Глава 21. Становление

Они шли по коридору молча. Каменные плиты под ногами отдавали прохладой сквозь подошвы, а лампы на стенах бросали вытянутые тени. Эвелин украдкой скосила взгляд на Леви — тот шагал, не оборачиваясь, с привычной хищной грацией. Всё так же — непроницаемый. — Эрвин ещё в кабинете? — спросила она, стараясь, чтобы голос прозвучал ровно. — Эрвин всегда в кабинете, — отозвался Аккерман без паузы. — Думаю, он только притворяется, что умеет спать. Эвелин попыталась усмехнуться — губа тут же отозвалась болью. Остановились у двери. Леви коротко постучал и, не дождавшись ответа, открыл. Кабинет был таким же, как всегда, — но в полумраке он казался особенно внушительным. За столом, как и ожидалось, сидел Смит. Ровная осанка, взгляд, скользящий от пергамента к ним, — острый, внимательный. — Проходите, — сказал он спокойно. Разведчик без церемоний прошёл вперёд и опустился в кресло, будто это был не кабинет командующего, а его личная комната. Закинул ногу на ногу, сцепил пальцы на колене. Спокойствие в каждом движении. Эвелин же только после явного кивка Эрвина села напротив. Движения были аккуратными, как у тех, кто не хочет лишний раз нарушить порядок. Смит перевёл взгляд на неё. Глаза задержались на лице, на синяке на губе. Не спросил. Не среагировал вслух. Но взгляд стал тяжелее, точнее, и на секунду в нём мелькнуло нечто похожее на сожаление. Или злость. Аристократка выдержала этот взгляд, не опуская глаз. Знала, что он понял. И знала, что не скажет об этом ни слова — пока не будет подходящего момента. — Докладывайте, — наконец сказал Эрвин. Голос был, как и всегда, ровным, командным. Но теперь в нём звенела нота, которой не было прежде. Нота ожидания. И готовности действовать. Леви чуть подался вперёд, сцепив пальцы в замок. Говорил чётко, выверено — без пауз, без лишних слов. Изложил суть: что они нашли, какие имена фигурируют в списках, как отмывались деньги. Передал документы — аккуратно, как клинок в ножнах. Бумаги легли перед командующим, и воздух в кабинете стал плотнее. Когда Аккерман дошёл до момента, где Эвелин осталась с Хольцем один на один, тембр его голоса изменился. Не повысил тон, не сделал паузы — просто сказал холоднее, чем ледяная вода: — Он ударил её. И запер в комнате без окон. Тишина повисла мгновенно. Даже скрип кресла Рейнхарт прозвучал слишком громко, когда она едва заметно пошевелилась. Эрвин не сразу ответил. Только посмотрел на разведчика — и в этом взгляде мелькнуло нечто: краткая вспышка узнавания. Как будто он не удивился самой информации — удивился тому, как сказал об этом Леви. Мгновение — и выражение лица снова стало прежним. Каменным. — Понимаю, — сказал командир медленно. — Данные важные. Системные. Мы теперь знаем, как глубоко он проник. Он не добавил ни слова о случившемся. Только перелистнул пару страниц, вытянул один из листов. — Здесь фигурируют инициалы И.Ф., — произнёс спокойно. — Слишком общо, чтобы сразу утверждать. Но в памяти всплывают трое. Поднял глаза, глядя в никуда, будто прокручивал список в уме: — Первый — Ивар Фогель. Заместитель управляющего в логистическом управлении Военной полиции. Старый карьерист, без особых связей, но известен тем, что хорошо умеет «не видеть» лишнего. Пауза. — Второй — Исаак Фернер. Был в административном комитете по снабжению гарнизонов. Уволен пять лет назад. Формально — за халатность. Неофициально — исчез после допроса о связях с подпольными каналами. Мужчина задумался, словно прокручивая имя в голове. — И третий — Иоганн Франк. Младший брат известного министра. Долгое время не числился нигде, но его подписи встречались на паре документов. Эрвин замолчал и перевёл взгляд на Эвелин. Она почувствовала, как в животе закололо — лёгкое, почти незаметное напряжение. Мысль крутилась в голове, но озвучить её вслух означало взять на себя риск ошибиться. И всё же командующий смотрел именно