всё ещё стояла сталь. Аристократка не ответила сразу. Повернула голову — едва. Кивнула. Губы дрогнули. Но слова не пошли. Тишина опустилась между ними. Но это была не пауза. Это было напряжение. Глубокое, тянущее, почти физическое. Оно не давило — звенело. В каждом вдохе. В каждом взгляде. Эвелин молчала почти с минуту. Глотала остатки дрожи в пальцах, напряжение в животе, спутанные мысли. Но молчание больше не спасало — оно тянуло, пугало, разъедало. — Зачем ты пришёл? — спросила наконец. Тихо. Без нажима. Но каждое слово звенело. Он не сразу ответил. Мышца на скуле снова дёрнулась. Потом коротко: — А у меня был выбор? — голос глухой, спокойный, опасный. Аккерман не смотрел на неё. Но взгляд застыл на стене так, будто в ней была дверь, за которой он хотел исчезнуть или выдохнуть. — Когда я увидел, как ты, как дура, карабкаешься в дом Хольца... — он выдохнул носом, — было уже поздно злиться. Просто... нельзя было по-другому. Это была ты. Леви обернулся. Взгляд врезался в девушку — не жёстко, а прямо. Слишком прямо. — Не делай вид, будто не знала, что я пойду за тобой. Эвелин чуть отвела глаза. Пауза. Кивнула. Но потом сжала губы и, не поднимая головы, заговорила: — Я нашла документы. Внутри склада, под слоем опилок и среди ящиков. Все без подписей, без имён. Только указания, обрывки. Всё — через третьи руки. «Контакт подтверждён». «Груз доставлен». А ещё... — она вдохнула, качнула подбородком в сторону тумбочки, не решаясь смотреть прямо, — там. Посмотри сам. Он не двинулся. Только продолжал смотреть. Будто ждал, пока она договорит. — Там есть метка. Круг с точкой. Я раньше слышала, как один человек — связной отца — называл это сигналом. Только для своих. Рейнхарт подняла глаза. — Это перевалочный пункт. Не склад. И если я права... — губы дрогнули, — то в этом замешана военная полиция. Я нашла бумаги в доме Хольца. Один серый лист — плотный, с водяным знаком. Круг с точкой в центре. Там чётко: поставка пороха и металла под видом «ремонта», без сопровождения, с оплатой через счета семьи Хольца. Упоминается связной от Военной полиции. Имя — только инициалы. И.Ф. Замолчала. В горле встал ком. Но она выдержала. — Инициалы... — мужчина медленно выдохнул, — Эрвину передам. Он умеет связывать нити, даже если их почти не видно. Если фамилия хоть раз всплывала — найдёт. Аккерман встал. Подошёл к тумбочке, взял свёрток. Развернул. Круг с точкой. — Слышал про метку. Один из слуг в доме Алрика — год назад «внезапно уволился», — Леви произнёс это с явной насмешкой, — вчера я его выцепил в городе. Споил. Он заговорил намёками. Боялся. Но круг с точкой упомянул. Сказал: «Если видишь это — отворачивайся». Посмотрел на Эвелин. Тяжело. Долго. — Так что да. Это не просто отметка. Это знак. Что ты рядом с тем, что лучше не трогать. Пауза. Короткая. Звук пальцев, сжавшихся на краю бумаги. — Это не просто совпадение, Рейнхарт. Это — начало цепи. Тишина потянулась между ними, как натянутая нить. Ни один не двигался. Эвелин чувствовала, как под кожей снова зашевелилось всё то, что она так старательно загоняла внутрь: вина, обида, злость, желание объясниться. Слова стояли в горле, но девушка не знала, с чего начать. Как не спугнуть этот хрупкий момент, в котором он рядом, а не за стеной молчания. Но первым заговорил Леви. — Ты не имела права влезать в мою комнату, — сказал тихо, без ярости. Просто факт. — Не потому что я что-то скрываю. А потому что ты нарушила границу. Это вопрос уважения. Он не смотрел на неё. Говорил в пространство, ровно, будто взвешивал каждое слово, чтобы не дать сорваться. — Я не думаю, что тебе нельзя доверять. Если бы думал — ты бы не сидела здесь. Я хотел… — он чуть помедлил, — сделать это правильно. Согласовать с Эрвином. Показать всё, что у меня было. Чтобы потом звать тебя не в свою комнату, а на совещание. Чтобы не обсуждать теории шёпотом. А чтобы ты сидела за одним столом с ним и с Ханджи. Разведчик наконец повернул голову. Взгляд был усталым. Не уставшим от неё. Уставшим от всего. — Это не просто секреты, Рейнхарт. Это не записи на полке. Это вещи, за которые людей убивают. Ты хотела знать — и я понимаю. Но я хотел, чтобы ты знала по-другому. Без риска. Без страха. С моей подачи. Эвелин медленно выдохнула. Не ответила сразу. Что-то внутри неё сдвинулось — почти незаметно, но необратимо. До этого момента была уверена: он просто не верил. Держал дистанцию. Не считал её частью чего-то важного. А теперь… теперь всё выглядело иначе. Леви хотел защитить. Уберечь. Подвести к этому не как