Глава 22. Право говорить

Эвелин не двинулась с места. Слова Леви повисли в воздухе — короткие, тяжёлые, как металлическая пластина, брошенная на стол. «Письмо. От отца». Этого было достаточно, чтобы внутри что-то сжалось, но внешне она осталась спокойной. Даже слишком. — Вот как, — сказала легко, почти беззаботно. — Ну что ж. Отличное завершение утра. Сначала ты выматываешь меня до состояния тряпки, потом — привет из дома. Баланс соблюдён. Она повернулась к нему лицом. Запыхавшаяся, с прилипшей к шее прядью волос, с раскрасневшимися щеками. Грудь всё ещё ходила неровно после тренировки, дыхание никак не хотело подчиняться разуму. Но взгляд был упрямым. Собранным. Леви смотрел на неё сверху вниз. Долго. Слишком долго для простого сообщения. — Не сейчас, — сказал он наконец. — Что — «не сейчас»? — Эвелин прищурилась. — Письмо не сейчас? Или отец подождёт, пока я приведу себя в порядок? — Ты приведёшь себя в порядок, — отрезал разведчик. — Потом пойдёшь к Эрвину. Рейнхарт усмехнулась. — Забавно слышать это от человека, который только что гонял меня по плацу так, будто я задолжала ему пару лет жизни. — Именно поэтому, — спокойно ответил Леви. — Ты сейчас не в состоянии трезво думать. А Смит не из тех, кто смягчает формулировки. Эвелин на секунду замолчала. Потом выпрямилась — насколько позволяли уставшие мышцы. — Я справлюсь, — сказала ровно. — Это всего лишь письмо. Не приговор. Мужчина не отвёл взгляда. Только челюсть чуть напряглась. — Ты всегда так говоришь, — бросил он. — А потом лезешь туда, где тебя запирают в комнатах без окон. — Ты сейчас читаешь мне нотации? — брови взлетели вверх. — Или это новый формат заботы? Сарказм с элементами контроля? Аристократка поймала его взгляд. Слишком точно. Слишком вовремя. — О, ясно, — она хмыкнула, устало, с раздражением, которое не успела спрятать. — То есть ты решил, что я сейчас развалюсь от письма. Отлично. Прямо после тренировки, когда я, по-твоему, особенно хрупкая. Она вскинула подбородок, глядя на Аккермана снизу вверх — дерзко, почти вызывающе. — Расслабься, капитан. Это не первый раз, когда мой отец пытается меня построить через бумажку. Я не рассыплюсь. И мне не нужно, чтобы меня от этого «берегли». Леви не ответил сразу. Взгляд у него изменился. Стал уже. Точнее. Челюсть дёрнулась, будто девушка попала куда-то слишком глубоко и слишком метко. Медленно втянул воздух, шагнул ближе — не резко, но так, что между ними почти не осталось расстояния. Тень от фигуры накрыла Эвелин целиком. Посмотрел сверху вниз. Долго. — Ты сейчас стоишь и еле дышишь, — произнёс тихо, без обычной колкости. — И ещё пытаешься мне доказать, что всё под контролем. Пауза. Взгляд парня скользнул к её губам, к следу усталости на лице, и снова вернулся к глазам. — И да, — добавил уже суше, жёстче, — мне не нужно, чтобы ты в таком состоянии шла к Эрвину и делала вид, что справляешься. Переоденься. Умойся. Приди в себя. Ещё полшага ближе. Голос ниже. — Это не забота. Это чтобы ты не выглядела так, будто тебя только что вытащили из-под лошади. Эвелин сжала губы. Потом тихо хмыкнула. — Вот оно что, — протянула она. — Боишься, что я опозорю твою репутацию? — Мою репутацию ты давно похоронила, — отрезал Аккерман. — Я думаю о своей нервной системе. Она улыбнулась — тонко, упрямо. — Тогда расслабься, капитан. Я не развалюсь от пары строк на бумаге. Сделала шаг в сторону, собираясь уйти, но прежде чем успела — разведчик окликнул: — Рейнхарт. Девушка обернулась. — Иди переоденься, — повторил он уже тише. — Это приказ. В голосе Леви не было мягкости. Но и привычной колкости — тоже. Эвелин посмотрела на него снизу вверх, прищурившись. Уголок губ дёрнулся. — Слушаюсь и повинуюсь, капитан, — протянула с ленивым ядом. — Не дай бог ещё решишь, что я не могу и пуговицы застегнуть без надзора. Аккерман остался стоять. Смотрел вслед, пока девчонка не скрылась за углом штаба. Челюсть снова напряглась. — Чёртова Катастрофа, — процедил он себе под нос. Потому что она поняла.

