Глава 20. Оставаться

Он сидел на краю кровати, не двигаясь. В спине ныло, но Аккерман не обращал внимания. Эвелин дышала ровно, тихо. Не шевелилась. Только пальцы иногда сжимались в простыне, будто тело всё ещё не верило в безопасность. Леви смотрел — долго, спокойно. Не как мужчина, а как тот, кто несёт ответственность: за человека, за ошибку, за то, что не успел раньше. Не касался её. Не трогал даже взглядом — как в музее, где ценность в хрупкости. Но считал вдохи, замечал дрожь, которая постепенно исчезала. Ждал, пока дыхание станет настоящим сном, а не защитной реакцией. А сам — не мог дышать. Помнил, как открыл ту дверь, как в тишине скрипнула половица. И Рейнхарт сидела на полу, дрожала, а глаза... глаза были пустыми. Так смотрят не те, кто ждёт помощи, а те, кто уже решил, что её не будет. И он пришёл слишком поздно. Опоздал — и пусть не на день, но на тот момент, когда ещё можно было бы сказать «всё хорошо» и не соврать. Разведчик сидел рядом теперь — и это не отменяло ничего. Но это было всё, что он мог дать: прямую спину, тишину, ровное присутствие. Когда дыхание стало тише, мужчина наклонился ближе — не чтобы коснуться, а чтобы услышать, убедиться, зафиксировать, что девчонка спит. Он не знал, сколько у него есть времени. Хольц видел её лицо, знал, кто она. И даже если сейчас отмалчивался, это не значило, что так будет утром. Один слуга — одна записка — и всё посыпется. Следовало запутать следы, сбить направление. Пусть даже шанс маленький — достаточно, чтобы выиграть несколько часов. И главное — она должна проснуться, не чувствуя погони. Хоть раз. Леви выдохнул — коротко, как перед прыжком с крыши — и вышел, прикрыл дверь. Внизу, в таверне, было шумно и душно. Пьяные выкрики, звон кружек, скрип стульев. Воздух пах прелым сеном и вином. Аккерман спустился с верхнего этажа по скрипучей лестнице, задержался в дверном проёме, взгляд скользнул по залу — быстрый, цепкий, привычный. Он не спешил вмешиваться. Пока. У входа двое спорили с трактирщиком. Один, краснолицый, уже замахнулся кружкой — в зале послышался тревожный скрип стула. Леви подошёл быстро, но не суетясь. Когда кружка пошла вверх, поймал запястье мужчины в воздухе. Сила в его руке была неочевидной, но точной — как капкан. Пьянчуга попытался вырваться, но пальцы разведчика даже не дрогнули. — Поставь, — сказал он тихо, почти лениво, глядя в глаза. Тот колебался, тяжело дышал, но в этом взгляде не было ни страха, ни интереса — только абсолютная уверенность, что он победит. Мужчина сдался, поставил кружку обратно. — А теперь — на улицу. Быстро. Пока я не передумал. Трактирщик отшатнулся, за его спиной раздалось молчаливое одобрение. Второй собутыльник потянул первого за рукав, и оба выскользнули прочь. Леви остался стоять. Ровно. Ненадолго. Только пока шум шагов не стих за дверью. В зале снова стало тихо. Аккерман не обернулся. Просто остался стоять, пока трактирщик вытирал лужу со стойки. Мужчина не сразу заговорил. — Спасибо. Эти двое весь вечер… — начал он, но замолчал под тяжестью взгляда. — Мне нужно, чтобы кое-что исчезло, — сказал разведчик ровно. — Из книги постояльцев. Девушка из седьмой комнаты уехала днём. С родственником. Светловолосый. В форме. Он выложил пару серебряных монет на стойку. Затем — ещё одну. За тишину. — Почему? — трактирщик посмотрел на него с опаской. — Потому что, если кто-то будет задавать вопросы, лучше, чтобы у них не было совпадений. У вас уже не было неприятностей сегодня. Давайте, чтобы не было и завтра. Тот сглотнул. Кивнул. Почти с уважением. — Всё понял. Леви молча кивнул в ответ. Не благодарность — подтверждение. Следующим шагом стал курьер. Аккерман знал: Хольц не пошлёт ни слугу, ни чиновника. Он пошлёт мальчишку. Быстрого, неприметного. Из тех, кого не помнишь через минуту, если не знаешь, на что смотреть. Улицы были узкие, мокрые, с бледными