к случайной находке, а как к шагу вперёд. Впустить, но не сломать. И эта мысль — тяжёлая, обжигающая — застала врасплох. — Почему ты не сказал об этом тогда? — спросила наконец. Голос был тихим, не упрёком, не упрямством. Вопрос, за которым стояла боль. Аккерман посмотрел на неё. Взгляд был долгим, честным. И на этот раз — без стены. — Потому что если бы сказал, ты бы надеялась, — ответил. — А если бы в итоге мне отказали? — он замолчал, сжав челюсть. — Я не хотел давать тебе пустое. Или показывать, что держу у себя то, что тебе важно, и молчу. Мужчина отвёл глаза. Словно то, что он сказал, уже было слишком откровенно. — Это могло бы выглядеть как игра. А я не играю с такими вещами. Эвелин медлила. Тишина между ними снова натянулась. Девушка смотрела на свои руки — крепко сцепленные в замок, чтобы не дрожали. Потом подняла голову. Вдохнула — и только тогда заговорила: — Я знала, что была не права. Голос был тихим. Не ломким — ровным. Почти без эмоций. Но в этом «почти» чувствовалась борьба. — Знала, что нельзя было так. Что это твоя комната. Твоё пространство. И что доверие... — она сглотнула, — не строится так. Не удерживается. Замолчала, подбирая слова. Затем снова — спокойно, медленно: — Но тогда я не могла больше ждать. Это не про титанов. Не про гордость. Даже не про то, что я хотела что-то доказать. Это про бессилие. Про то, что я не могла больше сидеть, зная, что что-то происходит, а мы просто… живём дальше. Молча. Делая вид, что всё в порядке. Она чуть повернулась к нему. В голосе появилось больше воздуха — но и больше боли: — Я просто хотела знать. Хотела понять, чтобы не сойти с ума. Хоть за что-то зацепиться. Хоть на шаг стать ближе к тому, что мы пытаемся изменить. Потому что я не знаю, сколько солдат мы ещё потеряем. И сколько ночей ты проведёшь в тишине, делая вид, что тебя это не разрывает. Аккерман чуть дёрнулся. Почти незаметно. Как будто это было единственное, что он не хотел слышать вслух. Пауза. Она снова опустила глаза. — Я не прошу простить. И не прошу понять. Просто... мне жаль. За способ. Не за то, что искала. А за то, как. Голос дрогнул. Но Эвелин не позволила ему сломаться. Просто замолчала. И осталась сидеть — прямая, упрямая. И до ужаса честная. Леви посмотрел на неё. Долго. Словно искал трещину, слова, которые не добьют. Наконец тихо произнёс: — Знаешь, в чём твоя проблема? Она приподняла бровь — чуть. В глазах что-то вспыхнуло. — Только одна? Разведчик не ответил на шутку. Но угол губ дёрнулся — едва заметно. — Ты всё время несёшься вперёд. Даже когда уже не можешь стоять. Даже сейчас — сидишь здесь, кулаки сжаты, спина прямая, будто всё под контролем. Рейнхарт не выдержала и усмехнулась — горько. — А что мне остаётся? На секунду между ними пробежала тишина. А потом — мягкий, сухой звук: одеяло сползло с плеча. Аристократка вздрогнула, дёрнулась, схватила край, замоталась обратно, будто кто-то сорвал с неё щит. Щёки вспыхнули, глаза — тоже. — Ну прекрасно, — сдавленно пробормотала Эвелин. — Финальный акт: Рейнхарт в пледе и на нервах. Можно аплодировать стоя. Леви моргнул. Чуть качнул головой, будто не поверил. Угол его рта дёрнулся — почти усмешка, почти без лёгкости. — Не нужно храбриться, — сказал спокойно, но с нажимом. Она закатила глаза, чуть склонив голову в сторону: — А что, ты предпочитаешь истерику? — Я предпочитаю честность, — отрезал он. — А не театр одного зрителя. Потому что, да, я сижу здесь. И вижу, как ты трясёшься под этим одеялом, при этом старательно изображая, будто всё под контролем. Девушка дёрнулась, как будто хотела возразить, но не успела. — Шутки — это, конечно, мило. Особенно когда изо всех сил стараешься, чтобы не тряслись руки. Но, увы, они не работают. Не на меня. Леви посмотрел прямо в неё — долго, спокойно. Но в глазах — что-то острое. — Я тебя вижу, Рейнхарт. Всю. И именно поэтому ты сейчас не одна. Эвелин не ответила. Только смотрела в ответ. Несколько секунд — слишком долго. А потом выдохнула — неуверенно, почти тише, чем шепот: — Я не хотела, чтобы ты видел меня такой. Разведчик откинулся чуть назад — устало, но не отстранился. — А я не хотел, чтобы ты сидела в доме у Хольца и думала, что с этим справишься одна. Получилось так себе у нас обоих. Аристократка чуть усмехнулась сквозь дрожь. И тут же губы дрогнули. Он увидел, но не прокомментировал. — Ложись, — сказал вдруг тише, спокойно. — Я посижу. Пока не уснёшь. Она хотела что-то возразить, но не смогла и не захотела. Просто легла, поджав ноги, свернулась. А он остался рядом.