на неё. Не на Леви. Не в стол. На неё. Рейнхарт знала, зачем. Знала, что он слышал, как она анализировала. Что именно этого и ждал. Выдохнула, коротко, как перед прыжком, и заговорила: — У всех троих был доступ к транспортировке или переписке. Значит, если метка стоит на документе о поставках, нам нужно искать того, кто мог не просто передать — а оформить, скрыть, распределить. Фогель — слишком на виду. Франк — политический балласт, его брат не даст ему мараться. А вот Фернер… он как раз исчез в нужный момент. И если его не убрали — он кому-то ещё нужен. Эрвин чуть кивнул. Одобрительно, но не с удивлением. Будто она подтвердила то, что он уже понял. — Именно, — сказал тихо. — По своим каналам узнаю, кто из них всё ещё дышит и с кем лучше не пересекаться напрямую. Вы нашли достаточно, чтобы открыть нужную дверь. Остальное — дело времени. Эвелин чуть наклонилась вперёд. — А если Хольц решит действовать? Он же понимает, что мы забрали документы. Эрвин посмотрел на неё. Впервые — чуть теплее. — Когда он поймёт, какой именно документ ты унесла из его дома — ему будет не до нас. Начнёт подчищать хвосты. Успокаивать тех, кто стоит за ним. Таких людей больше пугает не разоблачение — а гнев сверху. Мужчина откинулся на спинку кресла. — Так что ближайшие дни он будет занят спасением собственной шкуры. И это — наш шанс. — Милосердие сверху. Редкое явление, — тихо бросил Леви, поднимаясь. Голос звучал спокойно, но с привычной хрипотцой — как будто сарказм был встроен в манеру речи. Эрвин скользнул по нему взглядом, но не ответил. — Вы хорошо справились, — сказал наконец. — Отдохните. Эвелин чуть кивнула, но внутри что-то дрогнуло. Это было её первое настоящее задание. Первое признание. Смит не раздавал похвал зря — а сейчас сказал прямо. Она устала до ломоты в спине, но внутри будто теплее стало. Гордость и тихая радость затопили напряжение. Девушка выпрямилась чуть сильнее, удерживая спокойствие в голосе: — Спасибо за время, командир. — До завтра, Эрвин, — добавил Леви коротко, сухо. Как человек, который не нуждается в церемониях. Дверь за ними захлопнулась с сухим щелчком — не громко, но отчётливо, как точка после длинного разговора. Аристократка не сказала ни слова. Шаги были тихими, но внутри всё ещё гудело. Слова командующего отдавались эхом: «Вы хорошо справились». Простая фраза, но для неё звучала как знак. Как признание, которого не просила, но к которому шла слишком долго. Чуть впереди шёл Леви — быстро, уверенно, с прямой спиной и равнодушием, будто только что не обсуждалось дело, стоящее на грани государственной измены. Он не обернулся, не замедлил шаг. Только бросил через плечо: — Иди отдыхай, Катастрофа. Не делай вид, что ты ещё на что-то способна сегодня. Эвелин приподняла бровь. Улыбнулась, но слишком уж тонко. — Очаровательно, — пробормотала. — Вот утром ты хотя бы кормил, а теперь снова в режиме ледяного тирана. Ты в него по расписанию превращаешься, или это зависит от фазы луны? Аккерман не ответил. Только хмыкнул — едва заметно. И свернул в сторону лестницы, не бросив больше ни слова. — Приятного вечера, капитан, — театрально протянула она ему в спину. — Не задохнись от собственного высокомерия. Ответа не последовало. Только шаги, тающие вглубь коридора. Девушка покачала головой и развернулась к своей комнате. Дошла быстро, без колебаний. Закрыла за собой дверь и выдохнула. — Нет, ну правда, — пробормотала в пространство. — Он бы хотя бы на секунду попытался быть человеком. Не разведчиком. Не капитаном. Просто — человеком. Зашагала по комнате туда-сюда. Сарказм в ней кипел. — «Не делай вид, что ещё на что-то способна» — браво, Леви. И это после всего? После того, как ты сидел рядом и смотрел так, будто я — не просто Катастрофа, а хотя бы Катастрофа с лицом? Она скинула рубашку на стул, уселась на кровать и пробурчала: — Тиран. Стратег. Придурок. Почему ты не можешь