лужами под фонарями. Камни скользили под сапогами, ветер гнал вниз запах дыма и сырости. Мужчина шагал быстро, сдержанно, как человек, который понимает: каждое его движение может стать поводом для чужих выводов. Он не знал имени, но знал ритм. Мальчишка должен был быть один, идти без шума, без сопровождения. И он знал район — второй переулок за таверной, возле конюшен. Там, где всегда крутились такие, как он. Торопливые, голодные, всегда в тени. Леви вышел из бокового прохода как раз в тот момент, когда один из мальчишек — тонкий, нервный, с торчащей сумкой через плечо — оглядывался по сторонам, будто ждал знак. В руке он сжимал узкий свёрток. Разведчик не пошёл сразу. Выждал. Дал сделать ещё пару шагов. Только потом шагнул из темноты и мягко, точно встал на его пути. — Стой. Голос был негромким, но твёрдым. Мальчишка вздрогнул. Попятился. Схватился за сумку, как за спасение. — Ты от Хольца? — коротко, без эмоций. — Я… я ничего не… — начал он, но глаза уже метались. Искал выход. Бесполезно. — Свёрток. Пауза. Курьер поколебался, затем протянул руку. Леви взял конверт, чуть сжал пальцами. Вес — лёгкий. Внутри — не деньги. Значит, сообщение. Он не открыл. Просто порвал. Бумага зашуршала, как сухой лист. — Передашь, что приказ отменили. Без деталей. Если спросят — скажи, что не ты решаешь. Тишина. Потом кивок. Резкий. И беглый взгляд — как у животного, почувствовавшего хищника. Мальчишка исчез в тени, не оборачиваясь. Леви остался. Дождался, пока улица снова не опустела. И пошёл дальше. В голове уже складывался список: ей нужна одежда. Чистая, удобная, неброская. Не платье. Не что-то «женское» в глазах местных. То, что не будет напоминать ей, где она была. Он вспомнил один дом — лавку сапожника с задним входом и пристройкой, где хозяйка иногда подрабатывала тем, что шила на заказ. Когда-то она спасла его от холода, выдав запасные штаны и тёплый плащ. Знал, что она не спросит лишнего. Дверь открылась после второго стука. Женщина в халате, с повязанными волосами, удивилась, но не испугалась. — Какой размер? — только и спросила она, когда Аккерман выложил серебро на прилавок и коротко описал, что нужно. Выбрал сам. Тёмная рубашка, свободная, из мягкого хлопка. Штаны — чуть грубее, но прочные, с удобной шнуровкой на поясе. Простая куртка без лишних деталей. Сапоги — новые, но уже размятые. Она проверила стельку, он — швы. Леви молча кивнул, когда всё было упаковано. Слов не потребовалось. Только взгляд. Только молчаливая сделка между теми, кто знает, что значит быть в дороге. Покупал не из жалости, а из принципа. Катастрофа не должна надевать на себя остатки этого дня. Ни одного следа. Аккерман шёл обратно, чувствуя, как тело медленно возвращается в холод. Ночь уже опустилась полностью — город замирал. Ветер тянул снизу, с сырой мостовой, и только шаги звучали чётко, размеренно. Он выиграл им немного времени. Подстраховался. Не заглушил угрозу, но сдвинул её подальше. Хольц теперь знал, что его видели, что за ним следят. А значит, на утро он будет не нападать, а думать. А они за это утро успеют уехать. Когда вернулся, в комнате было темно и тихо. Рейнхарт спала на боку. Лицо — чуть спокойнее. Подушка — чуть мокрая. Леви подошёл к тумбе, развернул аккуратно свёрток, выложил сложенные вещи: рубашку, штаны, куртку. Всё — тихо, без жестов, без слов. Потом сел на край кровати. Осторожно, чтобы не потревожить. Прислонился к стене, закинув одну ногу на другую. Его плечо коснулось стены. Камень был холодный. Но внутри — стало тише. И разведчик остался. Не потому, что хотел, а потому, что не мог уйти. *** Утро наступило рано — слишком мягкое, слишком тёплое для тревожных снов. Луч солнца пробрался сквозь тонкую занавеску и лёг на стену, подсветив в воздухе тонкие нити пыли. Они медленно крутились, будто всё ещё боялись нарушить тишину. Эвелин открыла глаза и