***

Эвелин остановилась перед дверью кабинета и только теперь позволила себе выдохнуть. Коридор был тихим, почти пустым. Где‑то далеко скрипнула дверь, но здесь, у массивной деревянной створки с табличкой командующего, воздух казался плотнее. Тяжелее. Она переоделась. Умылась. Привела волосы в порядок. Сделала всё, как сказал Леви. И это бесило сильнее всего. Потому что капитан оказался прав. Передышка была нужна. Эти несколько минут — чтобы дыхание выровнялось, чтобы руки перестали дрожать, чтобы злость улеглась и не вылезала наружу вместе со словами. Аристократка сжала пальцы в кулак. И всё равно внутри было неспокойно. Не из‑за письма даже. К этому она привыкла. А из‑за другого. Почему. Опять. Не ей. Почему письмо от отца снова лежит на столе у Эрвина Смита, а не у неё в руках. Это уже переставало быть совпадением и начинало походить на чью‑то молчаливую привычку — обсуждать её жизнь через других людей. Коротко постучала. — Войдите, — раздался знакомый ровный голос. Эвелин открыла дверь и шагнула внутрь. Эрвин сидел за столом так же, как всегда. Прямая спина, сцепленные пальцы, внимательный взгляд, который сразу поднялся на неё. Девушка закрыла дверь за собой и остановилась напротив стола. — Командир, — кивнула. Смит кивнул в ответ. — Рейнхарт. Рад видеть, что вы в состоянии стоять на ногах после тренировки Леви. — Да, — ответила сухо. — Он постарался. Пауза повисла между ними. Короткая. Натянутая. Эвелин посмотрела на край стола. На конверт. И вместе с этим — на себя. На то, как она стоит. Прямая спина, плечи собраны, подбородок чуть приподнят — жест, вбитый с детства. Так стояли на приёмах. Так слушали замечания. Так молчали, когда решение уже принято за тебя. Её взгляд стал жёстче. Она прекрасно понимала, как не должна сейчас говорить. Понимала, что по всем правилам ей следовало бы опустить глаза, принять тон, дождаться разрешения. Быть удобной. Корректной. Аристократичной. И ещё понимала другое. Если она сейчас промолчит — всё снова станет как дома. Решения будут приниматься без неё. Письма — читаться чужими. Воля — аккуратно складываться в папки и убираться с глаз. Эта мысль злила сильнее, чем сам конверт. — Скажите, командир, — произнесла девушка ровно, выверенно, как умела, но в голосе всё равно звякнуло то, чего раньше не было, — это теперь такая традиция? Письма от моего отца сначала приносить вам, а не мне? В кабинете стало тихо. Эрвин не изменился в лице. Только в глазах мелькнул интерес. Живой, внимательный. — Любопытный тон, — заметил он спокойно. — Я полагал, что такой чести удостаивается только Леви. Прищурилась. Сделала вдох. Короткий. Сдержанный. — Я просто хочу понять, — продолжила она, и теперь в словах слышалось уже не только раздражение, но и расчёт, — почему о том, что пишет мой отец, я узнаю не первой. Эвелин чувствовала грань. Знала, что балансирует на ней. Но впервые — сознательно. Смит откинулся на спинку кресла, не сводя с неё взгляда. — Потому что ваш отец пишет не дочери, — ответил мужчина. — Он пишет системе. А вы, Рейнхарт, пока ещё часть этой системы. Аристократка не отвела глаз. Внутри всё сжалось — знакомо, по‑старому. Почти как тогда, когда ей объясняли, что её желания — вторичны. — Всё равно это моё письмо, — сказала твёрдо. Не громко. Не резко. Но так, чтобы её услышали. — И вы его получите, — кивнул Эрвин. — Я лишь счёл нужным сначала понять, что именно в нём содержится. На случай, если содержание касается не только вас. Пауза. Его взгляд