просто… чёрт, сказать что-то нормальное? Усевшись с поджатыми ногами, она уставилась в пустоту комнаты. Но взгляд был живой. Злой. Упрямый. И, в глубине — слишком внимательный. Потому что, несмотря на злость, она всё ещё слышала: «иди отдыхай». И знала — Аккерман действительно хотел, чтобы она отдохнула. С минуту сидела молча. Потом взгляд скользнул по комнате — по знакомым стенам, стулу, подоконнику, сапогам, брошенным у кровати. Всё казалось прежним, но что-то изменилось. Она дома. По-настоящему. Не в платьях и приказах. Не в ожидании чужих шагов. А здесь, где никто не скажет «стоять» или «молчать». Аристократка не сразу поняла, что именно изменилось. Просто сидела в тишине и чувствовала, как в груди поднимается что-то густое, тяжёлое — не страх, нет. Больше похоже на отголосок чего-то старого и жгучего. Как будто внутри неё кто-то тихо разложил угли и только теперь начал раздувать пепел. Вспомнила, как Хольц закрывал дверь. Как подошёл. Как тронул её лицо. Эти детали всплывали не вспышками — вязко, будто просачивались сквозь стены. И в этой медленной, липкой мысли появилось новое ощущение — не паника, а холодный, хищный жар. Ярость. Не театральная, не показная. А та, что дышит глубоко, молча. Та, которая не требует крика — только действия. Пальцы сжались в кулак. Медленно. До побелевших костяшек. Он посмел. Коснулся. Запер. Говорил, как будто она — вещь. Как будто имел право. Но не имел. И не получит. Рейнхарт подняла взгляд, задержала его на собственной тени на стене. И впервые за долгое время эта тень показалась не тусклой, а цельной. Не ломкой. Справилась. С ним. С собой. И пусть не одна — но это был её выбор. И сила — тоже её. В комнате было тихо. Чересчур. Будто всё осталось прежним. Но внутри — что-то уже полыхало. *** Утро Эвелин началось с шума — дерзкого, настойчивого и абсолютно беззастенчивого. Кто-то буквально колошматил в дверь, отбивая бодрый, почти издевательский ритм, как барабанщик перед боем. — Встааааай! — раздалось за дверью весело. — Я знаю, что ты там! Я уже слышу, как ты проклинаешь моё имя! Аристократка, не открывая глаз, простонала: — Петра… Но было поздно. Едва она приоткрыла дверь, в комнату вихрем влетела сама виновница — растрёпанная, сияющая, заряженная, будто уже пробежала десять кругов по плацу и выпила ведро крепкого чая. Она с разбегу обняла Эвелин, сжав её так, что та едва удержалась на ногах. — Капитан Леви сказал! — закричала Петра прямо ей в ухо. — Леви сказал, что ты теперь всегда тренируешься с нашим отрядом! ПОСТОЯННО! Это же… это же… это просто! Я так рада! Она подпрыгнула на месте, закружила по комнате и тут же начала тараторить: — Я уже представляю, как мы вместе будем выматываться на этих тренировках, — тараторила Рал, сияя. — Ты же знаешь, Леви не щадит никого. Прямо вижу, как мы валимся на землю и смеёмся, потому что ноги больше не работают! Хотя… — она вдруг замерла, нахмурившись. — Ты же правда теперь с нами? Всегда? Эвелин открыла рот, но Петра не дала ей вставить ни слова. — Я так скучала, честно! Эти пару дней — пытка. А теперь ты с нами! Но, предупреждаю, если мы не переживём следующую тренировку, виню тебя. И Леви. Но сначала тебя! И вдруг замерла. Резко. Как будто кто-то вонзил в неё нож невидимой тревоги. — Эв… — тихо сказала она, глядя на губу подруги. — Это что? Голос изменился. С весёлого — на глухо испуганный. Она медленно шагнула ближе, всматриваясь в лицо Рейнхарт. В рану. В то, что раньше могло бы ускользнуть, но теперь нет. — Что случилось? Аристократка опустила глаза, выдохнула и чуть улыбнулась. Без фальши, но спокойно: — Просто задание. Просто неудачный момент. Я ударилась. Бывает. Пауза. Долгая. — Ты точно?.. — голос Петры дрогнул, но уже тише. Эвелин посмотрела на неё и на секунду заколебалась. Не потому что боялась рассказать. А потому что знала, что Рал — не та, кто сможет остаться в стороне. Скажи ей