сначала не поняла, где находится. Тело казалось чуть ватным — не от боли, скорее от усталости, которая наконец получила выход. Губа немного саднила, напоминая о вчерашнем, а под веками чувствовалась сухость после слёз. Но в целом ей было хорошо. Спокойно. Как будто внутри наконец всё замерло. Она пошевелилась — медленно, не спеша. Подняла голову с подушки и тут только заметила: у ног, прислонившись спиной к стене, сидел Леви. Голова опущена на плечо, руки скрещены, дыхание ровное. Он спал. Девушка смотрела на разведчика молча. Долго. Сначала — с удивлением. Потом — с чем-то ещё. Он остался. Всю ночь. Не ушёл, хотя мог бы. Мог бы оставить её. Но остался. Медленно приподнялась на локтях, окинула взглядом комнату. На тумбе — аккуратно сложенная одежда: чистая, свежая. Рубашка, штаны, куртка. Он успел. Где-то достал это посреди ночи, пока она спала. Пока он всё ещё был рядом. Сердце дрогнуло. Взгляд вернулся к Леви. Его лицо во сне казалось чуть мягче, чем обычно — усталое, но спокойное. Угол рта чуть опущен, брови расслаблены. В этот момент он выглядел... не моложе. Настоящим. Без брони. Без защиты. Эвелин не удержалась. Склонила голову набок, будто пытаясь разглядеть, что именно в нём всегда было таким непреклонным. Хотела понять. — Надеюсь, ты не собираешься рисовать мой портрет, — хрипло раздалось от стены. Она вздрогнула. Парень даже не открыл глаз, только чуть повернул голову. — Потому что ты смотришь так, будто пытаешься продать это лицо за деньги. Аристократка закатила глаза, но угол её губ дрогнул. — Кто вообще мог бы купить такое упрямое выражение лица, интересно? Он всё-таки открыл один глаз — узкий, колючий — и снова прикрыл его. — Поверь, были прецеденты. Эвелин фыркнула, но взгляд всё ещё не отпускал его лица. Даже когда отвернулась, что-то в ней осталось повернуто к нему. — Собирайся, Катастрофа, — сказал мужчина уже более внятно, голос чуть осипший после сна. Кивнул подбородком в сторону тумбы. — Одежда там. Примерь, если не хочешь снова ехать в том, в чём тебя подобрали. Он разжал руки, чуть потянулся, медленно повернул шею — позвонки хрустнули тихо, но отчётливо. — Я за едой. У тебя есть ровно столько времени, сколько нужно, чтобы переодеться. Не начинай устраивать показ мод, — пробормотал он на выходе, не оборачиваясь, но с едва заметной усмешкой. Дверь за ним прикрылась мягко. И в комнате на мгновение стало чуть тише. Но легче — не стало. Эвелин перевела взгляд на одежду. Пальцы медленно коснулись ткани — рубашка была тёплая на ощупь, мягкая, чистая. Штаны чуть грубее, но новые, без пятен, без чужих следов. Вздохнула, медленно, почти беззвучно. Этот свёрток говорил громче любых слов: он продумал. Искал ночью. И вернулся. Переодеваться было странно. Не страшно — просто... тихо. Буднично. Как будто не было ни того особняка, ни страха, ни ночи на грани. Каждое движение сопровождалось мыслями: Хольц не дурак. Если Леви остался здесь, значит — что-то предпринял. Но достаточно ли этого? Дадут ли им уехать? Она вдела руки в рукава, затянула шнур на поясе, поправила ворот. Рубашка чуть велика, но не мешает. Штаны сидят удобно, будто шились на неё. Она ощутила, как тело начинает возвращаться — гибкость, сила, контроль. И в этом — тоже была его помощь. Подошла к кувшину с водой, плеснула в ладони. Вода была холодной, но не резкой. Освежила. Прочистила мысли. Стало легче. Чуть-чуть. Но этого хватило, чтобы выпрямиться. Пальцы автоматически потянулись к волосам. Расплела. Ткани коснулись пряди — спутанные, упрямые. Эвелин вздохнула и попыталась аккуратно прочесать их пальцами — чуть болезненно, но терпимо. Потом быстрым движением собрала волосы в тугой хвост. Ладонь задержалась у шеи, будто хотелось удержать утро в тишине ещё на пару секунд. В этот момент дверь снова открылась. Леви стоял на пороге. В одной руке — поднос с завтраком: ломоть