стал внимательнее. Точнее. — Знаете, что интересно? — добавил он. — Вы впервые говорите со мной так. Эвелин чуть дёрнула бровью. — Как — «так»? — Не как хорошая, умная девочка, — спокойно пояснил командир. — А как человек, который понимает, что если хочет, чтобы к нему прислушивались, нужно говорить самому. Она на секунду замерла. Это задело. Потому что попало точно. — Возможно, — выдохнула она, — мне надоело, что мою жизнь обсуждают через других людей. Здесь или дома — разницы всё меньше. Разведчик едва заметно кивнул. — Тогда вы на верном пути, Рейнхарт. Он подвинул конверт ближе к краю стола. — Ваше письмо. Эвелин не спешила. Взяла конверт двумя пальцами, аккуратно, почти демонстративно. Бумага была уже надрезана — тонкая линия по краю резанула взгляд. Брови едва заметно приподнялись. Не удивление. Отметка. Выпрямилась ещё сильнее, будто вспомнила о каждом уроке осанки разом. Спина прямая, плечи расправлены, подбородок — ровно настолько высоко, чтобы не выглядеть вызывающе. Чтобы не выдать, как внутри всё сжалось. Эрвин не торопил. Он наблюдал за ней внимательно — не отводя взгляда, не вмешиваясь, словно проверяя не письмо, а её саму. То, как держит руки. Как дышит. Как медлит лишнюю секунду, прежде чем развернуть лист. Бумага тихо шуршала. Первые строки были ровными. Холодными. Выверенными до запятой. Отец писал так, как говорил всегда — без лишних слов, без эмоций, будто обращался не к дочери, а к подчинённой. Он сообщал, что до него дошли слухи. Не уточнял, откуда именно — это было неважно. Важно было другое: знал. Эвелин читала, не меняясь в лице. Письмо было составлено безукоризненно. Вежливо. Почти заботливо. Отец писал так, как умел лучше всего — не запрещая и не приказывая. Лишь отмечал, что её имя стало слишком часто появляться рядом с делами, требующими особой осмотрительности. Что некоторые дома, некоторые фамилии и некоторые двери открываются не для тех, кто ещё может позволить себе ошибки. Что поспешные шаги редко прощаются — особенно тем, кого привыкли считать уязвимым. Он нигде не писал, что она поступила неправильно. Именно это злило сильнее всего. Между строк читалось другое. Не прямым текстом — намёком, расставленным с той самой точностью, которой он когда‑то учил её играть в шахматы. Ты не понимаешь, во что лезешь. Ты не видишь всей доски. И если ты оступишься — тебя не спасут ни имя, ни происхождение. Эти фразы не были написаны. Но она знала их наизусть. Пальцы непроизвольно сжали лист. Бумага едва заметно смялась — ровно настолько, чтобы это было недопустимо. Эвелин тут же разжала руку, будто поймала себя за запястье. — Присядьте, если хотите, — спокойно сказал Эрвин. Только тогда аристократка поняла, что всё это время стоит, словно на приёме, где нельзя ни пошевелиться, ни позволить себе слабость. Она кивнула и села, не отрывая взгляда от письма. Дочитала до конца. До подписи, выведенной тем же почерком, которым когда‑то подписывали её судьбу. Сложила лист. Аккуратно. Так, как складывают вещи, которые нельзя рвать — даже если очень хочется. Подняла глаза. — Он не запрещает, — произнесла она после паузы. — Он предупреждает. Эрвин кивнул. — А вы как это воспринимаете? Рейнхарт на секунду посмотрела на конверт. — Как напоминание, — сказала ровно. — Что мне по‑прежнему отводят роль той, кого нужно уберечь. Даже когда я сама готова платить цену. Она выпрямилась в кресле. — И да, отец прав. Это действительно опаснее, чем кажется. Но это не повод отступать.