хоть что-то — и она будет рвать на себе форму, требуя включить её в следующее задание. И потом ещё будет винить себя, если что-то случится. Рейнхарт не хотела этого. Не после всего. И не с ней. — Точно, — сказала твёрже. — Всё в порядке, Петра. И я рада тебя видеть. Очень. Сказала это искренне — и только теперь осознала, как действительно скучала. По этой энергии, по голосу, который не спрашивал разрешения, чтобы ворваться в её день и закричать, что всё будет хорошо — даже если весь мир только что горел. Петра продолжала смотреть на неё, но уже мягче. Будто проверяла — не лицо, а дыхание. И убедившись, что оно ровное, отпустила взгляд. Эвелин приподняла бровь, чуть покачала головой и усмехнулась: — Подожди… он что, сам это предложил? Добровольно? Утром? Без угроз и приказов? — аристократка театрально прищурилась. — У него приступ альтруизма? Разведчица фыркнула, чуть не прыснув от смеха: — Леви и альтруизм в одном предложении. Кто-то точно перевернул реальность. — Или штаб, — девушка покачала головой. — Хотя нет, это он просто решил следить за мной поближе. Как за потенциальной угрозой безопасности. Петра расхохоталась: — Ага, с ежедневным докладом и специальной инструкцией по обращению. Обе рассмеялись — искренне, шумно. Смех разлился по комнате. Тёплый. Настоящий. И тревога ушла. — Но вообще у тебя есть ровно тридцать минут, — выпалила Петра, подскочив к двери. — Первая совместная тренировка, а мы ещё даже не завтракали! Двигайся, принцесса. Эвелин вздрогнула: — Сколько?! — Ты слышала! — Петра уже рылась в её вещах. — Быстрое умывание, идеальная укладка, взгляд «я выше этого всего» — всё как ты любишь. Вперёд! Девушка подскочила с кровати, метнулась к кувшину с водой. Весь процесс выглядел скорее как манёвры: резкие движения, короткие команды самой себе, зубы сжаты, брови сведены. Рал со смехом комментировала каждое её движение: — О, вижу — фаза «аристократия в бою» активирована. А теперь — шнуровка ботинок под музыку тревоги! Рейнхарт, не оборачиваясь: — Если я опоздаю и Леви даст нам круги по плацу, я обвиню тебя. Целиком. С энтузиазмом. — Зато с безупречной причёской, — хмыкнула разведчица. Они выбежали из комнаты почти одновременно, подхватив только самое нужное. Завтрак в столовой был скорее формальностью — несколько кусочков хлеба, яйца, кружка чего-то горячего. Разговоров почти не было: всё на автомате. — Бежим, — выдохнула Петра, глядя на часы. — Если Леви уже там, я официально объявляю его садистом. — Это мы и так знали, — буркнула аристократка, запрыгивая на ступеньку. Подруги свернули за угол и вышли на плац. На месте, как по часам, уже стоял Леви. В форме разведки. Коричневая куртка сидела как влитая, волосы аккуратные, осанка — как у человека, которому неведома усталость. Эвелин притормозила. Взгляд скользнул по нему — слишком чётко, слишком уверенно, слишком… идеально. «Твою ж…» — мысленно выругалась она. Он выглядел так, будто проснулся не как все нормальные люди, а вылез из инструктажа по идеальному внешнему виду. От него веяло холодной точностью, будто даже воздух вокруг старался не шуметь лишний раз. Девушка почувствовала укол раздражения. Ей вдруг захотелось нарушить этот его порядок — слегка, нарочно. Хоть бы волос сбить. Чтобы он, чёрт возьми, напоминал живого человека, а не бронзовую статую. Они с Петрой встали в строй. Остальной отряд — уже на месте: Оруо, Гюнтер, Эрд. Все поздоровались коротко, но с теплом, переглянулись с Эвелин как со своей. — Если что — делай, как я. Но не падай в обморок, ладно? — шепнула Петра подруге. Аккерман скользнул по ним взглядом. Бровь чуть дёрнулась, угол губ — почти насмешка. — Закончились девичьи посиделки? — сухо поинтересовался он. — Или мне подождать, пока вы все сплетни разберёте? — Уже да, капитан, — отозвалась Петра весело. — Вас не понизили, так что всё в порядке. Он не ответил сразу. Только слегка прищурился — так, как будто прикидывал: стоит ли вычитать из их жизни лишние минуты за дерзость. Потом угол его губ едва заметно дёрнулся. — Начали тренировку. По стандарту. Без фокусов. Темп оказался резким, чётким, как шаги самого Леви. Сначала — разминка: бег по кругу, ускорения, короткие остановки и резкие старты, от которых сбивалось дыхание. Потом — отработка уклонений, перекатов, разворотов в паре. Всё шло по накатанной, но с тем уровнем точности, который капитан требовал даже от дыхания. Эвелин старалась не отставать, но с первых минут стало ясно: её движения чуть медленнее, углы — мягче, реакция — с опозданием. Она запуталась в перекате, не успела сменить стойку, споткнулась на рывке. На третьем круге Леви подошёл. Не с упрёком. Не с раздражением. Просто коротко, без эмоций: — Стоп. Девушка остановилась, тяжело дыша. Горло саднило от частого дыхания, в висках стучало, будто кто-то долбил изнутри. Волосы прилипли к вискам, а руки слегка подрагивали от перенапряжения. Провела ладонью по лбу — влажной, дрожащей — и выпрямилась, хоть и на пару сантиметров меньше, чем хотела бы. Он посмотрел на неё точно, неотрывно, будто просчитывая движение скелета под кожей. — Вес назад. Центр — ниже. Ты двигаешься, как будто проверяешь, одобрят ли твой шаг. Здесь — не думают. Здесь — делают. Поняла? Она кивнула. Парень не ждал ответа — уже ушёл к следующему. Отряд не смеялся. Не переглядывался. Элд прошептал: «У всех так было». А Гюнтер добавил: «На пятом круге привыкаешь». Ни жалости. Ни насмешки. Просто факт. Принятие. И где-то посреди очередного повтора, когда Аккерман прошёл мимо и в двух словах скорректировал её шаг — «левее. позже» — она вдруг поймала себя на мысли: ей этого не хватало за последние дни. Простых движений. Команд. И взгляда, который видел не провал — а потенциал. — Переход на рукопашную, — коротко бросил капитан, когда последний круг закончился. — Разбейтесь по парам. Без самодеятельности. Петра уже тянулась к Эвелин, но Леви бросил: — Рейнхарт — со мной. Разведчица лишь виновато развела руками, отступая. Эвелин встала напротив мужчины, вытирая лоб тыльной стороной ладони. — И что, наши индивидуальные тренировки теперь отменяются? — спросила она, прищурившись. — Мы же теперь «в команде». Леви слегка приподнял бровь. — Нет. Недавние события показали, что тебе нужно больше, а не меньше. Отряд — это хорошо. Но ты не отряд. И общие тренировки не перекроют твою привычку срываться в одиночку. — Очаровательно, — протянула девушка с ядом. — Так ты, выходит, соизволил учить меня не только убегать, но ещё и атаковать? Что случилось? Милость с небес? Он сделал шаг вперёд, проверил её стойку взглядом. — Через пять минут ты поймёшь, что это не милость, а наказание, — ответил сухо. — За то, что попёрлась одна в дом Хольца. — Значит, это воспитательная мера? — Назови как хочешь. Мне без разницы, как ты это будешь проклинать. Главное — чтобы руками работала, а не языком. Аристократка хмыкнула, отступая на шаг. — Ну давай, капитан. Разведчик не двинулся сразу. Окинул её взглядом — от ног до плеч, оценивая стойку, осанку, дыхание. — Ты когда-нибудь кого-нибудь била по-настоящему? — спросил без тени насмешки, но с лёгкой настороженностью в голосе. — Только морально, — фыркнула Эвелин. — Значит, начнём с азов. Подошёл ближе и без лишних слов развернул её корпус, поправил положение рук. Кулак сжал своей рукой — медленно, твёрдо. — Так — нет. Большой палец не внутрь. Сломаешь. Вот. Крепко, но без зажима. Вес — на переднюю ногу. Удар идёт не от плеча, а от центра. Всей массой. Иначе — бесполезно. Леви показал движение сам: не быстро, но предельно чётко. Удар в воздух — и в нём была сила. Настоящая. — Теперь ты. Первое движение вышло корявым. Она сразу это поняла. Вес ушёл назад, удар получился мажущий, локоть задрался. — Стоп. — Аккерман поймал её руку, направил движение. — Вот так. Меньше силы — больше оси. Точка контакта — первые два пальца. Не вся кисть. Эвелин закусила губу, кивнула и снова повторила. Уже чуть лучше. — Не бойся угла. Твой кулак — это точка. Угол даёт силу. Поняла? — Примерно. — Значит, делай, пока станет понятно. Снова. И только после этого отступил назад и встал в стойку — с той самой точностью, от которой мороз по коже. Работали в темпе. Парень не давал ей пауз. Каждый раз — немного быстрее. Словно проверял, когда Эвелин начнёт злиться по-настоящему. Она начала. Примерно на пятом подходе. Ошиблась. Снова. Потом ещё. И ещё. И когда разведчик сказал: «Ты опять зашла слишком близко», — выдохнула сквозь зубы: — Ну прости, что я не телепат. Я ж не могу предугадать твои гениальные подсказки, — буркнула Эвелин, вытирая лоб. — Лучше гениальные подсказки, чем похоронная речь, — отрезал он. — Снова. В перерывах между подходами он бросал взгляды на отряд: — Эрд, ниже корпус. Гюнтер, ты поднимаешь плечи. Петру не пинай, Оруо, даже если хочется. — Я не пинал, — отозвался Оруо. — Она сама подставилась. — В том-то и проблема. Ты купился. Он снова повернулся к Эвелин. — Готова? — Нет. — Прекрасно. Именно в таком состоянии и работают лучше всего. И снова встал в стойку. У неё не получалось. Но в какой-то момент девушка уже не считала ошибки. Только двигалась. С яростью, с дыханием в рваном ритме, с желанием не уступить. Даже если снова промахнётся. Даже если чёртов тиран поймает её за руку. Даже если снова скажет: — Поздно. Но уже не бесполезно. А в груди — уже пульсировало. Ненависть к своей нерешительности. И отчаянное, нечёткое, но крепкое желание — стать лучше. Прямо сейчас. Прямо перед ним. Под конец тренировки Рейнхарт всерьёз задумалась, как бы лечь прямо здесь, на землю, и больше никогда не вставать. Влажная от пота рубашка липла к спине, руки дрожали, дыхание сбивалось. Гордость, титул, статус — всё это сейчас было ничтожным рядом с желанием упасть. Но Леви, разумеется, не дал такой роскоши. — Строй, — коротко бросил он. Отряд вытянулся в линию. Аристократка встала последней, спотыкаясь о собственные мысли. Покосилась на соседей. Все тоже были вымотаны: у Гюнтера рубашка прилипла к лопаткам, у Эрда мелко дёргалось веко, Петра тяжело дышала и держалась за бок. Но ни один не жаловался. Просто стояли. Как надо. Подруга повернулась к ней, улыбнулась и шепнула: — Живы. А это уже победа. Аккерман начал обход, как всегда — точно и быстро. — Эрд, левый шаг у тебя гуляет. Смотри на ось. Гюнтер, ты стал сбиваться на уклонах. Подбородок ниже. Оруо, ты не на дуэли. Меньше пауз, больше действий. Петра, ты снова держишь руки слишком высоко. Если так продолжишь, первый же удар выбьет тебе плечо. Не выёбывайся — работай. Каждое замечание — короткое, точное, по сути. И каждый кивал — без возражений. Он остановился перед Эвелин, посмотрел с секунду дольше, чем на остальных. — Поздно реагируешь на смену дистанции. Угол атаки всё ещё нестабилен. Но лучше, чем в начале. Намного. Девушка кивнула. Даже не попыталась ответить. Сил не было. — На сегодня всё. Рейнхарт — останься. Отряд начал расходиться. Петра успела коснуться её плеча: — Если он тебя убьёт, я расскажу Эрвину, что ты была героиней. Аристократка усмехнулась, выдохнула и кивнула. Проводила отряд взглядом и обернулась к Леви. — Ты не можешь прожить и часа без меня, да? Сначала совместная тренировка, теперь задержаться… — она вскинула бровь, — Прямо зависимость, капитан. Он наклонился чуть ближе. Совсем чуть. — Может, я просто хочу убедиться, что ты не свернёшь себе шею, пока завязываешь шнурки. Кто знает, на что ты ещё способна. Она покраснела. Молниеносно. И тут же отвернулась, будто поправляя волосы. — Ты хотел что-то сказать? Или просто испытываешь мою выносливость? Леви выпрямился, лицо стало серьёзнее. — Зайди к Эрвину. Он хотел тебя видеть. До тренировки я с ним говорил. Кажется, пришло письмо. От твоего отца.