хлеба, пара варёных яиц, глиняная кружка с чем-то горячим. Простая еда — сытная, точная. Разведчик остановился. Взгляд скользнул по комнате и зацепился за неё. Точнее — за волосы. Его глаза на секунду задержались — не резко, не в упор, просто заметили. И эта секунда оказалась слишком долгой. Аристократка почувствовала, как щёки налились жаром. Раздражающе. Неуместно. Отвернулась чуть быстрее, чем хотела, мысленно выругав себя: ну почему сейчас? Почему от него — именно такая реакция? На лице Аккермана мелькнула едва заметная ухмылка. Он увидел, заметил. Но не прокомментировал. — Надеюсь, ты умеешь есть и одетой, — хмыкнул, закрывая за собой дверь, — а то я зря искал тебе штаны. — Вообще-то, вчера я тоже была в одежде, — парировала Эвелин, приподняв бровь, — или ты решил, что на мне был только аристократический нрав и гордость? Леви усмехнулся. — Проблема не в одежде. Проблема в том, что вчера ты пыталась ею компенсировать мозги. — Ага. А ты, как всегда, компенсировал сарказмом дефицит сна. Поставил поднос на стол и сел на кровать. Без излишних слов, просто подвинул к ней кружку. Эвелин взяла кусок хлеба, но взгляда не отводила. — В целом, — сказал уже спокойнее, — больше в этом городе нам делать нечего. Завтракаем, забираем лошадей и едем. — И что, — спросила девушка, сделав глоток, — никаких сюрпризов? Ты уверен, что Хольц не пошлёт кого-то следом? — Он будет думать, — коротко ответил Леви. — Мы дали ему повод. А значит, выиграли себе утро. Этого достаточно. Они ели в тишине. Не спешили, но не растягивали. Паузы между репликами были не глухими, а равными — как между двумя, кто уже знает, что их ждёт впереди, и молчит не от напряжения, а от готовности. Когда еда закончилась, Леви встал первым. Бросил взгляд в окно и кивнул: — Пора. Катастрофа. Пока кто-нибудь не передумал. Вышли из таверны, и прохладный утренний воздух сразу коснулся кожи — свежий, с запахом камня, влажной земли и чуть подсушенной травы. Город только просыпался. Где-то глухо хлопнула дверь, заскрипела телега. Небо над крышами светлело, наливаясь мягким янтарём. — Подготовь коня, — сказал разведчик, не глядя на неё. — Я догоню. Мой стоит у старой лавки, вон там, за углом. Эвелин кивнула и пошла к конюшне. Шаг за шагом, чувствуя, как напряжение уходит. Шторм — её опора. Конь фыркнул, когда она подошла, стукнул копытом, будто тоже хотел поскорее выбраться прочь. Проверила сбрую, затянула ремни, провела ладонью по загривку. Всё казалось привычным — и в этом была сила. Привычное значит надёжное. Осторожно села в седло, оглянулась через плечо. И увидела его. Аккерман шёл неспешно, но с уверенностью в каждом движении. На нём была чёрная, застёгнутая на все пуговицы рубашка, простые штаны, сапоги — всё будто не выделялось, но смотрелось слишком точно. Волосы чуть растрёпаны ветром. Солнечный свет, только-только появившийся из-за крыши, подсвечивал его профиль и тонкие пряди у висков. Эвелин поймала себя на том, что смотрит дольше, чем надо. «Чёрт». Щёки вспыхнули. — Засмотрелась? — раздался знакомый ленивый голос. — Могу задержаться на солнце, если хочешь полюбоваться ещё пару минут. — Только если хочешь поджариться, — парировала девушка, пряча глаза и делая вид, что поправляет стремена. Он быстро, чётко проверил сбрую у своего коня, запрыгнул в седло с лёгкостью, которая только злила, потому что не выглядела усилием. — Двигаемся, — бросил мужчина. — Пока Хольц всё ещё сомневается. Они выехали из двора галопом, один за другим, словно ночь за спиной действительно закончилась. За городской чертой воздух стал другим — живым, чистым. Простор разливался до горизонта, и впервые за много часов Эвелин почувствовала, как грудь не наполняется тревогой, а дышать стало легче. Она замедлила Шторма, подставила лицо ветру. Тот трепал волосы, бил в щёки, уносил тяжесть. На губе кольнуло — лёгкая боль, как