***

Дверь за Эвелин закрылась негромко, почти почтительно. Смит остался сидеть, не меняя позы. Лишь когда шаги в коридоре стихли окончательно, он медленно откинулся на спинку массивного кресла и сцепил пальцы перед собой. Несколько секунд просто смотрел на пустое место напротив стола. Затем — едва заметно выдохнул. Она изменилась. Не резко. Не показательно. Не так, как это делают те, кто вдруг решает доказать свою значимость. Нет — изменения были тоньше. В выборе слов. В том, как девушка держала паузу. В том, что не отступила взглядом, даже когда было бы проще сделать шаг назад. Эрвин прищурился. Острый, холодный взгляд скользнул по столу — по конверту, по аккуратно сложенному письму, по тем местам, где минуту назад сидела она. Разведчик мысленно расставлял фигуры, как делал это всегда: спокойно, без эмоций, оценивая вес и ценность каждой. Эвелин Рейнхарт больше не была просто фамилией. Не была только дочерью влиятельного человека. И уж точно не была наивной девочкой, случайно оказавшейся рядом с опасными играми. Она начала видеть правила. И — что куда важнее — начала решать, какие из них стоит нарушить. Это делало её опасной. И ценной. Эрвин знал цену таким людям. Знал, как редко встречаются те, кто способен выдерживать давление системы и при этом не ломаться, не уходить в истерику и не прятаться за чужими спинами. Такие не рвутся к власти сразу — они просто однажды перестают её бояться. Мужчина чуть склонил голову набок. Если всё пойдёт правильно, из Эвелин можно будет сделать сильного игрока. Не пешку — фигуру, которая двигается сама. Возможно, даже ту, которую противник недооценит. Мысль была холодной. Расчётливой. Такой, какой и должна быть у командующего. Но где‑то под ней, глубже, почти незаметно, появилось другое чувство. Уважение. И — редкая для него вещь — осторожное, сдержанное тепло. Не потому что она была Рейнхарт. А потому что она вышла из кабинета не сломленной. И не отступившей. Эрвин снова выпрямился, возвращая лицу привычное выражение спокойной сосредоточенности. — Посмотрим, как далеко ты зайдёшь, — тихо произнёс в пустоту. На этот раз — без сомнения.

***

Остаток дня прошёл будто в тумане. Эвелин честно занималась тем, чем и должна была заниматься: присутствовала на занятиях, слушала разборы, делала пометки, задавала вопросы там, где это требовалось. Она двигалась по расписанию штаба, как по натянутой нити — от одной точки к другой, без сбоев, без опозданий. Со стороны всё выглядело правильно. Собранно. Но даже там, среди голосов инструкторов и скрипа скамеек, мысли упрямо возвращались к письму. К аккуратно сложенному листу. К интонации, которой там не было — и именно поэтому она слышалась слишком отчётливо. К вечеру усталость навалилась резко, без предупреждения. Не та, что после тренировки — мышечная, честная. А глухая, вязкая, когда тело вроде бы слушается, но внутри всё словно тянет вниз. За ужином девушка это тоже почувствовала. Не столько усталость — сколько странное ощущение неправильности. Ребята из отряда Леви вели себя… иначе. Слишком громко смеялись, слишком часто переглядывались, замолкали, стоило ей поднять голову, и тут же делали вид, что обсуждают что-то совершенно постороннее. Эрд был непривычно оживлён, Петра — подозрительно ласкова, даже Гюнтер пару раз поймал её взгляд и тут же отвёл его. Эвелин отметила это автоматически — как отмечают мелкие детали на приёмах, не придавая им значения вслух. Мысль скользнула где-то на краю сознания, но зацепиться за неё не было сил. Аристократка доела, поблагодарила и ушла, решив, что просто устала и начинает видеть лишнее. В комнату буквально ввалилась. Скинула форму, не заботясь о порядке, и переоделась в простую домашнюю одежду — мягкую рубаху с широкими рукавами и узкие штаны, плотно облегающие ноги. Волосы собрала наспех, скрутив их в небрежный пучок на затылке, из которого тут же