напоминание. Но она всё равно улыбнулась. Слишком сильно хотелось снова жить. Леви скакал рядом. Боковым зрением заметил её выражение. Повернул голову, фыркнул: — Улыбка на лице, синяк на губе. Великолепная реклама нашей поездки. Думаешь, тебе кто-то поверит, что всё прошло гладко? — А может, это моя новая стратегия. Очаровать противника и ранить его честностью, — ответила она, не открывая глаз, продолжая ловить ветер кожей. — Или просто сойти за безумную. Меньше вопросов — больше свободы. — Ты удивишься, насколько работает именно этот метод, — парировала аристократка, вновь посмотрев на него. — Кстати. Ты действительно думаешь, что Хольц не попытается нас остановить? Аккерман не сразу ответил. Он чуть наклонился в седле, будто проверяя поводья, и только потом произнёс: — Он будет думать. Я дал ему причину для паузы. Никакой человек в здравом уме не бросается вперёд, когда не понимает, кто и откуда знает. — Значит, ты подбросил ему сомнение, — медленно сказала она. — Не угрозу, не страх. Сомнение. И теперь он сам не знает, кто из нас опаснее. Разведчик бросил на неё короткий взгляд. Почти одобрительный. — Начинаешь понимать, Рейнхарт. Она усмехнулась. — Я всегда понимала. Просто не всегда соглашалась. Скакали почти без слов. Шум копыт заглушал всё лишнее. Воздух с каждым километром становился легче — как будто чем дальше от дома Хольца, тем меньше оставалось пепла внутри. Делали пару коротких привалов: не ради отдыха, а чтобы дать лошадям передохнуть. Каждый раз Эвелин отмечала, как Леви первым соскальзывает с седла, как оценивает окрестности, двигается быстро, точно, будто даже короткая остановка — это шаг в тактике. Но с каждым часом становилось яснее: за ними никто не ехал. На одном из привалов она сидела на коряге, прихлёбывая воду из фляги. Шторм пасся рядом, откидывая уши на каждый резкий звук. Разведчик стоял чуть в стороне, спиной к ней, смотрел на дорогу — сосредоточенно, как будто та могла внезапно свернуть не туда. — Ты всегда так настороженно смотришь вперёд, когда всё идёт по плану? — бросила девушка, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Только когда план слишком подозрительно работает, — отозвался он, не поворачиваясь. — А я-то думала, ты просто не умеешь расслабляться. — Я умею. Просто не рядом с тобой. — Очаровательно. Прямо-таки поэма в четырёх словах. Можешь потом вышить на подушке. Мужчина всё же бросил взгляд через плечо. Бровь чуть дёрнулась. — У тебя будет возможность подарить её Ханджи. Она оценит. — Не сомневаюсь. Особенно если добавим наш маршрут и список повреждений. Он снова отвернулся. Но в этом движении не было раздражения. Скорее — скрытая усмешка. И лёгкое, едва ощутимое... принятие. Эвелин видела по тому, как сжались его плечи, а потом расслабились. И вдруг поняла — Аккерман не просто смотрит на дорогу. Он делает паузу. Дышит. Рядом с ней. К вечеру тени стали длиннее, а небо окрасилось в медный свет. На горизонте, среди серо-золотых полос, показались знакомые очертания стены Розы. Камень в закатных лучах будто светился изнутри, мягко, без угрозы. Это был не щит. Это был дом. Лошади сбавили шаг сами — как будто тоже узнали дорогу. Шум копыт стал тише, ровнее. За поворотом открылся вид на штаб: знакомые очертания зданий, строгие линии строений. В закатном свете всё выглядело мягче, почти тёплым — как будто даже камень отдохнул от напряжения. Эвелин замедлила шаг, смотрела вперёд. Вот он, штаб. Дом. Пункт отсчёта. И финиш, и старт одновременно. В груди стало тише. Как будто напряжение, сдерживаемое последние сутки, наконец разрешило себе отпустить. — Мы вернулись, — сказала она вполголоса. Не для него. Для себя. Леви кивнул. Его взгляд был направлен вперёд, но голос прозвучал твёрдо: — Теперь — доклад. Рейнхарт кивнула, и только внутри что-то качнулось: будто они действительно выжили. И теперь — снова в строю.