выбились пряди. Без тени грации плюхнулась на кровать, раскинув руки, уставившись в потолок. Всего на минуту. Просто полежать. Просто не думать. Глухой, яростный стук в дверь разорвал тишину. Не осторожный. Не вежливый. А такой, будто кто-то пытался выбить её плечом. Эвелин дёрнулась и подскочила на кровати, сердце резко ухнуло вниз. — Чт… — вырвалось у неё, прежде чем она успела взять себя в руки. Стук повторился. Громче. Настойчивее. И вместе с ним — приглушённые голоса за дверью. Слишком много голосов. Рейнхарт нахмурилась и села, сбрасывая с себя остатки оцепенения. Подошла к двери и осторожно приоткрыла её — ровно настолько, чтобы заглянуть в коридор. Девушка даже не успела вдохнуть. Дверь распахнулась с таким размахом, будто в неё врезались всем телом. Эвелин отшатнулась назад, едва не споткнувшись, и в следующую секунду в комнату ввалилось слишком много людей сразу. Шум. Смех. Перебивающие друг друга голоса. — Быстро, давай, давай! — Я говорил, что надо было подождать! — Да кого ждать, уже вечер! Кто-то задел её плечом, кто-то проскочил мимо, кто-то хлопнул дверью и тут же прижался к ней спиной, будто она могла защитить от чего-то с той стороны. — Закрывай! — прошипел Оруо. — Если нас увидят, всё, пиши пропало. — Поздно, — бодро отозвался Гюнтер. — Нас уже слышно на полштаба. — Отлично, — мрачно добавил Эрд. — Умрём громко. Эвелин стояла посреди собственной комнаты, прижатая к стене, и пыталась понять, как за две секунды её тихий вечер превратился в это. — Стоп, — вырвалось у неё. — Подождите, вы что… — Тсс! — Петра уже была рядом, хватая её за запястье. — Не ори. Ради всего святого, не ори. — Почему? — машинально спросила Эвелин. — Потому что он рядом, — ответила Петра таким тоном, будто это всё объясняло. — Кто — он? — она моргнула. Оруо фыркнул, оглядываясь по сторонам: — Ну угадай с трёх раз. Темноволосый, злой, убивает взглядом. — Пока ещё не убивает, — поправил Гюнтер. — Пока не знает, — добавил Эрд. Никто по-прежнему не говорил, зачем они здесь. Кто-то уже двигал стул, кто-то без тени сомнений уселся на край её кровати, кто-то с деловитым видом водрузил на стол свёрток, как будто так и было задумано. Эвелин медленно повернула голову, глядя на это безобразие. — Вы… — она замолчала, выдохнула и попробовала снова. — Вы вообще понимаете, где находитесь? — У тебя, — тут же ответил Оруо. — Пока что, — добавила Петра с подозрительно довольной улыбкой. — Ладно, — наконец сказала Эвелин, подняв ладони, словно пытаясь остановить этот балаган. — Может, кто‑нибудь всё‑таки объяснит, что здесь происходит? Оруо тут же выпрямился, сложил руки за спиной и придал лицу выражение важное и сосредоточенное — настолько нарочито, что это выглядело почти карикатурно. — Если формулировать корректно, — начал он тоном, подозрительно напоминающим капитанский, — то мы имеем дело с инициативной формой неофициального внутриотрядного мероприятия, направленного на укрепление командного духа и признание новых обстоятельств. — Прекрати, — тут же перебила его Петра, закатив глаза. — Хватит корчить из себя Леви, у тебя даже взгляд не такой злой. — Я тренировался, — обиженно буркнул Оруо. — И всё равно не получилось, — фыркнула она. Пока они беззлобно переругивались, Гюнтер спокойно шагнул ближе к Эвелин. — Проще говоря, — сказал он ровно, — мы решили отметить то, что ты теперь официально тренируешься с капитаном. С нами. Он пожал плечами, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. — Это повод. — Очень веский, — тут же вставил Оруо, снова оживляясь. — Исторический, я бы сказал. — Замолчи уже, — синхронно сказали Петра и Гюнтер. В это время Эрд методично разворачивал свёрток на столе. Делал он это с каким‑то почти церемониальным спокойствием, словно всё происходящее вокруг было лишь фоном для действительно важного дела. Он аккуратно выложил хлеб — ещё тёплый, плотный, с хрустящей коркой. Затем — кусок сыра. Настоящего. Жёлтого. Явной роскоши по меркам штаба. Последним поставил на стол бутылку крепкой настойки без этикетки — той самой «стеновой», которую в разведке делали на зерне и травах: жгла она так, что язык немел уже после первого глотка. Эвелин моргнула. — Это… — она запнулась, коротко выдохнула. — Вы серьёзно? Эрд наконец поднял на неё взгляд. Уголок его губ дёрнулся — едва заметно, но с непонятным удовольствием. — Абсолютно. Аристократка медленно выдохнула. Несколько секунд она просто смотрела на стол — на хлеб, на сыр, на бутылку, — словно пыталась сопоставить это с реальностью. Потом подняла взгляд на лица вокруг. На Петру, сияющую так, будто это её сегодня приняли. На Гюнтера — спокойного, уверенного. На Оруо, который явно ждал реакции. Даже на Эрда, всё ещё молчаливого и довольного. Горло сжалось — неожиданно, глупо. Эвелин быстро моргнула, отвела взгляд к столу, будто проверяя, на месте ли всё ещё хлеб и бутылка. Она прочистила горло, собирая голос обратно, и сказала тише, чем собиралась: — Спасибо. Слишком просто. Слишком прямо. На секунду в комнате повисла неловкая пауза — короткая, почти незаметная, но её хватило. — Эй, стоп, — тут же отмахнулся Оруо. — Не начинай вот это. А то сейчас станет неловко и кто‑нибудь заплачет. — Да, — подхватила Петра, плюхаясь на пол и утаскивая Эвелин за собой. — Мы не для душевных разговоров сюда пришли. — И чтобы ты понимала, — добавил Гюнтер, устраиваясь на стуле, — Леви об этом не знает. — И не должен узнать, — сразу вставил Оруо. — Никогда, — уточнил Эрд. — Потому что если узнает, — Петра наклонилась ближе и заговорщицки понизила голос, — он нас всех убьёт. Медленно. С выражением. — Особенно тебя, — кивнул Оруо в сторону Эвелин. — За то, что позволила. — Тогда тем более спасибо, — усмехнулась она. Комната постепенно наполнялась шумом — тёплым, неровным, живым. Разговоры наслаивались друг на друга: о тренировках, о том, как Леви сегодня был особенно не в духе, о падениях, синяках и лишних кругах, которые никто не мог объяснить. — Я до сих пор уверен, что он это специально, — возмущался Оруо. — Смотрит на тебя и думает: «Ага. Ещё круг». — Капитан так на всех смотрит, — пожала плечами Петра. — Нет, — спокойно возразил Гюнтер. — На неё — чаще. Эвелин чуть приподняла бровь и посмотрела на разведчика. Уголок губ дёрнулся, и она не стала это прятать. — Если вдруг решишь повторить, — сказала с ехидной улыбкой, — могу подсказать, как добиться того же эффекта. Леви особенно ценит упрямство и лишние вопросы. — Я, пожалуй, воздержусь, — сухо отозвался Гюнтер после короткой паузы. — Моё чувство самосохранения пока сильнее амбиций. — Зря, — тут же встрял Оруо. — Зато будешь любимчиком. — Предпочитаю быть живым, — парировал Гюнтер. — Поэтому ты и пошёл в разведку? — невозмутимо уточнил Эрд, даже не поднимая взгляда от бутылки. Петра тихо хмыкнула — нервно, почти задушенно, — и в следующую секунду смешок сорвался уже у Оруо. Его подхватил Гюнтер, потом Эрд коротко выдохнул сквозь нос, и через мгновение смеялись уже все — негромко, но искренне, так, что комната будто стала теснее и теплее. Разговоры текли сами собой — перескакивали с одной темы на другую, путались, возвращались. Кто‑то спорил о том, сколько кругов Леви добавил «просто так», кто‑то вспоминал вылазку за стену и клялся, что в тот день ветер был против них лично. Петра рассказывала, как однажды Оруо перепутал команды, и тот яростно доказывал, что это была стратегическая импровизация. Эрд время от времени вставлял короткие, точные замечания, от которых спор неожиданно заканчивался. Когда разговор докатился до бутылки, выяснилось очевидное: стаканов у Эвелин не было. Девувшка оглядела стол, потом комнату, потом снова стол — словно стекло могло внезапно появиться из воздуха. — У меня… — начала и осеклась. — Ничего подходящего. — Тем лучше, — сразу заявил Оруо. — Значит, по очереди. По‑человечески. — По‑солдатски, — поправил Эрд. — По‑скотски, — фыркнула Петра. Оруо только закатил глаза и, не тратя времени на церемонии, выдернул пробку. Запах ударил мгновенно — тяжёлый, травяной, резкий. Не аромат. Не букет. Предупреждение. Оруо сделал глоток из горла. Большой. Лицо его на секунду перекосилось, он закашлялся, но тут же расплылся в довольной ухмылке. — Вот это разговор, — прохрипел разведчик. Бутылка пошла по кругу. Без пауз. Без бокалов на тонкой ножке. Эрд пил коротко, почти без выражения. Гюнтер — аккуратно, будто рассчитывал траекторию. Петра сморщилась, но не отдала бутылку раньше времени. Когда стекло коснулось ладони, Эвелин почувствовала, что держит его слишком бережно. Холодное. Тяжёлое. Запах не притворялся. Он не пытался понравиться. Совсем не то, что вина на приёмах — прозрачные, вежливые, с мягкой улыбкой и долгим послевкусием. Там всё было про видимость. Про правильный угол бокала. Про одобрительный кивок. Здесь — только горло и огонь. Аристократка замерла на секунду. Не из страха. Из привычки. Поймала на себе взгляды. Никто не подгонял. Никто не смеялся. И это почему‑то решило всё. Эвелин приподняла бутылку и сделала глоток прямо из горла. Настойка ударила резко. Обожгла язык, горло, грудь — как будто её проглотили вместе с пламенем. Рейнхарт дёрнулась, сжала губы, но не закашлялась. Только коротко втянула воздух через нос. — Ну? — невинно поинтересовался Оруо. Она медленно выдохнула. — Восхитительно, — ровно сказала Эвелин. — Почти как приёмы в столице. Смех снова прокатился по комнате. Шум стал гуще, слова — быстрее. Бутылка заметно полегчала, хлеб исчезал кусок за куском, сыр крошился на ладонях. Кто‑то уже сидел, прислонившись к стене, кто‑то лежал на полу, уставившись в потолок. Петра говорила громче обычного, Оруо размахивал руками, доказывая, что капитан на самом деле ценит его больше всех. Гюнтер лишь качал головой, но улыбка не сходила с его лица. Эвелин не заметила, в какой момент мир стал чуть мягче. Голоса зазвучали глубже, свет лампы — теплее. Она смеялась чаще, чем обычно, позволяла себе перебивать, касаться чужого плеча, не думая о дистанции. Щёки горели. Мысли текли медленнее, чем слова. — Всё, — тихо сказал Гюнтер, наблюдая за ней внимательнее остальных. — Хватит. — Ещё один, — возразила она слишком быстро и потянулась за бутылкой, но Петра аккуратно перехватила её руку. — Принцесса плывёт, — шепнула она Оруо. — Не плывёт, — возмутилась Эвелин. — Я прекрасно… прекрасно стою. Она действительно попыталась встать — и покачнулась. Эрд первым поднялся на ноги. — Нам пора, — сказал он коротко. — Да, пока нас не нашли, — кивнул Гюнтер, уже собирая со стола крошки и заворачивая остатки хлеба. Оруо вздохнул с явным сожалением, но всё же поднялся. Они двигались быстро, почти организованно — слишком шумно для конспирации, достаточно пьяно для дисциплины. Кто‑то задел стул, тот с глухим стуком упал; Оруо шикнул, Петра едва не рассмеялась снова, Гюнтер вполголоса выругался. Комната всё ещё жила, шумела, дышала теплом. Уйти не успели. Дверь распахнулась без стука — резко, сухо, как выстрел. В проёме стоял Леви. Высокий. Неподвижный. Идеально собранный, будто весь этот вечер существовал где‑то в другом мире. Рубашка застёгнута до последней пуговицы, ремни выровнены, тёмные волосы без единой выбившейся пряди. Он не сделал ни шага внутрь — и всё равно занял собой весь проём. Запах алкоголя повис в воздухе тяжёлым слоем. Аккерман вдохнул глубже. Его взгляд прошёлся по комнате медленно, без спешки: по крошкам на столе, по опрокинутому стулу, по бутылке, по щекам Эвелин, ещё пылающим от настойки. Ни одной резкой реакции. Только ледяная, сосредоточенная ярость. Шум оборвался. Просто исчез — будто его никогда и не существовало. Если бы взглядом можно было убивать, они бы не успели даже извиниться.